Выбор евы

Несмотря на проведённую вместе ночь, Маринетт не могла не заметить, что Адриан теперь смотрел на неё иначе. Этому взгляду было сложно дать точное определение, но холодные мурашки, которые в такие моменты иногда бежали по рукам, явно не предвещали чего-то хорошего. Она могла бы сказать, что он смотрел на неё с холодностью, со странным отчаянием или с вроде бы логичным для подобной ситуации отвращением, но правда была в том, что ни одно из этих слов не могло в полной мере описать происходящее. Было бы крайне глупо ожидать того, что случившееся не оставит на них никакого следа, Маринетт и не ждала, но до последнего считала, что, по крайней мере, будет понимать, чтó происходит. Сейчас ей оставалось лишь гадать. Как иронично, учитывая, что гадания-то у неё получались — на всё, кроме того, что волновало её, хотя, может, именно поэтому. Он делал это и сейчас — сидя за одним столом на завтраке. Раз за разом спину обдавало мерзким холодом. Маринетт презирала ту беспомощность, которая наверняка отражалась на её лице и которую теперь мог заметить любой. Оставалось лишь рассчитывать на то, что не каждый так хорошо её знал, чтобы вычислить нечто подобное в её поджатой нижней губе и нахмуренных бровях. — Эти девочки слишком уж активно посматривают в нашу сторону, — буднично сказала Лайла, мотнув головой в сторону. Они все разом обернулись. Маринетт успела увидеть несколько пар удивлённых глаз прежде, чем они так же быстро опустили головы, пойманные с поличным. Лука хмыкнул. — Боже, — как-то удручённо прошептала себе под нос Хлоя. Она сидела рядом, так что Маринетт услышала её и не могла не спросить: — Знакома с ними? — Хлоя отложила вилку и задумчиво качнула головой. — Мои одногруппницы. — Вы не ладите? — спросил Адриан. Маринетт подавила внезапную улыбку. Это прозвучало настолько по-отцовски, что она с лёгкостью могла представить, как он таким же тоном общался со своей младшей сестрой. Но Хлоя, очевидно, почувствовала то же, потому что в её взгляде тут же появился протест, ей потребовалось несколько секунд, чтобы смягчить его. — Можно и так сказать, — ответила она, не скрывая иронии в голосе. Маринетт перевела взгляд на остальных. По их лицам стало ясно, что все уловили недосказанность. И все понимали, что кому-то стóит задать вопрос. — Расскажешь? — вздохнув, Маринетт взяла на себя эту роль, потому что, очевидно, ни Лайла, ни Лука не могли этого сделать, а Адриан уже утратил возможность, использовав тот самый тон «старшего брата», который Хлое вообще не пришёлся по вкусу. Альи и Нино с ними не было. Хлоя медлила, её палец заскользил по рукояти вилки. — Ну, — она пожала плечами, — мы раньше немного общались. А после обвинений в мой адрес они не поверили, что я невиновна. Маринетт переглянулась с Лайлой. — Тебе нужна помощь? — аккуратно спросила Маринетт и снова повернулась к столу тех девочек. Их было трое, выглядели вполне обычно, что-то обсуждали друг с другом, не смеялись на весь зал, привлекая внимание, одеты были со вкусом, но не вычурно для утра выходного дня. Вряд ли они представляли реальную угрозу. — Нет, — Хлоя усмехнулась. — Они ничего не делают, только шепчутся за спиной и смотрят. Это неизбежно, я была готова к чему-то подобному. Адриан тихо отложил ложку. Маринетт видела, как напряглись его плечи и сжалась челюсть. Она могла бы соврать себе, сказав, что ей жаль, что он страдает, виня себя за действия Адель, она могла бы соврать, сказав, что постарается облегчить его боль. Но она не собиралась ничего с этим делать. Это только его ноша, и она будет преследовать ещё долго. И когда он снова будет винить Маринетт в похищении Адель, он будет помнить и об этом. — Они идиотки, — вдруг довольно громко сказал Лука. — В следующий раз покажи им язык и дело с концом. Удивлённые таким внезапно ребячливым советом, граничащим с глупостью, они не сразу поняли, как на него стоит отреагировать. Первым улыбнулся Адриан, потом хмыкнула Лайла. Ещё через пару секунд Хлоя тоже не сдержалась и тихо засмеялась, качая головой. Вот так в одно мгновение гнетущая тишина за их столом рассеялась. — Эти люди устроили мне поминки, чего от них ещё можно ожидать? — Лайла картинно всплеснула руками. — По крайней мере они не побоялись сделать это в день основания, когда над их душами стоял директор, — Лука с улыбкой повернулся к ней. Маринетт подумала, что для человека, который в тот день даже не смог появиться на людях, он слишком быстро начал шутить, делая вид, что его это ни разу не травмировало. — О, ну да, это должно меня успокоить, — Лайла улыбнулась ему в ответ и заправила за ухо локон. — Может, нам всем стоит разом отчислиться? Как будто проблем у всех сразу станет вдвое меньше, — сказал Лука. К сожалению, в этом действительно была доля правды. — Ужасную тему для завтрака вы выбрали, — беззлобно цокнула Хлоя. — Можем поговорить о безвкусных столовых приборах, — Лука с полной серьёзностью продемонстрировал всем свою вилку, будто у каждого из них не было точно такой же прямо сейчас в руках. — Нормальные вилки, — Хлоя удивлённо нахмурилась. Маринетт более внимательно посмотрела на Луку. Было нетрудно заметить синяки под глазами и в целом чуть помятый вид. Она знала, что этой ночью Лайла не оставалась у него. Поэтому также несложно было догадаться, что Лука, так активно демонстрирующий спокойствие, не был так легкомысленен на самом деле. Маринетт всё ещё не испытывала к нему особой симпатии, но в это же время в какой-то степени он стал ей близок, поэтому не чувствовать подобие беспокойства