Воспитанник

«Коли уж начал другую жизнь, так будь добр, начать её по-новому!» ©

Ров был не таким уж и широким, но по одну его сторону оставались родные, дом, друзья, а что ждало по другую, он не знал. Новая жизнь? Вот уж точно. Гвардеец в достаточно ухоженном «драконьем» мундире внимательно рассмотрел письма и вызвал из караулки толстощекого, пахнущего луком сержанта. Видать, исполнительный малый. Тот, шевеля красными губами, еще раз проглядел бумаги, велел всем, кроме Дикона и Эйвона, удалиться и кивнул подручным. Подъемный мост, недовольно крякнув, опустился, и надорские кони, опасливо косясь, ступили на темные, мокрые доски. Превратившаяся в болото дорога вела через парк. По осени он выглядел неприглядно, однако летом должен был расцвести во всей красе. Густой парк деревьев редко бывает некрасив. Всадники миновали олларианскую каплицу. Дикон не знал, видят ли их, но, припомнив наставления Штанцлера, богобоязненно приложил правую руку к губам и склонил голову. Играть, так играть достойно. Эйвон, мгновение помедлив, последовал его примеру. Вот уж кто играть не хотел, но делал. Парк, что больше был лесом, всё не кончался. Слева показалось что-то похожее на озеро или большой пруд, за которым маячил дом — длинный, серый, с маленькими, подслеповатыми окнами. Когда-то здесь располагалось аббатство Святого Танкреда, на что указывало, казалось, абсолютно всё. Что же, перестроить это здание под школу адекватно так и не смогли. Камни молчали, убаюканные предстоящим дождём. Рассказывали про призраков в аббатстве, что приходят на зов мёртвого колокола, так что Дикон немного нервно поправил на руке браслет оберега. Хотя, беспокоиться было не о чем — заговор Четверых ему в помощь. Когда они подъезжали к дому, с деревьев сорвалась целая туча ворон, что Ричард нашёл несколько ироничным. Может быть, это знак, что быть ему таки оруженосцем Ворона? Очень маловероятное событие, но что мешало ему помечтать немного? Дикон спрыгнул с коня первым и помог спешиться Эйвону. Откуда-то возник конюх с неприметным сереньким личиком и увел недовольных лошадей. Тяжелая дверь открылась, пропустив слугу, казавшегося братом-близнецом остролицего конюха. — Как прикажете доложить? — Голос слуги был столь же невыразителен, как и его физиономия. Придётся постараться, чтобы научиться различать здешних слуг. Что ж, наставления Юка ему в помощь и флаг в руки. Дик надеялся, что справится. — Граф Эйвон Ларак и его подопечный. — Следуйте за мной. Дверь с шумом захлопнулась, гулкое эхо будто бы специально отразилось от стен, словно захлопывая ловушку. Хотя, ловушкой Лаик не был почти никогда. Маленькие окна вряд ли давали достаточно света даже летом, а сейчас в здании было темно, как в склепе. С другой стороны, в бойца труднее попасть, когда он стреляет из узкой бойницы, так что с этой стороны строители аббатства были толковыми ребятами. В конце концов, церковь может быть не только пристанищем истины, но и убежищем от врагов. Капитан Арамона восседал в кресле под портретом Франциска Оллара. Встать навстречу входящим капитан счел излишним. Кивнув в знак приветствия большой головой, он коротко буркнул: — Прошу садиться. Ричард попытался изобразить на лице неприязнь, однако капитан его больше смешил. Серьёзно относиться он к этому не мог, так что вступление опального герцога в братство грозилось стать балаганом, но Ричард держался. Он дал слово Юке, что не опозорит их. — Значит, герцог Окделл соизволил поступить под МОЕ начало, — голос Арамоны соответствовал его габаритам, — а его опекун не имеет ничего против. Видит Литов пёс, он будет стараться изо всех сил. — Решение приняла вдовствующая герцогиня Мирабелла, — очень спокойно произнес Эйвон. Признал свою слабость и показал своё отношение к власти. Спасибо, граф, удружили. — Я не счел себя вправе ей возражать. — Но по своей воле сына Эгмонта в столицу вы отправлять не желали, — господин капитан абсолютно верно уловил скрытый подтекст. — но это неважно. Здесь