Воспитанник

«Не знаю, что на чужой стороне, да только у нас давно принято: коли покидаешь дом родной на долгое время, то оглядываться не следует.» ©

— Всё взял? Замеча-ательно. Медальон повесил? На закате ходил солнце провожать? Замеча-ательно. Точно не забыл обереги? Просто замеча-ательно. За-ме-ча-тель-но, — Юка суетился и нервничал, насколько может нервничать «воплощение Закатной Твари», если по словам отца Маттео. Было в Юке что-то кошачье, чего не отнять, того не отнять, может, длинная клыкастая улыбка, может, странные зелёные глаза, может, ещё что, однако не Ричарду осуждать Ксаре. Ну да, Ричард усмехнулся, не тому, кто верит в Четверых, но притворяется олларианцем, что тайно исповедует эсператизм, осуждать человека, всего-навсего похожего на кота. Как говорится, не Леворукий — и ладно. А даже если и Леворукий, то какая разница? Юка нервничал, и понять это можно было по всё чаще звучащему «замеча-ательно», по мурлыкающим ноткам, которые Юка допустил в свой голос, и по глупым вопросам. Как будто он мог всё это не сделать, живя «на два погоста», как говорили в деревне. Как будто он мог всё это не сделать, когда его воспитывал Юка Ксаре, человек, что познакомил его с Севером, с Надором, с Домом. Как будто он мог не повесить медальон на удачу, как будто мог не сходить не попрощаться с солнцем, как будто мог забыть браслет из каменных оберегов и ловец снов. Даллас, староста деревни, лишь вздохнул и покачал головой, но перебивать Юку не стал. Все понимали: тому сейчас жизненно необходимо побеспокоиться, даже если умом он понимает, что опасности нет. Была бы опасность, камни бы ворчали, как разбуженные на заре наседки. Дескать, и ветер им не в ту сторону дует, и солнце не туда светит, и вообще, молодой человек, проявите уважение! А так камни молчат, даже, кажется, довольно гудят, сопровождая бесконечные «А точно?» Юки ещё и каким-то основательным гулом, так и не скажешь, пытаются подбодрить Юку или просто выражают какую-то свою позицию. Подбежала Айрис, посмотрела в глаза цепко, проницательно, как будто взглядом пыталась добраться до самого нутра. Она в последнее время почти всегда так смотрит: научилась слышать камни и теперь что ни час, всё спрашивает. Так подойдёт, спросит, а камни ей и отвечают, как какие-нибудь сплетницы, а она, знай себе, стоит да слушает. Стоит, слушает и смотрит. Цепко. Сравнивает. Зря её, наверное, Юка научил человека с первого взгляда оценивать. Хотя, он себя со стороны не видел, может, он выглядит ещё хуже. Или нет. Карман приятно оттягивала родная свирель. Лютню в такое путешествие не возьмёшь, даже если очень хотелось, а свои гармоники он отдал Дейдри и Эдит, пусть учатся. В конце концов, такой дикий северный инструмент в столице не приживётся, он это чувствовал. Чутью под чутким руководством Юки и деревенских он привык доверять даже больше, чем себе. Так что в столицу с ним едет его свирель, лёгкая, игривая, Дикон был уверен, что в столице ей будет хорошо. Гармоника для столицы была слишком сердечная, как раз то, что нужно, когда и младшие сестры начинали жить на два погоста. Наконец, Юка изволил закончить, но теперь стала заметна явно фальшивая улыбка. Затем, будто бы неохотно, она исчезла, и зелёные глаза смотрели с беспокойством, которое не было скрыто ни словами, ни чем-то ещё. Немного подумав, Юка вынул серёжку из своего уха, посмотрел на него, а затем решительно вложил в руку Ричарда. Тот смотрел на серёжку, маленькую, железную и абсолютно простую. Серёжку, которую ему добровольно отдали. Что же, это значило очень много, и если после такого он посмеет не вернуться в Надор и где-то сдохнуть, то Ричард сам себя убьёт второй раз, только чтобы так не случилось. Литов пёс, серёжка. Ричард почувствовал, как в глазах