было бы странно. Одновременно с этим она была ему и благодарна: за то, что он пытался привнести толику нормальности в их компанию. Забавно, ведь именно эта его черта казалась ей самой раздражающей с их первой встречи. Тогда она обозвала это лицемерием, сейчас никак не стала бы называть, просто принимала, как часть его личности. Часть личности, которая по-своему справляется с дерьмовым состоянием. — Или о литературе, как тебе? — продолжил говорить Лука, когда тема вилок себя исчерпала, а Хлоя запоздало поняла несерьёзность его обвинений. — «Хроники странствующего кота» кто-то читал? Вряд ли, я бы точно услышал ваши унылые завывания. — Никогда не поверю, что ты сам решил прочитать про кота, — хмыкнув, сказал Адриан. Маринетт успела заметить, как он дёрнул головой перед тем, как заговорить, словно отгоняя лишние мысли — их наверняка было много. — Это же про кота? — И правильно. Это Линнеа взяла меня на слабо, когда я дразнил её, — с притворной неохотой признался Лука, хотя было видно: теперь он действительно рад поговорить о чём-то стороннем. — Как изящно ты признался, что рыдал над книжкой, — сказала Лайла, прищурившись. Между делом она в очередной раз заправила выбившийся локон, а потом лёгким движением заплела волосы в высокий небрежный хвост. Есть она продолжила уже активнее. — И не вижу в этом ничего постыдного. — А мне нравится «Прежде чем я упаду», хотя не помню, плакала ли при прочтении, — ровно проговорила Хлоя, отводя взгляд в окно. Её мягкие черты лица на мгновение утратили знакомую нежность, и Маринетт вдруг «заметила» в ней Брижит. — Я, кажется, видела фрагментами фильм, когда Алья смотрела, — сказала Маринетт, продолжая пристально наблюдать за Хлоей. Та неторопливо обернулась, и лицо медленно вернулось к привычной деликатности. Поразительно. — Ей фильм больше понравился. Хотя это, скорее всего, из-за того, что она сначала посмотрела его, а после читала книгу. А я наоборот, — легко отозвалась Хлоя, хотя тут же в её глазах мелькнуло недоумение. Маринетт понимала почему. Разговоры о книгах и правда не вписывались в их рутину в последний месяц. Маринетт, привыкшая к вечной войне, отчасти закалила свой разум — ей не было странно жить в гуле хаоса, не странно ненадолго выныривать из него. Но такие люди, как Хлоя и Лука, нормальные, не особенно понимали потребность мозга в рутине, когда проблемы всё ещё маячили на горизонте, и им казалось кощунством делать вид, что всё хорошо. Завтрак закончился более спокойно, чем начался. Под конец к ним присоединилась Алья, отсыпавшаяся после тяжёлого периода. Хлоя и Адриан остались с ней в зале за компанию. Лука и Лайла ушли вместе. Маринетт же направилась к Нино. Когда вчера он позвонил ей — чего, кажется, никогда раньше не делал, первой её реакцией был внезапный испуг и готовность к очередной катастрофе. Он, видимо, понимал это, потому что первым делом сказал, что всё в порядке, ничего не случилось. А потом попросил встретиться. Его голос, моментами напряжённый, но ещё и какой-то неловкий, заставил её поверить, что ничего выходящего за рамкт нормы он не замыслил, поэтому она легко согласилась после завтрака заглянуть к нему. — Привет, — он открыл ей дверь почти сразу, будто всё это время стоял в ожидании. — По твоему виду не скажешь, что всё в порядке, — первым делом сказала Маринетт, не собираясь игнорировать слона в комнате в виде его нетипичного поведения вкупе с помятым видом и одновременно дёрганными и заторможенными движениями. — Да, — выпалил он и сразу смутился. — Но это не касается меня, вернее — не напрямую. — Объяснишь? Маринетт осмотрела комнату, но не нашла ничего необычного. Здесь не было педантичного порядка, часто присущего Адриану, но не наблюдалось и панического бардака, который мог бы остаться после нервного срыва: мебель стояла на своих местах, выглядела обжитой, а не новой, заменённой после поломки. — На следующий день после того, как тебя отравили, — Маринетт резко сжала ладонь в кулак. Нино оказался первым, кто произнёс эти слова вслух, а не заменил их молчанием, — я нашёл на пороге письмо, — он сел на диван, опустил голову и замер. — Потом ещё одно, и ещё, и ещё. — Что в них было написано? — тихо выдохнув, тут же спросила она, посчитав, что раз он так открыто говорит о них ей, то это будет вполне уместно, даже учитывая их непростые взаимоотношения. — Почему ты решил рассказать мне? — Я сначала игнорировал, — продолжил он, будто не слыша её вопроса, — мало ли кому в голову взбрело пошутить. Но, — его рука дёрнулась, — я не знаю. Это начало пугать. Он замолчал. Маринетт теперь терпеливо дожидалась продолжения, решив, что вопросы задаст позже. — Господи, — Нино усмехнулся, его руки взметнулись к голове, он резко провёл ладонями по коротким волосам, снова замер. — Бред какой-то, — прошептал скорее себе. Маринетт отступила на шаг, развернулась и, за неимением сейчас других вариантов, снова осмотрела комнату. Типичная планировка напоминала ей комнату Адриана, но различия их характеров всё равно угадывались в помещениях. Вторая кровать всё ещё пустовала, его сосед вроде бы отчислился после смерти Дороте. Нино поднялся на ноги. Не глядя в её сторону, он прошёл к своему рабочему столу, присел, открыл один из ящиков и начал вытаскивать оттуда какие-то книги и тетради. А потом достал с самого дна стопку сложенных листов и, поднявшись, положил их на стол. Теперь они оба молча смотрели на них. Маринетт ждала дальнейших слов. — Они сложены по порядку, сверху последнее — его оставили позавчера, — сказал он, махнув