Разбей меня

Скарамучча — это электричество, шустрый, горячий ток. Он бьется и кусается, однако он так незаменим.

— Я помогу тебе подняться выше.

После этих слов хотелось рассмеяться ему в лицо. Помогу? Подняться? Аякс и так на высоте, он всегда на высоте. Пускай его эго слегка растоптали, ударили в живот и прошлись черным острым каблуком. Сердце Аякса уже давно не греет. И не будет. Даже фарфоровые руки не согреют пустую грудную клетку. Эта кукла, эта пустышка так отчаянно пытается влюбить Аякса в себя. Но вновь и вновь терпит крах, оказываясь полуобнаженной в чужой постели. Скарамуш приходит ночью, обнимает со спины и целует в шею, однако Аяксу это не нужно. Аякс — это проточная река. Такая же быстрая и шустрая, но до безумия хитрая. Она течет лишь туда, куда она хочет, в отличие от тока, что каждый раз бьется о препятствия, отчаянно ища другой путь. Река не такая, она разрезает камни, огибает берега и топит неугодных. Но Скарамуш — другое дело. Он всплывает на поверхность вопреки законам этого мира. Фарфор тонет, а Скарамуш — нет.

Этим он и манит, этим он пленит.

Он — человек загадка. Скарамуш всегда рядом, Аякс готов поспорить, что он наблюдает за ним постоянно. Красная шляпа уже рябит в глазах. Это подобие человека даже не прячется. Он знает, что Аякс готов растерзать его в клочья. Эта сука дразнится, не думая о последствиях, но зная, что на шее черными молниями будет трескаться фарфор, осыпаясь в черную рубашку. Он чертов мазохист или дурак, если позволяет поймать себя в переулке и вжать свое кукольное тело в стену так, что трещины доползут до бедер. И как не странно, Аяксу это нравится. Нравится бегать за ним, искать глазами. А как только Одиннадцатый из Предвестников остается один, он обнажает свои клинки и бежит за черным тюлем и красным отблеском шляпы. Нет никого режима. Аякс — это река, он делает то, что хочет, берет, когда хочет. Он может вжать Скарамуша в нефритовый столб сразу после битвы, испачканным в крови, Аякс может взять его сразу около трупов охотников или хиличурлов. Тарталья может, грубо схватив Скарамуша за волосы, опустить того на колени, попутно расстегивая ширинку серых брюк. Может произнести уже заученные до дыр пять слов:

— Открой-ка свой ебучий рот пошире.

Прижимая чужую голову к любой поверхности, Аякс может вдалбливаться в рот Скарамуша, не давая тому вздохнуть, останавливаясь лишь тогда, когда на руках не окажутся осколки хрупкого фарфора. Лишь когда Скарамуш будет отключаться от недостатка воздуха и проломленной головы, Аякс прекратит и кинет хрупкое тело на пол. Опустившись на колени, дрожа от наступающего оргазма, Тарталья небрежно снимет, почти разорвет чужую одежду и согнет ноги Скарамуша. Тарталью не смущало отсутствие гениталий или различные узоры на теле. То, что заботило Аякса, так это удовлетворение своих потребностей. Тарталья протиснет член между чужими бедрами, наклонится к самому уху Скарамуша и будет шептать, шептать пока его не настигнет оргазм:

— Грязная шлюха. Отдаешься одиннадцатому предвестнику… И где твоя гордость сейчас? Где же та дерзость и сквернословие?..

Оргазм накрывает с головой, и Аякс жмется к холодному телу. В ответ Скарамуш хрипит и всхлипывает. Сперма неприятно хлюпает на животе, отстранившись, Аякс размазывает её по кукольному телу и смотрит лишь в глаза. В голубых очах предстает Скарамуш, он — житель этих очей, ведь лишь на него Аякс может смотреть вечно. На то, как Скарамуш выглядит жалко, беспомощно. Это и льстит обладателю голубых глаз. Номер шесть из Предвестников. Нет. Скарамуш все двенадцать, его сил не хватает, чтобы оттолкнуть Аякса, он беспомощно упирается руками в чужую грудь и смотрит снизу вверх. Смотря на это, губы Аякса кривятся в ухмылке. Но время идет против него. Каждый раз Аякс уходит, не поцеловав, не обняв, а лишь пнув в грудь. От пинка открывается отсек на груди, а из него вываливается нектар попрыгуньи.