застыла влага, что никак не могла стать слезой. Он поднял глаза. — В ловец снов вплетёшь, — Кривовато улыбнулся Юка, а после потрепал его по волосам. — Ну давай, воспитанник. Не смей нас всех там опозорить. Что надо помнить? — Камни молчат, а потом позволяют тебе споткнуться, — Проговорил он постулат, который уже давно заменил ему герцогское «Твёрд и незыблем». — Замеча-ательно. Это было действительно последнее, что надо было сделать. Именно здесь он прощался с людьми, которые не бросили одиннадцатилетнего барчонка, когда тот в слезах и соплях крыл их на чём свет стоит, когда воспитали герцога, как подобает, прощался с Юкой, который заменил им семью, что не смогли стать родные и вечно холодные отец и матушка. Ричард повернулся и неспешно пошёл по дороге, стараясь оттянуть момент расставания, стараясь будто бы замедлить сам миг, пошёл к графу Лараку, что уже ожидал со слугами и лошадьми. Ожидал и думал, наверное, что Дик не хочет покидать родной Надор из-за «узурпатора», из-за «навозников», из-за убитого отца. Бред всё это. Как хорошо, что замковые были на его стороне. Как хорошо, что на сказочки о Великой Талигойе он не сможет купиться. Единственные, кто не знал настоящего Надора были матушка, граф Ларак, кузен Наль и отец Маттео. Первым делом Дик понял, что нет необходимости их в этом разубеждать. И научился держать маски, такие же лёгкие, что твой ветер. Унесёт — и поминай былое, не вернётся ведь. Маски к сердцу близко быть не должны. Как ни старайся, но когда идёшь вперёд, что-то всегда остаётся позади. Невозможно делать шаги, оставаясь при этом на месте. Так и Дик шёл вперёд, оставляя за собой место, что он с большим удовольствием называл Домом. Он шёл и старался не оглядываться. Поверье или нет, он просто знал, что не должен оглянуться. Ни за что. Впереди ждал Лаик и Оллария, позади оставался Надор, а всё, что он мог сейчас сделать, так это не оглядываться.

***

Осень 397 года круга Скал выдалась хмурой и слякотной. Серое небо, словно бы укутанное грязным войлоком, нависало над раскисшими дорогами. На проселках лошади вязли чуть ли не по стремена, но и столичный тракт был не многим лучше. В такую погоду путешествуют либо по необходимости, либо по большой охоте, которая, как известно, пуще неволи. Злые, заляпанные грязью путники, измотанные кони и мулы, чавкающая, вязкая грязь, мокрые деревья у обочин, воронье в низком небе — все это напрочь лишало окрестности Олларии неоднократно воспетой трубадурами прелести. Непоседы, покинувшие дом по собственной прихоти, и те глядели по сторонам безо всякой радости, то же было с теми, кого впереди ждали перемены. Летом яркое солнце и сочная зелень скрасят любую неприятность, осенью, особенно столь унылой, даже воображаемые напасти кажутся безнадежными и неотвратимыми. Неудивительно, что Ричард смотрел на эту слякоть, и всё больше где-то в груди сжималась маленькая тоска. Говорят, такое проходит. Да и Юка говорил, что к ней быстро привыкаешь. Дик никогда не бывал в Олларии, так что ожидать чего-либо от города не смел. В конце концов, любые ожидания будут с грохотом разрушены неизменной реальностью, так зачем разочаровываться и удивляться сильно заранее? Надеяться на то, что матушка оставит его в Надоре, было бессмысленно. Та была фанатиком, а те, как известно, порой ничем не лучше безумцев и намного хуже умпряцев, так что Ричард был готов к этому. Король требовал, чтоб Ричард Окделл вместе с другими молодыми дворянами прошел школу оруженосцев, значит, так тому и быть. Ричард, по сути, против не был, даже если другие думали иначе. Родич и опекун Дика граф Эйвон Ларакский пытался отстоять внучатого племянника — не вышло, герцогиня Мирабелла обладала железной волей. Эйвон сдался, хотя по закону решал он и только