рукой, и тихо вернулся к дивану. Маринетт же медлить не стала: отдвинув кресло у стола, села и взяла первый по хронологии лист. Письмами это было назвать сложно, всего лишь семь сложенных вдвое «А4». «Нино, ты же понимаешь, что это сделала не Адель? Слишком быстро» «Они вернут Буржуа, вам лучше не оставаться с ней наедине» «и будь особенно осторожен ночами» «Вы же знаете, что это не адель?!» «У меня тоже начались проблемы со сном» «вы ничерта не знаете, грёбаные идиоты» «дороте была не первой, а кто-то из вас станет очередным» Прочитав последнее, Маринетт медленно отложила его и повернулась к Нино. Она наконец поняла почему из всех он выбрал её. — Ты помнишь, когда именно появлялись письма? — осторожно спросила она. Вопросов, догадок и мыслей вдруг стало слишком много, но с чем-то стоило начать. Нино поднял на неё взгляд — уставший, но с искрой надежды. Да уж... Даже Нино пал под чарами единственной стойкой фигуры, даже он теперь искал у неё ответов и пристанища. — Я уже говорил. Первое— — Двадцать седьмого января, — она перебила его. Блокнота при ней не было, поэтому Маринетт открыла заметки на телефоне и стала печатать. — Последнее, получается, двадцать пятого февраля, верно? — Да... Четвёртое, кажется, через день после вашего с Хлоей возвращения, — он откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. — Или нет, на следующий, не помню. Маринетт только кивнула. Комната снова погрузилась в тишину, нарушаемую только глухими щелчками клавиатуры и редким шуршанием листов, когда она снова выкладывала их по порядку. — Ещё что-то помнишь? Хотя бы примерно? — Пятое я нашёл на прошлых выходных, шестое оставили через день. — Значит двадцатое и двадцать второе, или двадцать первое и двадцать третье. Нино громко вздохнул и выдохнул с раздражённым стоном. — Второе и третье, — промямлил он. — Вообще не помню. Но там интервалы были длиннее: начало февраля и спустя неделю. — Хорошо. Напоследок Маринетт сфотографировала каждый лист с двух сторон. Закончив, она села обратно на стул. Стоило продолжить, стоило найти какую-то деталь, зацепившись за которую, можно было бы начать строить догадки. Но этих деталей было так много, что Маринетт просто боялась упустить нужную, потерять её позже за тонной пыльных домыслов, которыми она покроется и больше не будет такой прозрачной. — Есть идеи, кто мог тебе писать? — спросила она. — Нет. Пока Маринетт могла лишь сказать, что этот человек из его круга: череда посланий начиналась с его имени, но во втором для Хлои аноним использовал фамилию. «Адель» в сущности ни на что не указывало, потому что в закрытой группе Академии все её так звали: только по имени. — Я пытался понять: осторожно намекал людям, с которыми общался, но ничего. — Хорошо, — она кивнула. — Ничего, блять, хорошего, — внезапно гаркнул он, Маринетт резко вскинула на него взгляд. Было ошибкой посчитать, что в целом с ним всё в порядке. Теперь она видела, он был напуган сильнее, чем пытался показать. — Успокойся, — холодно сказала Маринетт и поднялась с кресла. — Мы разберёмся. Или ты позвал меня, чтобы я вытирала тебе сопли? — Нино бросил на неё колючий взгляд, она видела, что он точно готов был осыпать её чередой оскорблений, но сдержался. Вместо этого неловко поджал губы и дёрнул плечом. — Извини, — она удивилась неподдельной искренности в его голосе, но не подала виду. — Я позову Адриана, ладно? Вместе решим, как быть. И даже если ей не особо хотелось видеть лицо Агреста в момент, когда он будет читать послания, где прямым текстом говорилось, что Адель кто-то подставил, она понимала, что, во-первых, Нино сейчас нужен кто-то более близкий и эмпатичный рядом, а во-вторых, перспектива наблюдать за читающим нечто подобное Адрианом в присутствии всех остальных вызывала ещё больше отвращения. Мог ли аноним знать, что Адель не травила её? В академии точно было три таких человека помимо неё: Лайла, Селена и Адриан. Но Лайлы в это время лежала в больнице, а Селена, как теперь знала Маринетт, была слишком крепко повязана делами клана, чтобы таким странным способом подрывать его действия. Отдельные лица из администрации могли иметь свои догадки, но тоже не стали бы действовать так. Маринетт, не давая себе времени увязнуть в сомнениях, коротко написала Адриану, чтобы он как можно скорее пришёл в комнату Нино, и отложила телефон. Поджав губы, она принялась заново перечитывать послания. Её опасения, что кто-то странным образом пытался сообщить Нино о её причастности к поступкам Адель, не вязались с тем, что её имя не упоминалось. Он спокойно писал о Хлое и Адель, но прямо на Маринетт не указал ни разу. Мог ли аноним быть настолько уверен в том, что Нино сам догадается? Учитывая, что тот первым делом решил рассказать о письмах именно ей, это наводило на две противоположные гипотезы: Нино и правда всё понял, и таким образом хотел что-то узнать из её реакции; или в подобных делах он действительно доверял ей больше, чем остальным, что, в контексте прошлых месяцев, было не так уж странно. Обе теории казались одинаково убедительными. — Есть что-то ещё, что ты хотел бы рассказать? — аккуратно спросила она. Нино тут же качнул головой. — Вот эта хрень чертовски бесит меня, — он дёргано указал на письма. — Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Потому что сколько можно, блять? Мы что, недостаточно мучились в этом году? Маринетт ничего не ответила. Мог ли он так правдоподобно изображать испуг? Она сомневалась в этом. Следующий час она провела в комнате Нино, молча наблюдая за медленными