наш капеллан. Присягните в его присутствии, что привели своего подопечного по доброй воле. Оказывается, в комнате, кроме Арамоны и множества портретов олларских «выродков», был еще и капеллан. Невысокий, изящный человек в черном сидел у окна, Дик его сразу и не заметил. Интересный человек. Очень интересный. Впрочем, у камней он спрашивать про него всё равно не захотел. Ещё успеется. — Приветствую вас, дети мои, — священник говорил приветливо и мягко, но в красивых темных глазах не было и намека на теплоту, лишь слабый интерес, — было ли ваше решение обдуманным и добровольным? Готовы ли вы оба именем Создателя нашего поклясться, что сердца ваши и души принадлежат господу нашему и его наместнику на земле Талига Его Величеству Фердинанду Второму? Имя Создателя для Дикона ничего не значило. Ни Книга Ожидания, ни Эсператия не показала Истинного как действительно Высшего, ссылаясь на то, что никому из живущих не дано понять Его замысел. Кто ему нравился, так это Леворукий, что шёл против Замысла, пытаясь понять границы всего, и не находил их. Так что про себя Дик повторил, что готов поклясться именем Повелителя Кошек, какое бы имя он не носил. Вспомнилось, что Эсперадор Дамиан четыреста лет назад объявил клятвы, вырванные принуждением, недействительными. Границы принуждения, правда, не определил. Так что Дикон предпочёл считать, что принуждения не было. Ему не угрожают, не принуждают, в день Святого Фабиана он просто может отказаться от службы, так что его держит? Ричард вслед за опекуном спокойно произнес слова клятвы, зная, что он единственный, кто в этой комнате не солгал. — Теперь в присутствии своего опекуна юный Ричард Окделл должен узнать законы унаров и принять их или отвергнуть. Если он согласится вступить в братство Фабиана, обратной дороги у него не будет. — Я готов. — Дикон постарался произнести это спокойно, хотя внутри его переполняло волнение. Шаг за шагом к нему приближались перемены, и он это чувствовал. Капитан Арамона протянул юноше переплетенную в свиную кожу книгу. Ричард предпочёл бы пропустить все эти подписи и поскорее поставить свою, чтобы наконец-то закончить с преобразованием в своей жизни. В низу живота образовался тугой комок, будто бы кто-то изнутри сжимал его внутренности. Увы, господин капитан был против того, чтобы всё это закончилось, да побыстрей. — Читайте, сударь, — брюзгливо произнес капитан Арамона, — вслух читайте. Ричард сглотнул, пытаясь заглушить нервные мысли, и отчетливо прочел всё, написанное в книге о величии и богоугодности династии Олларов, расцвете Талига, своей любви к престолу и желании служить ему «жизнью и смертью». Нервы брали вверх, и смертью он грозился послужить прямо сейчас, несмотря на все обещания и серёжку Юка в кармане. — Поняли ли вы все, что прочли? — спросил олларианец. — Да, я все понял. — Укрепились ли вы в своем решении вступить в братство унаров? — Да. — Готовы ли вы принести клятву перед лицом Создателя? — Да. — Эйвон Ларакский, вы, как опекун герцога Окделла, вправе остановить его. Поддерживаете ли вы желание вашего подопечного? Если бы граф сейчас сказал «Нет!», то от убийства родича его бы не остановил ни Король, ни Создатель, ни сам Леворукий, но граф сказал «Да!», и преобразования продолжились. — Герцог Ричард Окделл. Мы готовы принять вашу клятву. — Я, — слегка запнувшись от нервов, произнес Дикон, — Ричард из дома Окделлов, добровольно вступаю в братство святого Фабиана и клянусь чтить Создателя нашего и его земного наместника короля Фердинанда, да продлит Создатель его блистательное царствование. Я клянусь также слушать своих наставников, духовных и светских, и ни в чем не перечить им. Я отказываюсь от своего титула и родового имени до тех пор, пока не буду готов мечом и словом служить Создателю, Королю и Талигу. Я буду прилежным учеником, послушным воспитанником и добрым товарищем другим унарам. Я не буду вступать в ссоры ни с кем, с кротостью прощая врагам своим. Я не буду иметь тайн от своих