он. Тут даже и не обвинить последнего в каком-нибудь умысле: Ларак был слаб волей супротив матушки, видимо, от страха перед ней, что он умудрился внушить сам себе. Матушка долго объясняла сыну и наследнику его долг и его обязанности, Ричард делал вид, что слышал, не слушая. Всё, что надобно знать, Дик уже знал, но теперь, по крайней мере, можно понять, что ожидали от него — смелый и порывистый, Дик грядущую «беду» должен был видеть в шестнадцать раз хуже, чем она была. Ему внушали, пусть и так, что он бы и хотел поверить, что полгода в Жеребячьем загоне будут для него страшнее чумы и войны вместе взятых. Ещё бы, жить среди врагов, подвергаться оскорблениям, не имея права ответить ударом на удар, — что для дворянина может быть горше?! Дик относился к подобному с долей скепсиса, но, на всякий случай, был готов ко всему. Навряд ли юные барчуки будут уж так дружелюбны к опальному герцогу, но и откровенной дуэли ожидать не следовало. Всё остальное он как-нибудь переживёт. Готовили его так, будто его жизнь скатится в настоящий ад. Мать, Эйвон, отец Маттео твердили о терпении, что «является кольчугой сильного», но Дик не слишком надеялся на эту добродетель — терпение тебе не сильно поможет, если у тебя в руках шпага, а у твоего обидчика — пистолет. В конце концов, даже Джукс, один из самых балбесов деревни признавал, что терпение хорошо, когда надо перетерпеть головомойку от старших, а в остальном к терпению должен также прилагатся ум и некоторая доля хитрости (увы, последнего природа Джукса лишила). Молодой человек со слабым интересом глядел на выраставшие из серой мути башни Олларии, где ему предстояло провести самое малое полгода. Разбитая дорога поворачивала и шла вдоль стены к воротам, у которых собралась небольшая толпа. Войти в столицу было непросто — стражники в шлемах и кирасах придирчиво рассматривали путников. Мелких торговцев и крестьян пропускали, взяв с них и их товаров положенную мзду, а дворянам и серьезным купцам приходилось называть писарям свои имена и цель приезда. Так повелось со времен Франциска Оллара, и навряд ли поменяется. В конце концов, какими бы жалкими ни были нынешние короли на словах, а вот предки у них были толковые. Дикон с некоторым злорадным весельем вспомнил слова матушки о том, что узурпатор отобрал не только веру и свободу, но и имена. Дикон такого возмущения не понимал. Оллария или Кабитэла, какая разница? Даже они сами когда-то были Надорэа, Алва были Борраска, Придды — Пенья, а Эпинэ — Марикьяре. Впрочем, живёшь среди Людей Чести, будь добр быть Человеком Чести. — Запомните, Ричард, — граф Ларак, высокий дворянин лет пятидесяти с худым, утомленным лицом вырвал внучатого племянника из невесёлых раздумий о столице и Людях Чести. Увы, но перед ними придётся держать маску одураченного идиота. А вот в оруженосцах у какого-нибудь дворянина можно будет и устроить весёлую жизнь. Зря он что ли столько лет учился такому непростому делу, как беззаботность? — мы приехали не сегодня вечером, а завтра утром. Окделлам нельзя появляться в столице без разрешения и задерживаться дольше, чем требуется. Я должен передать вас с рук на руки капитану Арамоне и тотчас уехать, но мы поступим иначе. Вас ждет хороший вечер и знакомство с другом, но учтите — тайно принимая сына Эгмонта Окделла, он рискует больше нашего. — Я никому не скажу, — заверил Дикон, подразумевая, что если и скажет, то уж граф об этом точно не узнает. — Даже если у вас появятся друзья, они не должны знать о нашей встрече с кансилльером. — Так мы едем к эру Штанцлеру? — Интересно. Или, как бы сказал Юка, замеча-ательно. Познакомиться со Штанцлером было бы не лишним — надо же ему знать, кто тут «хороший» друг отца или нет? — К Штанцлеру, Дик. И вообще это имя вслух лучше не