попытками Адриана приободрить друга и уверить его, что всё будет в порядке. Маринетт не влезала, понимая, что он осознаёт, чтó делает, хотя иногда ей и хотелось вставить едкий комментарий. Но иррациональная часть брала верх и заставляла её молчать. Уйти им удалось только когда Нино сказал, что хочет лечь спать. С его разрешения они забрали письма с собой и направились к Адриану в комнату. — Я ни черта не понимаю, — выпалила Маринетт, как только за ними закрылась дверь. Не то чтобы она собиралась уподобляться Нино и плакаться Адриану в рубашку, но эти слова — единственное, что крутилось в голове. Он ничего не ответил, только прошёл к дивану и сел, уставившись в пол. Маринетт выдохнула. Она понимала, что ей придётся столкнуться с последствиями очередного напоминания об Адель, и собиралась стойко вытерпеть это. Но секунды тишины затягивались, перетекали в минуты, а по лицу Адриана было сложно понять направление мыслей. Маринетт продолжала стоять. — Теперь мне нужно помогать тебе скрывать правду об Адель. Маринетт сжала зубы. Фраза повисла между ними ещё тогда, когда он взял в руки листы; сейчас она лишь была озвучена. — И ты сделаешь это? — ровно спросила Маринетт через ещё десяток секунд тишины. Адриан пошевелился, повернулся к ней и посмотрел в глаза. С раздражением она уловила тот самый взгляд, которому никак не могла дать название. — Конечно, — наконец проговорил он, поднимаясь на ноги. — Конечно, — тихо повторила Маринетт. Они вместе подошли к столу. Адриан взял в руки первое письмо. Маринетт не хотелось размышлять о том, какие мысли крутились у него в голове, когда он понимал, что кто-то ещё знает, что его подругу подставили. Поэтому она сосредоточилась на том месте, где остановилась после прихода Адриана: этот неизвестный писал Нино, но лишь трижды обращался лично к нему, остальные же четыре — к нескольким лицам, которых, очевидно, считал достаточно близкими для него людьми, и, по-видимому, понимал, что тот расскажет им о посланиях. Но в этот круг входила и Маринетт, и Хлоя. Аноним довольно прямолинейно говорил о невиновности Адель, спокойно сообщал, что рядом с Хлоей опасно, ни разу не указал на саму Маринетт, и знал, что в какой-то момент вся их компания будет знать содержание писем. Все эти факты не складывались в логическую цепочку. Она не спешила тешить себя надеждой, что её тайны в безопасности, но не могла не признать: многое указывало на это. Это также указывало на то, что аноним мог считать опасной не столько Хлою, сколько само нахождение рядом с ней: так, будто на неё нацелился снайпер, но ведь задеть может и стоящего рядом. — Как думаешь, насколько это всё серьёзно? — спросил Адриан, наконец откладывая в сторону лист. Маринетт уже готова была ответить, что, конечно да, но замерла. Взгляд остановился на строчке «Дороте была не первой»: она уже порядком раздражала своей регулярностью: казалось, её писали все, кому не лень. Но ведь, скорее всего, писали её такие же ученики, как Хлоя, Лука, Нино и Алья — пусть и дети богатых людей, но всё ещё крайне обычные в своих страхах и поступках: они плакали, когда боялись, а боялись часто, не готовы были мириться с несправедливостью в свою сторону, делали мир вокруг себя шумным и спокойно существовали в этом хаосе пустых разговоров и драм. Насколько вероятно, что эти письма и та надпись не более чем фрагменты бессмысленного гвалта? — Не знаю, — выдохнула Маринетт. Как выследить того, кто оставляет за собой не след, а целую вереницу отпечатков? «Они не найдут анонима», — пронеслось в голове. — Нино не успокоится, — вздохнула Маринетт. А Хлоя, зацикленная на тех надписях, узнав о письмах, не простит долгого промедления. — Мы не будем скрывать, просто, — он задумался, — скажем, как есть. Что нет смысла создавать из-за этого панику. — Смысла нет, а повод? — Адриан устало взъерошил волосы. — Блять. — Исчерпывающе. — Да не знаю я, окей? Человек то выгораживает Адель, то обвиняет Хлою, то жалуется, то злится и насмехается, а о тебе — ни слова. Я не отрицаю, что он может иметь на руках какую-то информацию, но либо она правдива лишь частично, либо, — Адриан опёрся ладонями о стол, — либо в этих письмах нет никакого смысла. Маринетт задумчиво кивнула. Мысли Адриана по своей сути повторяли её собственные, только с бóльшим скептицизмом. Некоторое время они обсуждали возможные интерпретации записок, но каждый раз заходили в один и тот же тупик. Каждый раз цепь фактов была способна уместить в себе лишь несколько, остальные оставались непонятными. Довольно быстро стало ясно, что с учётом имеющихся данных они и правда не смогут прийти к какому-то внятному выводу. Гораздо больше времени ушло на то, чтобы решить, как именно преподнести их скудные выводы остальным. Маринетт рассказала Адриану и об исчезнувших надписях о Дороте, отметив повышенный интерес Хлои. Они понимали, что, ничего не скрывая, избежать новых потрясений не удастся. — Я сделаю расклад, — медленно массируя висок, сказала Маринетт. — Может, получится узнать что-то, — пусть она сомневалась, но не попробовать не могла. — Ладно. Закрыть шторы? Маринетт кивнула и подошла к его кровати — сейчас аккуратно заправленной, но в её воспоминаниях разворошенной. — Мне нужна тишина, — предупредила она, хотя знала: Адриан и так это понимал. Он сел на диван за её спиной и затих. Разложив листы перед собой, Маринетт начала неторопливо тасовать колоду. Знакомое покалывание в пальцах появилось чуть позже, чем ожидала, но она не останавливалась. Чувствуя, как магия потекла по рукам