наставников. Я не буду покидать поместье Лаик без разрешения моего капитана и не стану встречаться ни с кем из родных, не спросив на то дозволения. Если я нарушу свою клятву, да буду я в этой жизни лишен титула и дворянства, а в жизни вечной да настигнет меня кара Создателя. Клянусь, клянусь, буду, буду, давайте уже быстрее! Юка бы его за такое отношение к клятвам прибил бы от греха, как говорится. — Готов ли ты к трудностям и испытаниям во славу Создателя и короля Фердинанда? — Я готов. В полдень и в полночь, на закате и на рассвете. — Да будет по сему! — наклонил голову священник — Я свидетельствую, — буркнул Арамона. — Я свидетельствую. — Голос Эйвона Ларака прозвучал обреченно. И вот началась его новая жизнь. — Унар Ричард, проводите графа Ларака и возвращайтесь. Отвечайте: «Да, господин Арамона». — Да, господин Арамона. Эйвон поднялся, старомодно поклонился и первым вышел из кабинета. Дикон последовал за ним, чувствуя, как его спину буравят глаза людей и портретов. Камни гудели, чем-то обрадованные, и Дику хотелось загудеть вместе с ними. Давешний слуга со свечой поджидал у порога. В сопровождении похожего на серую мышь человечка Ричард и Эйвон миновали полутемные переходы и вышли под серое, низкое небо. Умник стоял у лестницы, нетерпеливо перебирая ногами — предстоящий дождь коню уже не нравился. — Прощайте, Ричард, — граф Ларак старался говорить спокойно и буднично, — надеюсь, вы не забудете того, что обещали. Что бы дорогой граф не имел в виду, Дикон умел следовать своим клятвам. Это эру Штанцлеру он только «пообещал» вести себя прилично, но он не обещал господину кансилльеру возрождение Талигойи. Так что все свои обещания он выполнит. — Да, господин граф. Я поклялся, и я исполню. Эйвон, как всегда с трудом — мешала больная спина, — взобрался в седло. Умник рванул с места, подгоняемый гулом скал, и всаднику пришлось натянуть поводья, вынуждая жеребца идти шагом. Ричард повернулся и пошел за слугой. В голове снова всплыли слова Юки про то, что оборачиваться нельзя, и пусть Дикон не покидал дом, но граф Ларак нёс в себе частичку его Дома, его Надора, и Ричард не обернулся ему вслед.

***

Ричард давно понял, что бороду он не будет носить никогда. Все деревенские, те, кого он мог бы назвать родными, носили либо длинные, роскошные бороды, что называли «топорами», либо не носили бороды вообще, потому что «козлы» у деревенских имели строгую ассоциацию с горными разбойниками, что все, как на подбор, носили это безобразие. Так что, поняв, что бородёнка его, скорее всего, будет ничем не лучше отцовской, Дикон решил сделать вид, что борода у него и вовсе не растёт. Пока отмазка прокатывала, хорошо хоть, росла она очень медленно. С волосами Дик тоже ходил по краю: в Надоре холодно, так что большая шапка волос спасала уши и щёки, а также свидетельствовали о силе и достатке. Северяне нередко при проигрыше в ритуальном поединке отрезали себе одну из кос, преподнося победителю вместе со шкурками животных, охапкой сена или оружия, признавая свою слабость. Матушка же, как ярая эсператистка, видеть не желала у сына длинные волосы, также ясно помня, что и у Ненавистного Ворона тоже весьма своеобразная причёска. Так что волосы Ричарда прикрывали уши, а кудрявая чёлка придавала ему вид детский и наивный. Увы, слуга понятия не имел о надорских традициях, пусть и особо зверствовать не стал. Знатно обкорнали лишь чёлку, так что кудрявые волосы, лишившись привычной тяжести, стояли дыбом. И теперь Дик с огромным удовольствием признал себе, что выглядит не столько наивным ребёнком, сколько блаженным дураком, особенно когда вкупе улыбается. Посрамление цирюльника подняло и так хорошее настроение до высот поистине небывалых, так что Дик, насвистывая, направился в купальню. Там он встряхнул полотенце, и из него выпал стеклянный осколок. Интересно. Дик с весельем подумал, что ад, видимо, начинается отсюда, но настроение ему это не испортило. Вот и первые признаки блаженства, что постигнуть