называть, да и слово «эр» приберегите для Окделла или… Агариса. Для Кабитэлы, тьфу ты, Олларии, хватит «сударя». — Я понял. Я постараюсь, — Постараюсь, чтобы вы об этом не узнали, дорогой эр граф. Сам граф продолжал наставления. — Стараться мало. Нам выпало жить во времена стервятников, такие люди, как Август Штанцлер, наперечет. Они слишком ценны для Талигойи, чтоб ими рисковать. Я не хотел ставить кансилльера под удар, но он весьма настойчив, чтоб не сказать упрям. — Поэтому мы и поехали впереди свиты и в чужих плащах? — В принципе, что-то такое он и предпологал. — Да. У ворот Роз нас встретит человек Штанцлера и проводит к нему. — Ворота Роз? — Дик с внутренним сомнением посмотрел вперёд. Он думал, что игра в шпионов будет длиться несколько дольше. — Но вот же они! — Да, придержите лошадь. Мы приехали точно к назначенному времени… Ричард послушно остановил измученного жеребца. Конь был не из лучших, но в замке других не было. По крайней мере, он понимал, что тот факт, что налоги с них собирает не корона непосредственно, точно не идёт им на пользу. Не только это. Ещё из матушки вышла бы просто ужасная экономка. Сейчас он знал слишком мало, чтобы предположения перестали быть всего лишь предположениями, но коняга был добротный, так что грех жаловаться. По словам Ларака, без заступничества кансилльера и королевы им пришлось бы еще хуже, но представить это «хуже» было трудно. Куда уж хуже, когда в замке протекает крыша в нескольких местах. — Не пожертвуют ли добрые господа на храм Святой Октавии Олларской? — Святая Октавия? Интересно. Ричард Окделл уставился на ухватившегося за его стремя монаха в черном балахоне и показательно торопливо вытащил монетку. В конце концов, тайный эсператист жадным святошам не откажет. Как там отец Маттео говорил? Истинная вера в Талиге была не в почете, равно как и Честь. — Святая Октавия не забудет вашей щедрости, — провозгласил монах, опуская суан в опечатанную глиняную кружку. Ну и хорошо, если не забудет. А потом монах зашептал: — Поезжайте вдоль городской стены. Там будет гостиница «Мерин и кобыла», спросите себе две комнаты окнами во двор и ждите. Олларианец отпустил стремя Дика и завел свою песню о пожертвованиях перед каким-то торговцем. Сам же Дик был готов расплыться в широкой улыбке. Игра в шпионов всегда сможет завлечь своей загадочностью, а тут какие шпионы! Всё чудесатее и чудесатее на подходе к столице. — Ричард, — в голосе опекуна послышалась досада, — учитесь собой владеть, на вашем лице все написано. Впрочем, чего еще ожидать от сына Эгмонта?! Поехали! Поднятое настроение как-то резко опустилось. Надо было помнить, что это не игра. Слава Псу Литову, что сейчас дорогой эр граф принял его выражение лица за удивление.

***

Гостиница «Мерин и кобыла» оказалась небольшой и уютной.Вывеска была веселой, физиономия трактирщика — тоже. Дик — так тем более, особенно после холодной слякотной осени любое тепло — счастье и высшее благо. Эйвон Ларак занял две предложенные ему комнаты и заказал туда баранину, тушеные овощи и красное вино, отчего настроение Ричарда снова начало стремительно расти. Дик наслаждался отдыхом и горячей едой, но стоило помнить, что сам кансилльер Талига собирался почтить своим присутствием эту придорожную гостиницу. И точно: едва на ближайшей колокольне отзвонили десять, как в дверь коротко и властно постучали. Эйвон отворил, и на пороге возник еще один монах, пожилой и тучный. Оказавшись внутри, олларианец отбросил капюшон, открыв некрасивое отечное лицо, впрочем, другого Дик и не ожидал увидеть. Глубоко посаженные глаза гостя подозрительно блеснули — Дикон! Совсем большой… Одно лицо с Эгмонтом, разве что волосы темнее. Эйвон, вам не следовало соглашаться на эту авантюру, — Кансилльер зажурчал