Дракон расправляет крылья

На Дрифтмарке старому королю было неуютно. Сыро, холодно, все кости от этого ныли. Может, соберись они все здесь по радостному поводу, меньше бы давили на короля чужие стены, но теперь что уж и говорить — настроение было в самый раз для похорон. Ни вино, ни камин не грели. Память словно опрокинулась назад, в те ужасные дни, когда так же, в родах, погибла Эйма. Столько лет прошло, и не отболело, и не улеглось. Незаживающая рана на сердце, ничем не заглушенная тоска. Что бы ни говорил король, а брату он такой участи не желал. Тошно на того было смотреть, выцветшего, посеревшего, придавленного к земле горем. Помириться бы им сейчас. Обняться крепко, да и забыть все прошлые размолвки — сколько им тянуться-то? Но гордости в Деймоне всегда было больше, чем благоразумия. Да и в одном ли Деймоне? Дочь с женой тоже все не уймутся. Который год при дворе одни лишь распри черных да зеленых. Визерису порой королевским указом цвета эти запретить хочется. Одно лишь и держит, что королевский указ сердце на место не поставит, а если сердце не на месте, то и никакой указ тут не поможет. Не было в семье у него мира. Так бы ему хотелось — но нет, нет. Вот уже и дети вражду от старших перенимать принялись. Год-два назад еще таскались все вместе, проказничали, Эйгон у них вечным заводилой был, а теперь и шутят зло, одна свинья та злосчастная чего стоит, и не играют гурьбой, и наставники у них разные. Расстройство одно, что и ни говори. Уже перед сном, в полудреме, сообразил, что назвал сегодня Алисенту Эймой. Подосадовал на себя. Решил, обязательно нужно будет завтра жену задобрить. Она-то меньше всех виновата, что была в свои шестнадцать славной доброй девушкой и стала клюкой для побитого жизнью калеки. Она ведь хорошая… все хорошие… С тем и заснул. А разбудил его Вестерлинг с докладом: принцы устроили драку, Эмонду выбили глаз.