выше, прикрыла глаза. Кромешная темнота долго не отступала, хотя Маринетт чувствовала, что картинка была не где-то глубоко внутри, а буквально рядом, но всё ещё за стеной. — Покажи мне, — зашептала она по-японски. — Покажи, — резче. Тьма непослушно зашевелилась, её дымные клубы расступались, но на их место приходили новые. Маринетт не собиралась так быстро сдаваться, продолжая давить и ждать. Наконец в черноте появился слабый проблеск, и она поспешила достать одну карту. Тьма, словно почувствовав это, тут же схлопнулась, но это длилось недолго. Следующую карту получилось выложить почти сразу после первой. На третью ушло больше времени, зато на ней темнота расступилась сильнее прежнего. Маринетт открыла глаза. Этот расклад снова ограничился тремя картами, и хотя изначально она рассчитывала хотя бы на две, всё равно чувствовала лёгкое разочарования. Тряхнув головой, прогнала негативные мысли: сделана лишь часть, отвлекаться не стоит. Дотронувшись до рубашки первой карты, Маринетт убедилась в присутствии магии и перевернула её: «Восьмёрка мечей». Пелена опустилась на глаза, размывая картину связанной девушки — вместо неё Маринетт увидела Главный зал: человек сидел за столом, вяло ковырял еду, больше размазывая её по тарелке, рядом с ним кто-то сидел, точно несколько человек. Картина продержалась не больше десяти секунд. Маринетт поджала губы — безликий человек рядом с безымянными друзьями в любой из дней. Потянулась к следующей карте. «Дьявол» перенёс её в чью-то постель — двадцать секунд тихой ночи и молчаливого взгляда в потолок. И снова никаких зацепок, снова статичная картинка, которая может означать кого угодно. «Верховная жрица» — последняя карта. Письменный стол, пустой лист и карандаш в чьей-то руке. Маринетт схватилась за этот образ крепче. Она видела, карандаш выводил на бумаге какие-то фразы. И ещё-ещё-ещё. Человек писал, не переставая, почти не отрывая грифель от бумаги, иногда его рука начинала дрожать, но через пару секунд движения снова обретали аккуратность и осмысленность. мне плохо и страшно этого стоило ожидать мне не хотелось бы знать хочу спать Видение пропало быстро, словно его и не было вовсе. Маринетт выдохнула, медленно убрала подрагивающую руку с карты. Теперь «Восьмёрка мечей», «Дьявол» и «Верховная жрица» молчаливо лежали перед ней. Они сделали своё дело, показали, что нужно, но всё-таки недостаточно. — Ничего? — сзади раздался тихий, понимающий голос Адриана. Маринетт подождала, прежде чем кивнуть. Как долго она сидела после окончания расклада, раз он уже смирился с неудачей? Понял ли он это по отсутствию от неё незамедлительной реакции? Или уловил нечто в движениях? Понял ли он это, потому что знал людей или потому, что знал её? — Это кто-то из учеников. Всё, — ровно проговорила она, не желая выдавать даже капли разочарования из-за неудачи. Маринетт нахмурилась, чувствуя, что стоит подумать ещё: «восьмёрка мечей», видимо, проигрывалась, как плен в академии; «Дьявол», как заточение в самом себе; «Верховная жрица», как владение информацией и... — Этот человек один из наших, — ровно сказала Маринетт, поворачиваясь к Адриану, — маг. изоляция. Вот, что показали карты. Плен и моральная изоляция. Чувство, знакомое и ей, когда смотришь на людей, понимая, что они сами выбрали этот путь: поступили, приехали сюда, остаются и принимают решение уйти. Ты смотришь на них и завидуешь свободе, которой они владеют, даже продолжая оставаться здесь. Одна мысль, что они могут уйти, словно отрывает тебя от них, ставит вас на противоположные стороны широкого обрыва, дно которого даже не видно с этой высоты. — Ты поняла это, — Адриан нахмурился и махнул рукой, — уже после видений? — Да. — Почему? — Маринетт пристально посмотрела на его лицо. Он не верил ей? В такой мелочи? — Потому что внимательно посмотрела на факты, — отрезала она, отворачиваясь и начиная поспешно убирать карты. — Ладно. Маринетт выдохнула. Может, он просто спросил? Может, она увидела сомнения там, где их не было? — Когда расскажем остальным? — Не знаю, — Маринетт качнула головой. Ей вдруг перехотелось думать об этом. В очередной раз собирать всех, успокаивать, уговаривать, рассказывать, чтó делать дальше, направлять их, а потом выслушивать истерики, успокаивать. В этот раз они не смогут дать им ответы, не смогут сказать, что контролируют ситуацию. За спиной раздались тихие шаги, Адриан приблизился к ней и положил руку на плечо. — Хочешь поспать? — вдруг спросил он. Маринетт ожидала от него не этого, и не смогла скрыть вздоха облегчения. — Сходи в душ, я дам тебе свою одежду, — продолжил он, не дожидаясь от неё прямого согласия. Видимо, и так всё понял. Маринетт вспомнила, что так и не рассказала ему про чёрные глаза Дороте на той крыше в её видении. Сделает это завтра: не стоит и дальше тянуть, учитывая, как много времени она сама не вспоминала об этом, и, наверное, уже не вспомнила бы, если бы не Хлоя. Когда спустя десяток минут её голова коснулась подушки, Маринетт подумала о Шуичи. Её милый Шуичи лежал в больнице совсем один, пока она занималась какой-то ерундой. Ей вдруг так сильно захотелось оказаться рядом с ним, и неважно, если он будет всё ещё в коме, ей лишь хотелось, чтобы он знал, что она не оставляла его. Чтобы знал, что его продолжают любить. Тáро звонил вчера, но хорошими новостями не порадовал. Если она проснётся до четырёх часов, то обязательно позвонит ему и сегодня. Крепкая рука Адриана накрыла живот; спиной она ощутила его тело. Ничего не говоря, он крепко прижал её к себе.