почти мгновенно. — Я был против, но Мирабелла считает, что Окделлы не могут отказать, если их призывает Талигойя, — Король, дорогой эр граф. Талигойя умерла больше круга назад. Однако, Ричард предпочёл об этом смолчать. — Талигойя. — Густые брови кансилльера сдвинулись к переносице. — Талигойя, вернее, Талиг безмолвствует. Ричарда вызвал кардинал, — Кардинал? Интересно. Это точные данные, или дорогой эр Штанцлер может что-то нам втирать? Скорее всего, второе. — Что у черного змея на уме, не знаю, но добра Окделлам он не желает. Ричард, — Август Штанцлер пристально посмотрел на юношу, — постарайся понять и запомнить то, что я скажу. — Только если вы скажете, что от меня ждёте, дорогой кансилльер. — Самое главное, научиться ждать — твое время еще придет. Я понимаю, что Окделлы ни перед кем не опускают глаз, но ты должен. Ради того, чтоб Талиг вновь стал Талигойей. Обещай мне, что последуешь моему совету! — Обещаю, — получилось не слишком уверенно. Они ждут от меня нетерпения? А если будут толки, то как реагировать? — но если они… — Что бы они ни болтали, молчи и делай, что положено, — Хорошо, господин кансилльер, я понял, что надо смотреть волчонком. — Ты хороший боец? Дикон не знал, что на это ответить. Он хороший боец, Юка и деревенские научили его многому, но в искусстве показательного фехтования он, увы, не преуспевал, даже если старался. — Со временем он превзойдет Эгмонта, — вмешался Эйвон, — но пока его подводит горячность. Так для вас моя неловкость выглядит как горячность? На самом деле он просто не знал, как и когда атаковать в выпендрёжном дворянском фехтовании, так что то и дело срывался в реальную атаку. — Я бы предпочел, чтоб он превзошел Ворона, — вздохнул кансилльер. Ричард тоже внутренне вздохнул. Он бы тоже предпочёл, но он никогда не видел, как Ворон дерётся, до него долетали только слухи. — но это вряд ли возможно. Дик, постарайся употребить эти полгода для того, чтоб догнать и перегнать большинство своих товарищей. Смотри на них, пытайся понять, что они за люди, возможно, от этого когда-нибудь будет зависеть твоя жизнь. Это он собирался делать и так, но ничто не помешало ему кивнуть на слова кансилльера. — Помни, в Жеребячьем загоне нет герцогов, графов, баронов, нет Окделлов, Савиньяков, Приддов. У тебя останется только церковное имя. Родовое ты вновь обретешь в день святого Фабиана. Тогда же будет решено, оставят тебя в столице или вернут в Окделл. Я постараюсь не терять тебя из виду, но в «загон» мне и моим людям хода нет. — Дикон улыбнулся в душе. Это хорошо. — Через четыре месяца унары получают право встречаться с родичами, но до тех пор ты будешь волчонком на псарне, — Конечно, господин кансилльер, как скажете, господин кансилльер. Дальше Штанцлер решил его подбодрить. — Это очень непростое положение, но ты — Окделл, и ты выдержишь. Я старый человек, но с радостью отдал бы оставшиеся мне годы, чтоб увидеть на троне короля Ракана, а Дорака на плахе, но пока это невозможно. Конечно, как же ещё подбадривать бредящего усопшей Талигойей дурака? Кансилльер не останавливался, речь лилась и журчала, но Ричард слушал внимательно, стараясь не пропустить какого-нибудь важного полунамёка, не отпуская полутона. Необходимо было слушать и слышать. — Терпят все — Ее Величество, твоя матушка, твои кузены, Эйвон, а я и вовсе пью с мерзавцами вино и говорю о погоде и налогах, — Дорого же стоит ваше терпение, господин кансилльер. — Потерпишь и ты, хотя придется тебе несладко. Твои будущие товарищи, кроме молодого Придда и пары дикарей из Торки, принадлежат к вражеским фамилиям, — Пары дикарей? Хорошо же вы решили опустить в моих глазах, господин кансилльер. — Начальник «загона» капитан Арамона метит в полковники. Он лебезит перед тем, кто ему