может лишь святой какой или истинный дурак. Красота! Будущее сияло яркими красками, вспыхивало интригами и казалось сплошь безоблочным, и, если весь мир окончательно сойдёт с ума, делать он это будет под крылом Ворона. Отбросив полотенце, Дик взял полагающуюся унарам одежду, оделся и поглядел в огромное старое зеркало. Зеркало послушно отразило мутной поверхностью его весёлую улыбку и серые глаза. Серый цвет Дику нравился. Приглаживая потемневшие от воды волосы, Ричард с удивлением обнаружил, что он не один — за его плечом маячил кто-то невысокий, но зеркало было столь мутным, что рассмотреть незнакомца не получалось. Дикон обернулся, рассчитывая увидеть кого-нибудь из слуг, но купальня была пуста. Интересно. Дик снова вгляделся в зеркало и рассмеялся — дело было в скудном освещении и в наплывах на старом стекле, что искажали изображения. В Надоре говорили, что от старых зеркал может отражатся дух места, если он будет достаточно заинтересован, чтобы показаться и поприветствовать гостей. Так что Дикон с чистой совестью решил, что Лаик он был достаточно интересен, что можно считать удачей. А как же иначе? Зеркалу Дикон подмигнул. Бесстрастный слуга со свечкой повёл его по бесконечным и запутанным коридорам Лаик, так что Дик решил пока не запоминать дорогу. В ближайшие восемь месяцев он ещё успеет изучить все переходы и запомнить их, а на исходе дня в полупотёмках это не имеет смысла делать. Наконец дорога закончилась в тупике, куда выходили несколько одинаковых дверей. Слуга, погремев ключами, отворил одну из них. — Ваша комната, сударь. Здесь все, что нужно унару. Ваши вещи до дня святого Фабиана останутся в кладовой, позаботятся и о вашей лошади. В комнате было всё, что нужно унару на восемь месяцев проживания в Лаик, тем более если в комнатах они всё равно почти не будут появляться. Обучение, как никак. Дикон бы даже сказал, что вещей больше, чем достаточно, особенно если вспомнить рассказы некоторых северян, кому приходилось путешествовать с одним котелком и одним одеялом, ночевать под открытым небом и пить дождевую воду. По сравнению с теми условиями, в Лаике была почти роскошь. Как говорит Даллас, всё познаётся в сравнении. Юка обычно добавлял, что в сравнении с более худшим. — Благодарю вас. — Дикон повернулся к слуге. Тот сдержанно поклонился. — Сегодня ужин вам принесут, а завтракать вы будете в трапезной. Если мне будет дозволено дать совет — не покидайте до утра вашей комнаты, дом не любит тех, кто ходит ночами. Дик сдержанно кивнул, дверь за ним закрылась. «Дом не любит». Интересно. Видимо, Дикон жестоко ошибался, когда предположил, что с приметами слуги Лаик незнакомы, и что неспособны даже на простое общение с духом дома. Те способны были, и Ричард понял, что недооценивать даже слуг не следует. Он и не должен был, особенно после того, как его воспитали деревенские, но, видимо, собственная значимость ударила в голову слишком сильно. Сгущались серые сумерки, низкое небо стремилось к камням, стараясь закрыть окна. Ночью пойдёт дождь, это точно. В углу что-то зашуршало. Крыса. Крыс Дик не любил, если не сказать, ненавидел. Крысы портили и так небольшой урожай, разносили болезни и просто являлись ужасными тварями. Лезть к крысе голыми руками Дик не рискнул — укусит ещё! — но и терпеть наглеца и вторженца не желал. Как там говорят, у мышки в лапках свечка, а у крыски — кочерга? Кочерги у Дика, увы, не было, так что в угол комнату полетел стянутый с ноги сапог. Шуршание стихло. Дик пошёл за сапогом и внимательно оглядел угол, в котором заметил грызуна. Со стенами и полом всё было в порядке, отчего Дик внутренне похолодел: если крыса является духом, то не к добру это. Но догадку стоило проверить — может, крыса прогрызла нору под кроватью? Сдвинуть ложе не получалось, под самой же кроватью было темно, хоть глаз выколи. Нужно посмотреть завтра при свете дня, либо же принести палку и знатно поковыряться под кроватью. Литов пёс, лишь бы крыса оказалась настоящей.