***

Адриан медленно поднялся с кровати. Подтянув одеяло повыше, чтобы плотно закрыть ей плечи, он замер, чувствуя под рукой тепло её тела, и тихо выдохнул. Ему не слишком хотелось проходить через это в одиночку, но он видел, как сильно Маринетт не хотелось заниматься подобным вновь, поэтому, не теряя времени, зашёл в общий чат и попросил всех прийти к Нино в комнату. Недолго подумав, добавил, что ничего серьёзного не произошло. Разговор, как он и ожидал, даже начался нелегко. Конечно, никому не пришлась по вкусу перспектива заниматься разгадыванием непонятных тайн непонятно о чём. Даже Хлоя, которая изначально острее остальных воспринимала тему с надписями, после его сжатых объяснений выглядела растерянно. Лайла, демонстрируя привычную незаинтересованность, между тем слишком уж активно отводила взгляд от лиц, останавливая его то на мебели, то на унылом пейзаже за окном. Нино и Алья нервничали на пару, дёргались и часто перебивали его. Лука до последнего сдерживался, но в итоге всё же итоге разразился недолгой тирадой о том, какие они все идиоты — в каждой бочке затычки. Пускай в его словах был немалый смысл, Адриан не нашёл в себе сил, чтобы поддержать его в полной мере. Не после того, как узнал, что анонимный отправитель тоже носитель дара. Адриан не считал себя человеком, который будет спасать незнакомца из-за их общей причастности к чему-то. Он понимал, шанс, что аноним может оказаться магом изначально не был равен нулю, учитывая в каком месте они все находились, но когда Маринетт озвучила то, что не должно было его так уж удивить, Адриан всё равно пришёл в замешательство, потому что какое-то шестое чувство подсказывало: он не мог не быть магом. И это призрачное ощущение не давало ни покоя, ни возможности в полной мере быть искренним в желании не придавать большого значения запискам, как он планировал изначально, и в чём даже успел убедить Маринетт. Но самым тяжёлым оказалось, конечно, не выслушивание сбивчивых тревог Альи и Нино, не успокаивание Луки и Хлои, а убеждение их в том, что Адель виновна. Когда первые слова о ней сорвались с языка так легко, будто само собой разумеющееся, ему на короткий миг почудилось: он говорит о ком-то другом. Наверное, так было бы даже легче: произносить её имя, представляя чужого человека. Но он понимал, что не имеет права в очередной раз предавать её даже в такой мелочи; он и не хотел. Он не хотел, чтобы ему было легко. Поэтому продолжал заставлять себя раз за разом повторять её имя. Адель-Адель-Адель. Он видел, остальным тоже было непросто слышать о ней — по разным причинам. Но он не собирался останавливаться. Нет. Они тоже должны её помнить. Обязаны. Он видел их напряжённые лица и представлял, чтó каждый из них думал о ней. О чём бы думала Маринетт, будь она здесь? Было бы ей стыдно? — Почему он считает, что я опасна? — тихо спросила Хлоя, сжимая в руках единственное письмо с её именем. Да, убедить их в сомнительности слов анонима оказалось не так уж и сложно. Потому что у них на руках тоже были определённые сведения, в правдивости которых сомневаться точно не приходилось. Они быстро вернулись к уверенности, что Адель виновна, а этот человек ошибается. Адриан сжал зубы и отвернулся. Маринетт не просила его взваливать тягость этого разговора на себя, не просила даже о помощи. Но вот он снова предавал себя, лишь бы не предавать её. Горло сдавило от внезапно подступивших слёз. Ему всё не переставало казаться, что с появлением Маринетт в его жизни он постепенно терял себя. Но самым невыносимым было то, что всё это время он видел, как крупицы его личности методично отделялись от тела, терялись в темноте коридоров, путанных лесных тропах и туманных полянах, и ничего не делал с этим, он заменял их частями, которые она с готовностью предоставляла ему, шепча на ухо, каким он должен стать. Она упорно лепила из него кого-то другого, кого-то, кого Адриан до встречи с ней не знал, но теперь делил с ним одно тело. Она вырвала из его сердца Адель, поместив на её место Лайлу. В его голове, как наяву, звучал её тихий, но непреклонный голос, учащий его новой вере, в которой он должен защищать Лайлу, должен отвернуться от Адель, ведь она предательница. Иногда он действительно верил в это, чувствовал злость, отвращение. Но проходили минуты, и он уже не мог поверить в то, что смел думать так об Адель. Ведь её вина была лишь в том, что Маринетт хотелось есть. Она делала то, что должна, родившись в Доме «Годар». Как и Маринетт. Единственное их отличие было в простоватости Адель, неспособной выиграть партию. Она не была злом, она не была монстром, она тоже не могла предать семью. Она проиграла. И Адриан терял себя, в попытках смириться с этим. Кем он станет, когда пройдут месяца? Кем он станет, продолжая жить в реальности, где всё его окружение будет считать Адель психопаткой? Кем он станет, если за его спиной продолжит стоять человек, виновный не меньше. Знала ли сама Маринетт, чтó делала с ним? Или он взвалил на неё это бремя вины, лишь бы не обвинять себя? Была ли она его князем Лючио Реманцем, или он сам им для себя стал?