полезен, и отыгрывается на ненужных и опальных. То есть на таких, как ты. Тебя будут задевать, оскорблять родовую честь и память отца. Молчи! Что ж, это его бы не задело и без напоминания. Хотя, Ричард сомневался в своей реакции, если бы кто-нибудь упомянул Юку или сестёр. Как хорошо, что про Юку никто не знает. А сёстры дома, под защитой. Даже матушка не даст их в обиду. — С прошлого года дуэли среди унаров запрещены под угрозой лишения титула, — Интересно. От этой новости хотелось сделать что-нибудь глупое, например, рассмеяться в голос, однако он ещё успеет насмеяться вдоволь. — Возможно, это и есть причина, по которой тебя вызвали. Сожми зубы и не отвечай. Когда-нибудь ты отдашь все долги, — Уж поверьте, я отдам, господин кансилльер. — Тебе станут набиваться в друзья. Не верь. Доверие Окделлам обходится очень дорого. Никаких откровенных разговоров, воспоминаний или, упаси тебя Истинный, сплетен о короле, королеве, первом маршале и кардинале. Если тебе станут про них рассказывать — прерывай разговор, — Отличное дело. Не иметь информации? Удружили, господин кансилльер. — Если кто-то начнет хвалить твоего отца, говори, что утрата слишком свежа и тебе тяжело о ней говорить. Если собеседник желает тебе добра, он поймет. Если это подсыл — останется с носом. Ты все понял? — Все, — Как тут что-то не понять. — Ну вот и хорошо, — кансилльер улыбнулся. У него была удивительно располагающая улыбка. Такие улыбки Ричарду нравились лишь иногда. Сейчас был явно не тот случай. — а теперь давайте ужинать и болтать о всяких пустяках. Мысль была хороша, да и ужин оказался отменным, но болтать о пустяках и веселиться не получалось. Не тогда, когда эти двое изображают мировую скорбь. Эйвон, прямой, как копье, молчал и со скорбным видом кромсал ножом нежнейшую баранину. Дикон думал о том, что завтра этот долгий путь наконец-то закончится, и он будет предоставлен самому себе среди других молодых дворян. И никакого надзора от любимого опекуна. Красота! — О чем ты задумался, Дикон? — Мягкая рука легла юноше на плечо. Литов пёс! Его лицо однажды может выдать его с головой, одна радость, люди обычно понимают его по-своему. — Об отце, эр Август… Эр Август зажурчал. — Я тоже часто его вспоминаю. Вальтер Придд — истинный Человек Чести, но заменить Эгмонта не может. Талигойя смотрит на тебя, Ричард Окделл, поэтому ты должен выдержать все. Любое унижение, любую несправедливость. Тебе — шестнадцать, сегодня твоя молодость — помеха нашему делу, но через десять-пятнадцать лет ты войдешь в полную силу, а наши враги побредут под горку. Я вряд ли увижу твою победу, но я в ней не сомневаюсь. Ты — наша надежда, Ричард, и я пью за тебя. За то, чтоб ты стал таким же, как Эгмонт. Уж спасибо, а можно как-нибудь без этого? Таким, как Эгмонт, Ричард точно становится не желал. Может быть, таким, как Юка, но последний был за индивидуализм каждого. — И пусть Создатель будет к тебе милосердней, чем к нему, — серьезно и грустно сказал Эйвон Ларак, поднимая свой кубок, — мы тебе не сможем помочь, мой мальчик, но наши сердца будут с тобой. — Так и будет! — Кансилльер проговорил ритуальную фразу, осушил свой бокал и повернулся к Лараку: — Вы слишком мрачно смотрите на жизнь. — Потому что в ней мало радости и совсем нет справедливости, — опустил седую голову Эйвон. Граф, я начинаю беспокоиться о том, что и вам задурили голову. Но помилуйте, где Ричард, а где Ларак? — Эгмонт мертв, сын старика Эпинэ и трое его внуков мертвы, Гвидо фок Килеан-ур-Ломбах мертв, а я, который не стоит их мизинца, живу! — Дядя Эйвон, — Так, это надо прекращать сейчас же! — вы не виноваты, ведь никто не знал… — Можно было и догадаться, — с горечью произнес Ларак. — Догадаться, что сделает Рокэ Алва, нельзя, — резко сказал