***

Ночь прошла спокойно. Как он и предполагал, пошёл дождь, так что небо стало ещё темнее, а отход ко сну сопровождался стуком капель о стекло. Дикон думал о новой жизни, вспоминал Юку, сестёр и деревенских, думал о том, что играть ему придётся много и хорошо, но что играть? Несмотря на все эти мысли, уснул он легко и быстро, и ему снились скалы летом, что почти поют вместе с людьми под жарким солнцем и тёплым ветром. Песню эту Дик будто бы знал когда-то давно, но никак не мог вспомнить. Дикон проснулся от этой навязчивой мысли, оделся и умылся и стал ждать побудки. В Надоре, даже в замке долго нежиться в постели не получится, да и не любил Дик это дело. Слишком беспомощным и потерянным он чувствовал себя после такого, так что летом он вставал через час после рассвета, а зимой на рассвете. Хорошо, что ему всегда находилось, чем заняться, но даже скука не смогла бы заставить его валяться в кровати. Раздался стук в дверь, и Дикон вышел в коридор, чуть не налетев на двоих здоровенных белобрысых парней, похожих друг на друга, как капли росы с одного листа. — Я делаю извинение, — расплылся в улыбке один из верзил. — Та-та, мы делаем извиняться, — подхватил другой. — Ричард Окделл, — представился Дикон, протягивая руку, и осекся, вспомнив, что не должен называться полным именем. Сразу вспомнились слова Юки о том, что проколется он на мелочах. Хоть в чём-то Юка был не прав: ошибаться Ричард начал с крупного. — Катершванц, — первый с готовностью ответил на рукопожатие, и Дик с радостью почувствовал силу и дружеские намерения будущего сотоварища, — мы есть брат-близнец Катершванц из Катерхаус. Я есть Норберт, он есть Йоганн, но мы не должны называть свой домовой имена. — Я забыл об этом, — признался Ричард и улыбнулся. Близнецы (несомненно, те самые «дикари», о которых говорил эр Штанцлер) ему сразу же понравились. — Нам нужно делать вид, что мы незнакомы. — Та-та, — подтвердил Йоганн, — мы есть незнакомый, софсем незнакомый. — Он снова улыбнулся и огрел Дика по спине так, что юноша едва устоял на ногах. Дикон с готовностью расплылся в ещё более широкой искренней улыбке. Норберт что-то быстро сказал братцу на непонятном языке. — Я есть извиняюсь, — выдохнул тот, — мы, барон Катершванц, есть очень сильные, мы забываем, что не все есть такие. — Ничего страшного, — Дик быстро покачал головой, опровергая вывод близнецов. — В Надоре тоже много силачей. Просто отвык в дороге от этого. Братья улыбнулись, а потом Норберт сказал что-то ещё. — Я теперь буду делать вид, что плохо понимать талиг. Тогда я не говорю то, что надо молчать. Говорить будет Норберт. Он похожий на нашу бабушка Гретхен, она есть хитрая, как старая кошка. Та-та… А я не есть хитрый. — Йоганн расплылся в улыбке. — Тихо есть, — вмешался внук бабушки Гретхен, — молчать, сюда есть идущие. Шаги Ричард тоже услышал, но скорее затылком, как говорил Юка, так что слух у старшего из близнецов был поистине кошачьим. Появившийся слуга увидел троих молодых дворян, застывших на пороге своих комнат и настороженно рассматривающих друг друга. — Доброе утро, господа, — слуга внимательно посмотрел на унаров, — прошу вас спуститься в трапезную, где вас представят друг другу. Идите за мной. Если вчерашний переход показался ему бесконечным, то этот, наверное, являлся частью Лабиринта, не иначе. Дикон никогда не жаловался на своё ориентирование в пространстве, более того, его учили хорошо ориентироваться, но видит Литов пёс, тут он заблудится в трёх комнатах. Дик даже начал подозревать, что слуга специально ведёт их самым длинным и запутанным путём, но доказать это никак не мог. Наконец, пытка блужданием кончилась, и унары, сопровождаемые слугой, оказались в огромном сводчатом зале. Дик был уверен, что тот без труда смог бы вместить несколько сотен человек, но проверить не было ни возможности, ни смысла. В углу трапезной стоял унарский стол, где уже сидели несколько человек, так что Дикон с близнецами чинно заняли указанные места и принялись украдкой разглядывать тех, кто пришёл раньше. Интересно, почему так? Занятие оказалось преинтереснейшее. Напротив вертелся смуглый, черноглазый непоседа. Скорее всего, южанин, только у них путешественник Юка признавал такую породу. Рядом разглядывал свои руки какой-то другой юноша, так просто и не скажешь, кто. На него косился курносый парень с острым кадыком. Интересно, почему? Рассмотреть остальных Дикон не успел, так как появился капитан Арамона. О, какое это было появление! Одним словом, одним своим