— Ты жалок, шестой из Предвестников.

Скарамуш всегда смотрел на него свысока. В самый день поступления на службу Аякс был на побегушках у этой куклы. И даже на посвящении в Предвестники этот черт выделился. Собрались все, от агентов до предвестников. Склонив голову пред Царицей, Аякс сидел у самого её трона. Все ждали лишь Скарамуша, но он так и не явился. Даже чертова Сеньора снизошла до прибытия в Снежную, чтобы поздравить и порадовать всех своим присутствием. Но эта блядская кукла просто не пришла! Все несколько лет Аякс хотел вдолбить это тело в стену, выебать так, чтобы у него отказали ноги. А после того, как вскрылось, что эта блядь кукла, Аякс совсем озверел. По ночам приходил сны лишь о том, как Скарамуш хнычет и бьется в конвульсиях, как ладони Аякса были полны острых кусков фарфора, как около них лежит стеклянный, фиолетово-розовый глаз. Теперь Аякс смог взять свое. Смог поставить Скарамуша на место, и наконец позволил себе смотреть на него свысока, задирая голову с каждым разом все выше. Отныне Аяксу было позволено делать все, что он захочет. Он может проводить пальцами по кукольному телу, очерчивая каждую трещину, а может, заломив руки, вдалбливаться в рот названого. Это вводит в эйфорию. Скарамуш — его кукла для расслабления. Скарамуш всегда появляется в нужное время. Может прийти даже во время собрания и активно сосать под столом, мастерски проводя языком по всей длине и любезно причмокивая. Иногда, по ночам, к Аяксу возвращается здравый смысл, который почти кричит о том, что он сам зависим от Скара, не Скарамуш от него. Однако Тарталья не слушает остатки своих мыслей, ведь рядом с ним лежит разбитый Скарамуш, нежно прижимаясь к чужой спине. Ему плевать. Скарамучча — это лишь способ расслабиться, уж Аякс точно сможет бросить, когда захочет.

Так брось.

Кричит где-то внутри. Истязает легкие и горло, царапает внутренности и мешает их в одну кашу. Брось, брось, брось!.. Аяксу не нужны нежности, на службе не до них. Но, черт, сердце трепещет, как птичка в золотой клетке, когда холодные пальцы выводят узоры по разгоряченному телу. Будучи уничтоженным, раздавленным и сломанным, Скарамуш тянется к Аяксу, как к спасательной веточке, пока тебя засасывает в болото. Приходит, когда Аякс нуждается в этом больше всего, приходит и терпит. Зачем, зачем, зачем! Аякс не в силах понять, почему эта кукла приходит каждый раз, получает увечья, но все еще стелиться под ним. Это за гранью всего возможного. Но самое бесячее, он молчит, изредка кидаясь ехидными словечками и нецензурной бранью. Он сложен.

***

Река замерзла. Пришла зима, и холода окутали лесной берег. Теперь реки нет, нет той быстрой водицы. Отныне по речке можно пройтись, не боясь провалится, ведь лед толстым слоем спрятал тот горячий и шустрый пыл. Речные жители забылись сладким сном, дожидаясь жаркого лета. С каждой встречей становится тоскливо. Даже разбитая в крошку фарфоровая головушка уже не приносит удовольствия. Как бы Аякс не издевался над чужим телом, не становилась легче или теплей. И пробив дырку в грудном отсеке, едва не разбив флакон с нектаром, Аякс не смог насытить свою жадность, она съедала его изнутри. Ей стало не хватать покалеченного, униженного Скарамуша. Теперь ей нужно его бездыханное тело, лежащие у самих ног юноши. Но он не будет запачкан кровью.

