So far, so Good

      Рейнира прибыла в пляжный бар ровно в 14:25. Тесная лачуга почти полностью исчезла из виду за обилием пальм, и ей, вероятно, и в голову бы не пришло, что её сын проводит отпуск в таком захолустье, если бы она не заметила смеющиеся пары, выходящие из здания, сжимая в руках доски для серфинга. Он воспользовался глупым предлогом, что хочет съездить во Флориду, чтобы понежиться на солнышке, но из-за всего того дерьма, случившегося за предыдущие два месяца, он, должно быть, улизнул на свидание и растянул его до полного четырнадцатидневного отпуска ради Эймонда. И как его добрая и понимающая мать Рейнира сделала вид, что поддерживает его желание отдохнуть. Затем, через шесть дней после того как его рейс приземлился на юге, ей удалось найти номер телефона своего отчужденного брата, и впервые в жизни она предложила ему встретиться наедине.       «И не приводи Люцериса» — было ее единственным условием.       Она заказала два бокала белого вина и две порции мороженого, затем села в тускло освещенном углу и стала ждать, чувствуя на себе взгляды со всех сторон — и не только из-за сшитого на заказ корсетного костюма в черно-красный горошек, мини-сумочки Louis Vuitton или ожерелья Bulgari — смотрели именно на неё. Она сидела с высоко поднятой головой. Она знала, что красива, даже если ей пришлось бы признать, что не так красива, как в юности. Эти взгляды были частью её жизни с подростковых лет, и Рейнире Таргариен было не занимать уверенности в себе, чтобы встречать любую сложность лицом к лицу, независимо от того, насколько трудное ждет её будущее или каким трудным был человек, с которым ей предстояло встретиться.       Эймонд опоздал на три минуты. К счастью, он выполнил её условие и пришел один, что облегчило ей задачу. Она не хотела устраивать идиотское шоу, заставляя своего сына выбирать между матерью и любовником — она не была уверена, поставит ли Люцерис её в еще более неловкое положение или нет, если она все-таки заставит его выбирать. Она изо всех сил пыталась избавиться от этих сомнений: связь между матерью и сыном превосходила все остальное.       Они не обменивались никакими любезностями. У ног Эймонда стояла его сумка с компьютером, и Рейнира не была уверена, что он собирается сделать, Эймонд немного загорел с тех пор, как они в последний раз виделись, его волосы заплетены в косу, одет он в голубую рубашку в гавайском стиле с цветочным узором и пляжные брюки, которые на нем смотрелись странно и забавно. Рейнира беззастенчиво оглядела своего брата: он больше не был тем визжащим, корчащимся ребенком. Намного повзрослевшее лицо выглядело подлым и злым, а протезный глаз с фиолетового сменился на другой, светло-голубого цвета. В отличие от своего все более тучного брата Эйгона, Эймонд всегда был в хорошей форме. Даже его дурацкая рубашка не могла скрыть тонких линий его талии. Она должна была признать, что он был горяч по всем стандартам. Но Рейнира не ожидала, что Люцериса привлекает такой тип, или, если быть точнее, что он одержим им, — она всегда думала, что ему нравились нежные и миниатюрные девушки.        — Я здесь, чтобы заключить с тобой сделку, — Рейнира заговорила первой. — Я знаю, почему ты поглядываешь на Люцериса.        — Что ты знаешь? — сказал Эймонд. — Щенок занят на пляжном волейболе, так что можешь не торопиться.        — Полмиллиона, — она поставила чемодан с банкнотами на стол. — Вот полмиллиона наличными, и я требую, чтобы ты порвал с моим сыном.        — Это все, чего стоит твой сын, дорогая сестра? — Эймонд насмешливо подмигнул: — Он стоит по меньшей мере тридцать миллионов.        — Я не хочу тратить деньги на нечто подобное.        — Знаешь, я тоже этого не хочу. Каждый раз, когда я решаю отдалиться от него, Люцерис всегда возвращается и трогательно умоляет меня остаться с ним, — он впился зубами в шарик мороженого. — Ты его совсем не знаешь.        — Он мой сын, конечно я его знаю. Если бы ты его бесстыдно не соблазнил, у Люка сейчас все было бы хорошо. Он бы не бросил все ради тебя.        — Я соблазнил его? — её брат показал свою привычную отвратительную улыбочку, затем вытащил свой компьютер и подтолкнул его ближе к ней: — Что я сделал? Послал кого-то выбить всю дурь из твоего маленького выблядка и Люцерис внезапно влюбился в меня за это?       Черт бы его побрал, Рейнира узнала изображение на экране — видео с камер наблюдения за его домом в высоком разрешении. Оно было датировано несколькими годами ранее — когда Люк только окончил школу. Рейнира попыталась закрыть глаза на то рвение и нетерпение, с которыми Люцерис подошел к Эймонду, чтобы поцеловать его — это было похоже на порнографический фильм — и отвернулась. Она повернула голову в сторону и пристально посмотрела на далекие пляжи Майами, как будто пейзажи могли отвлечь ее мысли от этого.        — Ты не можешь смириться с тем, что твой хороший мальчик — гей, как и твой бывший муж, его отец по документам? — Эймонд самодовольно прошептал: — Извините, мадам, я не хотел поднимать эту тему.       Конечно, она помнила Лейнора Велариона и его стаю любовников, но не могла вспомнить каждого из них. По ночам она обращалась к Харвину за утешением, пока они оба не умерли, и Рейнира не вышла замуж за того, кого давно хотела, как только смогла.        — Для меня не имеет значения в кого он влюбляется, только бы не в тебя, — строго ответила она. — Я знаю, что ты хочешь погубить его, точно так же, как твоя мать погубила моего отца.        — Люцерис, вероятно, не рассказывает тебе о том, о чем он говорит со мной, когда мы с ним занимаемся сексом, — он продолжал есть свое мороженое. — Твой сын очень хорошо целуется, поэтому мы редко разговариваем. Но иногда он трахает меня, жалуясь, что ты слишком многого от него ждешь. Он говорит, что может быть ты и не говоришь напрямую, но это написано у тебя на лице — и он далеко не так невинен, как ты думаешь, несмотря на то, что он тот еще дурак. Люцерис любит называть меня «дядей», когда я кончаю. Это тоже захватывающее зрелище.       Рейнира сердито посмотрела на него, надеясь, что он прекратит говорить обо всем этом. Но Эймонд не обращал на неё внимания.        — Ты выглядишь ужасно, сестренка. Ты не можешь принять того факта, что твой милый малыш уже мужчина, который трахается со своим дядей по шесть раз за ночь, не так ли?       Ей действительно было трудно принять это.        — Чего ты от него хочешь? — спросила Рейнира: — Ты хочешь проводить свои дни, вспоминая, как он попал тебе ножом в глаз?        — Я не собираюсь усложнять себе жизнь, — сказал Эймонд, — но мне понравилось, как он хихикал надо мной. Я уверен, что тебе это тоже понравилось. Что потребуется, чтобы ты от него отстала?        — Следи за своим языком, брат, я его мать.        — Ты мать, которой следовало бы продолжать считать свои денежки в Калифорнии, вместо того чтобы следовать за своим сыном во Флориду как сталкер.       Он вызывающе посмотрел на неё. Шрамы, которые Люцерис оставил на его лице в детстве, были четко очерчены на его щеке. Когда именно это все началось? Она отчаянно пыталась найти в памяти любой звоночек в поведении Люцериса до того, как он потерял голову. Но все, что он делал — это застенчиво рассказывал за обеденным столом про темноволосую девушку из его класса физики, оживленный академический клуб и неподобающие методы преподавания учителей. Он никогда не говорил об Эймонде ей в лицо, даже тогда, когда их подпольный роман лихорадочно разгорался в университете (она позволила Джейкерису украдкой заглянуть в его телефон), и он всегда был её любимым сыном. Он знал, что ей бы не понравилась новость об Эймонде, и Рейнира внезапно почувствовала, что её вот-вот сбросят со скалы — может быть, этот нелепый роман был запоздалым подростковым бунтом Люцериса. Но…        — Люцерис просто хочет позлить меня, — она набралась смелости сказать себе это. — К тому времени, как он со всем разберется, он осознает, что ты ему не нужен.        — И ему будешь нужна ты, дорогая сестра? — сказал Эймонд. — Люцерис рассказал мне, когда в первый раз лег со мной в постель, что он никогда не хотел быть твоим послушным мальчиком. Никогда. Он сказал, что, когда он учился в средней школе, его мысли были полностью обо мне, о свиданиях со своим дядей. Во Флориде, в Майами, здесь.        — Я так понимаю, что ты собираешься отклонить мою просьбу, — сказала Рейнира. — Посмотрим, Эймонд, как ты будешь смеяться, когда Алисента от тебя откажется и вышвырнет вон.        — Я буду смеяться, обещаю тебе, — ответил Эймонд. — Это не означает, что я не смогу сам себя обеспечивать, тем более у меня есть деньги в банке. Не говоря уже о том, что я намного моложе тебя, сестра, и неизвестно, кто будет смеяться последним.       Он выглядел таким молодым, таким гордым. «Может быть, он не будет так самоуверен, когда будет в моем возрасте», — подумала она. Но Эймонду Таргариену двадцать шесть лет, он упрям и бесстрашен, как и все люди в его возрасте. Рейнира внезапно почувствовала себя старой и бессильной перед ним: она не смогла сбросить вес, который набрала после родов, её кремы для лица не могли скрыть набухающие морщины, а её глаза — смотрясь в зеркало, она не могла найти в них отблеска своей юности. На мгновение она почувствовала смесь ревности, зависти и восхищения перед своим единокровным братом. Ему было двадцать шесть лет, у него хватало смелости и капитала, чтобы тратить свое время впустую, будучи кем-то любимым (хоть и её сыном) до безумия. В свои двадцать шесть лет Рейнира была в плену несчастливого брака ради наследства, имущества и власти, и находила утешение только в своих маленьких детях. Она предполагала, что Люцерис всегда по-настоящему понимал её и нуждался в её любви и заботе. Но теперь он уже не ребенок.        — Ты любишь его? — Рейнира почувствовала легкое головокружение.        — Я люблю его, — признался Эймонд, — но я не смогу умереть за него, и это не должно считаться любовью. Чего ты не можешь отрицать, так это того, что мы счастливы вместе, и он, и я.       «Так с какой стати я заставляю их разойтись?» — вдруг задумалась она. Именно своими догадками, своей неуверенностью, она сама оттолкнула от себя сына. Люцерис признался ей, что влюблен в Эймонда только после начала второго курса, за ужином. Она никогда не сердилась на него, и даже тогда Рейнира лишь спокойно ответила ему: «Расставайся или уходи». Она не хотела винить его — в тот момент она решила возложить всю вину на Эймонда. Но Люцерис молча встал, вытащил свой чемодан (который он уже приготовил и поставил в шкаф) и вышел из дома. Никогда прежде он не был так решителен. После того, как он ушел, Рейнира не могла сдержать слез — она чувствовала стыд и позор за него, а также, в равной мере, гнев и обиду. Она ненавидела тот факт, что вместо того, чтобы остаться с ней, он примкнул к врагу. Ненавидела за это Люцериса. Ненавидела до тех пор, пока месяцы спустя после его переезда к Эймонду, она не забеспокоилась о своем сыне и поняла, что скучает по нему больше всего на свете.        — Он счастлив с тобой.       Рейнира повторяла эти слова снова и снова. Он напоминал ей себя в молодости, смелую и решительную. И какую роль она заняла сейчас — стала взрослой, распланировавшей его жизнь вместо него самого, точно такой же, как её отец, которого она ненавидела. Ей вдруг захотелось кричать.       Эймонд все еще держался в своей снисходительной и неукротимой манере. Он был все тем же ублюдком, который нанял людей, чтобы избить Джоффри, парнем, который безнаказанно издевался над происхождением ее детей, ублюдком, который оспорил бы её права на наследство, и тем же ублюдком, которого так нежно любил Люк. Рейнира медленно моргнула. Ей следовало бы рассмеяться вслух — она не могла прочесть, были ли чувства в глазах Люцериса жалостью или тоской, когда она безрассудно осудила своего единокровного брата, и теперь она поняла: он любил их обоих и потому не хотел выбирать.        — Полмиллиона, — сказала Рейнира. — Я прошу тебя не бросать его и не забирать его у меня.        — Честная сделка, — отметил Эймонд. — Я согласен.