выходом Арамона решил показать, кто тут для унаров Царь и Бог в одном лице. Всё трудней и трудней на лице удавалось удержать постную мину полнейшего благоговения, на лицо против воли выползала широкая улыбка. Когда она всё-таки выползла, Дик понадеялся, что за спинами сотоварищей его весёлой рожи видно не будет. — Роскошь, — прошептал кто-то из унаров, и Дикон едва удержался от того, чтобы позорно не рассмеяться в голос. Если матушка имела в виду это, когда говорила, что терпение — кольчуга сильного, то Дик отработал себе кольчугу на шестнадцать тысяч звеньев, не меньше. Арамона торжественно прошествовал через гулкий зал, занял место во главе стола и бухнул: — Унары, встать. Вскочили все довольно резво, и причиной тому, как Дик подозревал, было непреодолимое веселье. У него, по крайней мере, именно так и было. — Вы думаете, что я ваш капитан? — вопросил Арамона. — Нет! Эти полгода для вас я бог и король. Мое слово — закон. Запомните это! Вы не герцоги, не графы и не бароны. Вы унары! МОИ унары! Даже Франциск Великий не пересекал границы поместья Лаик. Здесь — МОЕ королевство, здесь Я казню и милую. Слушайте МЕНЯ, и вы станете дворянами, готовыми служить Его Величеству. Тех, кто будет слишком много о себе полагать, отправлю по домам! С позором! Приветственная речь удалась на славу, вот уж в чём Арамона был хорош. Осталось выдержать завтрак, чтобы выйти в какой-нибудь безлюдный коридор и от души насмеяться с братьями, на лицах которых тоже время от времени вылезали улыбки. Как там кто-то сказал? Роскошь. — Сейчас унары по очереди, начиная с того, рядом с которым я стою, выйдут на середину трапезной и громко и отчетливо назовут свое имя. Затем отец Герман прочтет молитву о здравии Его Величества, и все отправятся в фехтовальный зал. Завтрак позже. Я хочу посмотреть, что за кони мне достались на этот раз. Итак, унар, встаньте и представьтесь. Ладно, может быть, завтрак терпеть не придётся. По пути в фехтовальный зал есть безлюдные коридоры? Или нет? Толстый кареглазый парень встал точно на указанное место и гаркнул: — Карл. — Унар Карл. Повторите. — Унар Карл! Сейчас бы только ещё и с сотоварищей начать смеяться. Хотя, Арамону им не превзойти. Уже точно нет. Похожий на ласку брюнет изящным движением поднялся из-за стола и, оказавшись рядом с Карлом, негромко сказал: — Унар… Альберто. — Следующий. Высокий юноша с дерзкими глазами двигался не медленно, но и не быстро. — Унар Эстебан. — Следующий… Ричард старался запомнить всех. Либо хотя бы выделить для себя отличительные черты. Так было бы легче. Бледный и худой — Бласко. Имя кэналлийское, если он правильно помнит. У Жоржа на правой щеке родинка, Луитджи ростом мелковат, прыщавый — это Анатоль. Валентин… Наследника Приддов зовут именно так, значит тот юноша, что рассматривал свои руки, был он. Вертлявого непоседу звали Паоло, тут и гадать не надо, кэналлиец. Имя Арно обожают в роду Савиньяков, тут тоже запомнить легко. Братьев Дикон уже знал. Следующий он. Дикон вышел, стараясь сдержать смешинки, которые успел поймать, внутри. Впрочем, он постепенно успокаивался. — Унар Ричард. — Следующий… — Унар Роберт… — Унар Франсуа… — Унар Юлиус… Константин, Эдвард, Жюльен, Макиано, Северин… Сотоварищей было двадцать один человек. Несчастливое число, но сделать с этим ничего нельзя. Приметы не сбывались редко, но кого они выбрали жертвой на этот раз. Юка почти всегда говорил, что приметы — предатели Судьбы, потому что считал, что человеку они подсказывают против её воли. Судьба хочет чего-то одного, но приметы оставляют знаки, которые помогают избежать дурных намерений, предупредить несчастный случай либо же изменить судьбу. Увы, были также вещи, которые обычный человек изменить не сможет. Юка считал, что таких вещей не бывает. Староста просто качал головой. О том, что у Юки нет судьбы, не шутил только ленивый, и сочувствовать не пытались. Зачем сочувствовать человеку, который абсолютно счастлив? Дикон бы тоже хотел стать человеком без судьбы. Он снова оглядел своих сотоварищей — увы, сейчас он может лишь смотреть на подсказки. Дик сжал в руке браслет, серёжка Юки была любовно туда вплетена. Как хорошо, что она круглая и не слетит. Новую жизнь надо начинать по-новому, но забывать старый опыт абсолютно нельзя. Но сейчас ему надо думать о совершенно других вещах. Что бы там не говорил эр Штанцлер, а Дикон собирался завести друзей. Восемь месяцев провести в молчании и одиночестве? Увольте, он на такое не подписывался. Беззаботность обязывает!