Он родился куклой, ей же и умрет.

В последний раз в отель к Аяксу заявляется Скарамучча. Прямо сейчас, прямо пока луна за окном одаривает своими меланхоличными лучами, нагоняя еще большую печаль. Только Аякс не понимает мотивы своего горя. Что же его тревожит? Неизбежная смерть? Потеря Скарамуша? Неожиданно для себя, Аякс не наваливается на чужое тело, а лишь предлагает сесть. Тишина. Долгая и напрягающая. Именно такая, какая и должна быть перед смертью. Скарамуш снимает шляпу и небрежно кидает её к узорчатому комоду. Вся комната будто из журналов о Ли Юэ. Узорная, золотая и лишь из темного дуба, а та голубая ваза на комоде явно ручная работа. Черная тюль шляпы задевает небесную вазу и тянет за собой. От резкого звука фарфора Аякс заметно хмурится. Брови характерно ползут к переносице, а из-за рта выходит тяжёлый комок воздуха. Аякс хватает Скарамуша за руку, заставляя сесть на колени. Скарамуш, словно статуя. Чистый и безупречный, но стоит лишь расстегнуть первые две пуговицы и можно лицезреть безобразные трещины. А если зарыться в мягкие, но в тоже время жидкие волосы, то можно нащупать почти что дыру на затылке. Аякс льнет к чужой шее, попутно расстегивая пуговицы. Аякс проходит языком по трещинам, целует уже открытую грудь, но не слышит ответной реакции. Точно, кукла. Стоит поднять глаза, увидишь, Скарамуш не дышит, не краснеет и не испытывает не одной единой эмоции. Лишь смотрит большими, как у щенка, глазами, слегка приподняв нарисованную бровь. Бесполезно. Все летит к черту, попытки быть нежным приводят лишь к раздражению. Повалив Скарамуша на кровать, грубо захватив одной рукой чужие, он заламывает их над фиолетовой макушкой. Посмотрев вниз, Аякс видит разбитую вазу, разбилось лишь тулово. Горлышко и шейка остались целыми. Схватив остатки вазы, Аякс завел их над головой и замахнулся на Скарамуша. Впервые за все время, Аякс смог разглядеть эмоцию. Не поддельную, не лживую или выученную.

Страх.

Страх перед смертью. Глаза расширились и Скарамуш пытался вырваться, но безуспешно. Крик, звон, хруст. Хрустальный глаз покатился по алым простыням. Хрип, мольба, еще один хруст. Ящик на груди проломлен, а нектар раздавлен. Руки Аякса не в крови, лишь в сладком нектаре. Ваза полностью разбита, а Скарамуш лежит, его тело не двигается, его оставшийся глаз закатился.

Кукла сломалась, Ток повержен.

Аяксу срывает крышу, смотря на тело, что безобразно распято на алых простынях, Аякс кричит: — Блять! Ты не можно оставить меня так! Ты же, блять, бессмертен! Вставай! Дай мне отпор! Но тело все так же лежит, а с рук капает оранжевый нектар. Аякс трясет кукольное тельце, бьет в грудь, однако оно лежит. Жажда не утихает, она разъедает все внутри, попросту заставляя дергать уже мертвое тело. Аякс не плачет, но все его лицо красное, а щеки влажные, он не хнычет и не всхлипывает, лишь шепчет, изредка переходя на крик: — Вставай! Ну же!..

***

Сидя на окне, Скарамучча перечитывает письмо от алхимика из Мондштата, иногда поглядывая на сидящего Аякса, через прозрачное стекло окна. — Бесполезно, я так и знал, озабоченное ничтожество, — спрыгивая с окна, Скарамучча уходит…

Аякс не был Музой.

Он был лишь временным увлечением, для бессмертного Сказителя. А Сказитель был лишь пустым звуком, для громкой «Музы».