***

Маринетт проснулась от звонка. Увидев на слепящем дисплее имя отца, а на часах восемнадцать пятьдесят один, тут же села на кровати. В Японии сейчас два часа ночи. — Слушаю, — прохрипела она, уже чувствуя учащающееся сердцебиение. — Маринетт, — голос отца, привычно жёсткий, прозвучал тихо. Повисла тишина. И Маринетт поняла, что не готова услышать то, что, — Шуичи, — и снова молчание. Она попыталась сделать вдох, но не вышло. Пересохшие после сна губы лишь непослушно дрогнули. Таким голосом никто не сообщал ничего хорошего. А её отец тем более. Поэтому в дальнейших объяснениях она не нуждалась. — Он умер. Но отец произнёс их. Её милый Шуичи. — Нет, — выдавила она. Что ещё можно было сказать? — Папа, нет, пожалуйста. Она ведь знала, она ведь чувствовала, что он не очнётся. Но надеялась ошибиться, никому не говорила. Что же она натворила? — Папа, — прошептала она, и наконец смогла сделать полноценный глубокий вдох. Мозг наполнился кислородом, и слёзы, сначала просто заполнившие глаза, потекли по щекам. — Пожалуйста. Она думала о нём перед сном, она чувствовала, что это неспроста. Но снова ничего не сделала. Отец молчал. Прижимая телефон к уху, она услышала приглушённый всхлип. И Маринетт поняла, что просто не сможет вынести его слёз, как и не сможет понять каково это — терять ребёнка. Согнувшись, Маринетт уткнулась лицом в колени, накрытые одеялом Агреста. Тело, в один миг ставшее клеткой, всё напряглось и задрожало. Как, наверное, невыносимо ему было звонить ей. Свободной рукой она накрыла рот, надеясь хоть немного приглушить всхлипы и стоны, непроизвольно вырывающиеся из горла. Она знала, что отцу сейчас хуже, она не могла продолжать думать только о себе. — Прости, — смогла прошептать Маринетт. Господи. Как ей признаться отцу, что она ещё месяц назад знала, что Шуичи не выкарабкается? — Маринетт, алло? — послышался голос Тáро. — Милая, пожалуйста, — он замолчал. Она понимала и без слов. Конечно, он не хотел слышать её слёз, но как он мог попросить её не плакать. Как он мог попросить не оплакивать брата? — Приезжай, Маринетт, — в итоге просипел он, шумно вздыхая. — Ты нужна нам. — Мой Шуичи, — пробормотала она, захлёбнувшись слезами. Убрав от лица руку, вцепилась зубами в одеяло. Ткань заскрипела, но смогла лишь немного скрыть за собой её крик. — Маринетт? — кажется, хлопнула дверь. Сначала донёсся знакомый запах, который и так окружал её повсюду, но теперь обрёл форму, а потом его руки крепко и быстро ухватили её за плечи. И только когда Адриан с силой разжал её кулак, вцепившийся в одеяло, она в полной мере осознала в каком напряжении было тело. Она не смогла открыть глаза, но сумела забраться ему на колени. Адриан выхватил телефон, кажется, начал что-то говорить Тáро, но Маринетт уже не могла разобрать, шум в ушах настойчиво поглощал собой всё. — Привет, — прохрипел Тáро, встречая её у трапа самолёта. Его ласковые глаза больше не блестели. Кажется, она расцарапала Адриану спину. Дом выглядел ещё хуже, чем в начале февраля. Фасад, казалось, пропитался трауром. А потом принялась и за себя. Она не помнила этого, но догадалась позже по заживающим царапинам на предплечьях, которые долго рассматривала, стоя в дýше, Когда привезли гроб, она готова была лечь в него. и впервые подумала о селфхарме, когда проводила по ним пальцами, с досадой понимая, что они не настолько глубоки, чтобы остались шрамы. Шуичи похоронили на семейном кладбище недалеко от дома — рядом с мамой. Адриан просидел с ней всю ночь. Она не могла сказать, чтó чувствовала по этому поводу: было бы ей легче без него, или всё же с ним. Наверное, его присутствие не ощущалось в полной мере потому, что комната, пропитанная его запахом и так была им. Теперь Шуичи Хаттори лежал рядом с Маринетт Дюпен-чен. На надгробном камне чёрным цветом было высечено его имя, но выше виднелась небольшая надпись «Кадзу Араи». Маринетт давно не звала его так, и уже никогда не сможет. Тáро рассказал, что в тот день Шуичи вышел из комы. Они с отцом не стали ей звонить, потому что врачи упорно продолжали давать плохие прогнозы, и они решили не давать и ей напрасную надежду. Вечером Шуичи спрашивал о ней. — Он сказал, что скучает по тебе, но согласился подождать пару дней прежде, чем позвонить, — опустив голову ей на плечо, шептал брат. — Прости. Пожалуйста, прости. Она никогда бы не посмела обвинить их в том, что они лишили её последнего разговора с братом. Поэтому Маринетт ничего не ответила, только крепче сжала пальцы на его рубашке, теперь понимая, что, когда она засыпала в кровати Адриана, они с Шуичи думали друг о друге. И отец, и Тáро, и сам Шуичи — они все думали о том, что худшее позади. Но отёк мозга... Тáро, кажется, объяснял ей, чтó произошло, с паузами рассказывал, как у Шуичи начало ухудшаться самочувствие, как его долго пытались реанимировать, но Маринетт, как бы ни пыталась, так и не смогла в полной мере услышать его слов. В тот момент она впервые ощутила, словно не присутствует в своём теле. В академию пришлось вернуться всего через несколько дней. Там люди продолжали жить, и после мёртвой тишины дома эта суета показалась несправедливой. Только оказавшись в комнате, она по-настоящему осознала где находится, смутно вспомнила, что в прошлый раз, вернувшись в академию, подумала о том, что, оказывается, скучала по ней. В этот раз такого не случилось. В этот раз она просто вернулась. Сев на заправленную кровать, провела рукой по мягкому пледу, так и застыла. Перелёт и дорога сюда занимали много времени, кажется, в самолёте она спала, но сейчас хотела снова. Запах цитрусовых духов Альи, витавший в комнате, обычно успокаивал Маринетт — за несколько месяцев он стал привычным, — но сейчас казался по нелепому ярким и душным. Не без усилий поднявшись на ноги, она дошла до окна и открыла его