кансилльер, и тут, пожалуй, он был прав. — маршал — законченный негодяй, но подобного полководца Золотые земли еще не рождали. Я готов поверить, что ему и впрямь помогает Чужой. Упаси тебя Создатель, Дикон, иметь дело с этим человеком. Его можно убить, по крайней мере, я на это очень надеюсь, но не победить… Какой весь из себя Первый маршал, подлый и коварный герцог Рокэ Алва, Дикон уже слышал, но то, что его почти невозможно убить, слышал впервые. Деревенские роняли слова о смерти легко, полагая такой же частью мира, как и жизнь. Слова падали легко, как капли с губ, но все предпочитали говорить о ней иносказательно, однако Дикон никогда не слышал об абсолютном бессмертии. Дик мог поздравить Алву: тот (по крайне мере, в глазах кансилльера) умудрился стать на одну строчку с Создателем и Леворуким. Хотя, насчёт бессмертия двух последних Дик не был так сильно уверен. — Вы правы, Август, — вздохнул старый рыцарь, — человек не может так драться, и человек не может быть таким подлым. — Насчет подлости, Эйвон, вы заблуждаетесь, — вздохнул Штанцлер. Так, а вот это надо послушать. — Рокэ Алва — чудовище, это так. Для него чужие жизни не значат ничего, возможно, он безумен, но маршал — гремучая змея, а не подколодная. Он знает, что равных ему нет, ему нравится доводить людей до исступления, играть со смертью и с чужой гордостью, именно поэтому в спину он не бьет. Алва — враг и враг страшный, но за один стол с ним я сяду, а вот с кардиналом или Манриками я никогда не обедаю и не советую это делать своим друзьям. Так, а вот это уже интересно. Если такой человек, как Штанцлер, говорит о том, что Алва в спину не ударит, то самое безопасное место в столице — в доме Алвы! Может быть, герцогу Алва покажется интересным «поиграть» с сыном убитого врага? Да пожалуйста, Ричард готов хоть сутки напролёт играть оскорблённую невинность, если это будет означать безопасность. Хотя… Ворона можно развлечь и по-другому. Например, удивив. Решено, если ему повезёт, Дикон надеется, что его удачей в день Святого Фабиана будет Ворон. Либо кто-то, кто находится под его крылом, Дик не привередливый. — У нас не выходит веселого застолья, мои эры, — усмехнулся Штанцлер, — мы, как лесник из притчи, можем говорить только о медведе. — Слишком дурные времена, — пробормотал Эйвон куда-то в пустоту. — Будем надеяться, худшее уже случилось пять лет тому назад. Мы поторопились и не рассчитали. — Десять лет назад мы тоже поторопились и не рассчитали. — Ларак безнадежно махнул рукой. — И поэтому торопиться мы больше не будем, — почти выкрикнул кансилльер, — мы будем ждать год, два, десять, но мы дождемся своего часа! Мы поступали глупо, нападая. Теперь пусть играет Дорак, рано или поздно он зарвется и совершит ошибку. Но, Дикон, мы этого тебе не говорили, а ты не слышал. Считайте, как хотите, господин кансилльер. Может быть, вы действительно ничего не говорили. Однако услышанное Дик постарался запомнить. Для него любая информация на вес золота, которого стоят крупные камни в перстнях у Штанцлера. — Мне пора, друзья мои, и последний кубок я хочу поднять за всех Людей Чести, за Талигойю и за ее истинного короля. — Кансилльер тяжело поднялся, и Эйвон и Дикон последовали его примеру. — Над Олларией, нет, над Кабитэлой еще взовьется знамя Раканов. Ночь, какой бы длинной она ни была, кончится. За победу, мои эры! За победу! — Так и будет, — Прошептал ему в след Ларак. Дик предпочёл ничего не говорить. Как там пелось в старой песне? Странные дела творятся нынче в Рассветных Садах, может стать святым обычный мастер виселиц и плах. Какое ужасное богохульство. Как хорошо, в стане тайных эсператистов появился тайный верующий в Четверых. Оставалось только надеяться, что никто вокруг никогда не научиться читать мысли.