нараспашку, ветер тут же подхватил её волосы, она вдохнула свежий аромат хвои, который он принёс с собой, и закрыла глаза. Стоило лечь спать. Дни потекли серой чередой бессмысленных подъёмов по утрам, шумных дней и тоскливых вечеров. Маринетт старалась придерживаться собственных стандартов поведения, но быстро поняла, что, даже с учётом обыкновенной для неё малоэмоциональности, не могла дотянуть и до этого уровня. Она вела разговоры, ходила на учёбу и даже присутствовала на общих встречах, где остальные всё ещё обсуждали письма и надписи, хотя больше и не видела во всём этом никакого смысла. Ей всегда казалось, что подобие их расследований здесь — не более чем ребячество с зыбким флёром серьёзности. Теперь же... Теперь Маринетт не чувствовала ничего по этому поводу. Какая разница кто кого убил, зачем это хотели скрыть и почему у Дороте были чёрные глаза. Сейчас она понимала, что они даже не найдут этого чёртового анонима. Она коротко рассказала о своих мыслях Адриану, надеясь, что он сможет их донести и до остальных. Наверное, он что-то ответил — она не помнила. Маринетт продолжала существовать, но жизнь никак не хотела возвращаться к ней. Конечно, ребята заметили, что с ней что-то произошло, расспрашивали и строили предположения, и в привычном состоянии она давно бы пресекла все разговоры, но сейчас впервые не находила на это сил: открыть рот и связать несколько слов казалось непосильным делом. Поэтому она только отворачивалась, молчала, выжидая, когда закончится очередной приступ любознательности. Ждать у неё теперь получалось хорошо: она прикрывала глаза на десяток секунд, открывала их и понимала, что прошли минуты. Время обгоняло её тело. А Шуичи не исчезал из головы. Её с детства готовили к потерям, она до сих пор наблюдала, как отец несёт траур по жене, похороны шли рука об руку с её жизнью. Но со смертью Шуичи ушло... Маринетт не знала, что именно. Но что-то у неё внутри безвозвратно испарилось. Вторая неделя марта не принесла с собой ничего нового. Только Алья начинала беспокоиться всё сильнее. Лайла часто приходила по вечерам к ним в комнату и просто сидела рядом; иногда заглядывала Хлоя. Царапины на руках зажили. К ней подходила Селена, коротко принесла соболезнования и сказала, что будет рядом, если понадобится её помощь. Наверняка Маринетт что-то сказала в ответ. Каждый день звонили из дома: брат или отец. Разговоры по большей части проходили в молчании, но так было лучше. В начале третьей недели марта Маринетт проснулась и поняла, что ей снова снился Шуичи, но на этот раз она не видела его, а только ощущала присутствие, оборачивалась, искала, но никак не находила. Тот день выдался особенно мерзким, потому что Маринетт хоть и проснулась, но сон не отпустил её: целый день она то и дело ловила себя на том, что, всматриваясь в лица людей, пытается узнать в них Шуичи. Эта пытка закончилась только ночью, когда во сне брат опять навестил её, не став прятаться. Через пару дней история повторилась. И тогда Маринетт поняла, что ей нужна помощь. Проблема была в том, что она не знала у кого её просить и как это сделать. Тот день оказался первым в череде одинаково коротких суток, который длился дольше из-за постоянных размышлений. К вечеру Маринетт сначала подумала, что даже устала проживать его, а потом осознала, что, кажется, начала постепенно возвращаться в тело. Это не принесло ни капли облегчения, ведь в голове крутилась только мысль о том, что ей потребовались какие-то жалкие три недели, чтобы смириться со смертью брата. Не нужна ей никакая помощь, если это означает отпустить Шуичи. С появлением Адриана в комнате возник иррациональный испуг, что он догадается о её мыслях. — Вчера ты просила зайти, — сказал он после недолгого молчания. Она нахмурилась. Разве было такое? Маринетт не помнила, чтобы разговаривала с ним в последние дни. — Ты сказала, это касается Дороте, — подсказал Адриан, видимо, уловив её смятение. — Извини, я забыла, — с трудом произнесла Маринетт, прежде чем отвернуться. Растерянный взгляд остановился на заправленной кровати. Если она ляжет спать, проблемы ненадолго уйдут, но придёт Шуичи. — Ничего, — по голосу за спиной Маринетт поняла, что Адриан подошёл ближе. — Наверное, это не что-то важное, — и принялся успокаивать её. Какой позор. — Наверное. Его ладонь легла ей на плечо. Тут же захотелось дёрнуться, чтобы сбросить её, но Маринетт перетерпела порыв. — Я могу тебя обнять? — тихо спросил он. Хотела ли она? Почему-то ответить на этот вопрос было сложно. — Да. Адриан развернул её к себе, обвил руками спину и подтолкнул ближе. Лицом она уткнулась ему в грудь, скрытую за рубашкой и мягкой форменной жилеткой. Закрыв глаза, Маринетт вдохнула его запах. Так пахла ночь, когда умер Шуичи, но так пахли и все предыдущие ночи с Адрианом, когда она была счастлива. Несправедливо, что запах, который помог ей не увязнуть в горе, теперь причинял боль. — Это пройдёт, — вибрация голоса прошлась по её телу. Подняв руки, она обхватила его торс. — Я устала, — губы сами произнесли это — Маринетт не хотела. — Я знаю. — Мои царапины зажили, — прошептала она ему в грудь, одновременно надеясь, что он и не услышит, и услышит. Секунды тишины уже подсказывали, что да: он не расслышал, или не понял, и решил не заострять внимание. — У меня на спине остался небольшой шрам, — на выдохе сказал он. Маринетт тут же отстранилась. Встретившись с ним глазами, почувствовала, как сердце забилось чаще. Спокойное лицо Адриана впервые показалось таким далёким и недоступным. Но она знала, что эти зелёные глаза всегда смотрели на неё. — Покажи. Он сглотнул и устало выдохнул, но, конечно, кивнул. Убрав руки с её спины, начал раздеваться. Когда он развернулся, Маринетт смогла увидеть два маленьких рубца в районе лопаток, и вдруг подумала, что влюбилась в него ещё сильнее.