О да - скатились мы на дно

      Темень. Одним этим словом можно описать, где находился Марк. Сплошная чернота - нет огонечка ни единого. Хотя, что здесь можно освещать? Держу пари, свет, любой, свеченье звезд и фонаря, протянется чуть дальше носа, пропав в густой паутине, и придется на ощупь идти. Постойте, какую ощупь? Здесь нет ни пола, чтобы ходить, ни потолка, чтобы равняться телом, ногами вниз. Предметы, что уж там, сама материя, из чего сделан мир, и та здесь бесполезна. Но он захотел поспорить. Опровергнуть высказывание, смахнув рукой. А тела нет - хоть тресни. Только то, чем видишь, что глазами назвать грешно. Отключенный разум человеческий похлеще черной дыры там, за атмосферой. Можно со сном сравнить, но слишком сильно себя не ощущаешь. Ирония, скажи?       Марк не дышит. А зачем? В тени дыхание не нужно, так же с развлечением едой. Лежи, пари во тьме, как кислород снаружи (если сея место можно окрестить землей). Это не Рай? На Ад тоже не тянет. А может ложью тот Спаситель был? Да нет. Ну бред же. Ему же говорили все детство и отрочество, что Иисус - как раз он и есть, само Спасение во плоти. Кого он слушался тогда?       Ах, точно. Бога нет. Но все равно...Ради кого стоял он на коленях, сладостные речи вознося, дыханье притаив, когда о Господе рассказывали в одном месте? А что это за место? Величественное такое. Там эхо кругом монотонного голоса мужчины в одеянии черном. И крест в руках. У Марка тоже такой был (или есть?) золотой (или позолоченный?), но у мужчины в черном он из дерева - розарием звать. Там окна необычные, из цветного сделаны. Цветного стекла, вот оно. Сбоку от окон (размером метров семь), стояли скамьи, дубовые и жесткие до дыр (где?) в спине. Ах, это церковь! Или храм? А может-быть всё вместе. Слова некоторые могут быть "всё вместе", устроена так речь. Непонятно зачем.       Интересно, раз уж он так верил, так страстно и корыстно, как помнит, то почему сейчас-то нет? Это не правило выучить. Жизнь с ног на голову прокрутить и пнуть в живот. Так почему же? Кто так надоумил? В течении трех дней. А, теперь понятно. Но кто?       больно       Тск, не вспомнит - хоть убейте, если не мертв. Начнем же размышлять. Религия - есть жизнь, точней мировоззренье, от которого зависит состояние первого. А если нет того, что держало на себе суть мировоззрения, в чем видел спасение, то смысл? Быть низвергнутым в Тартары? Или куда похуже? Раз спасения нет. Но люди-то другие как-то ведь живут. Не посвящая жизнь...А он и посвятил, пусть пожинает плод своей любви. Однозначно - сам бы не додумался сводить себя в могилу столь заморочено. Кто-то свел, остался до сих пор вопрос. Правда, подсказка есть. Боль - сильнейший наркотик существа. Смысл, которого нет у юноши. Боль - главный признак воздействия того.       А Марку сейчас очень       больно       больно       БОЛЬНО

***

      Марк открывает глаза. Даже перед этим действием он ясно ощущает дикое давление в висках. Взор заслоняют тысячи астральных насекомых, постепенно рассеиваясь и рассеиваясь, от центра куда-то назад. Освобождая место для чего-то серого, где местами встречаются светлые полосы. Обволакивая тройной светильник. Потолок.       Сильно скосив глаза, виден стол. Обычный письменный, за которым Марк провел четверть жизни, строча алгебру, геометрию, английский, буквально измываясь над учебниками (не его это). Лаковый и темный, с непримечательной лампой, дающей достаточно количества света ночью и в сумерках. Слева две двери. Между ними распятие, прибитое грязным гвоздем к темным серым стенам.       Его комната.       Холодные подушечки пальцев щупают виски, Хитклифф морщится. Легкий морозец от кожи приятно глушит мощную перекачку крови через взбухшую венку. На затылке что-то теплое. Противно упирается в жесткое ребро (двигая головой, слышится шуршание ткани) кровати. Он потерял сознание? Сильно ударился, по-видимому. Вдобавок, так хреново, словно по промежности молотком били, причем нещадно.       (???били куда???)       Натянутая боль снизу, теперь осознаваемая, тупыми занозами впилась в мозг. Как и в ноги, в их внутренние стороны. Мышцы словно натянули, и попинали ботинком, там внутри. Ноги мелко безостановочно дергались. Колени в красных пятнах, как в синяках. Бедра в фиолетовых отметинах, грязные озерца, местами мелких, красных царапинах. Он абсолютно голый ниже пояса. Из него что-то вытекало. Вниз по ляжкам, что-то омерзительное, остывшее и липкое, смешавшись с засохшей кровью из анального отверстия. Марк придвинул раздвинутые дрожащие колени поближе к себе. Кровавое пятно, утерявшее прежнюю яркость и текучесть, шершавой отметиной, размером с плоский футбольный мяч, прямо между ног. Боже, откуда?       Он       (сидит в своей комнате уже три дня. Без воды и еды, как наказанное животное. Глотает сопли и слезы, срываясь на истерический, отчаянный всхлип, ничтожный, как и его положение. Помимо собственной безысходности, Марк знает ещё две вещи:       Существо за дверью - не Сезар. Его лучший друг мертв. Наверняка.       Новость хочется проверещать в щель, расстояние между дверью и полом, чтобы это въелось твари в черепную коробку, чтобы заткнулось наконец голосом Сезара, представ в настоящем обличие, перестав сводить с ума похожей информацией.       Мразь, счастливо зовущая по имени, жалобно ноющая, дергая несчастную ручку двери, вздымая из уголков памяти на поверхность самые ужасные, травмирующие воспоминания, от которых спина кроется холодной испариной, перемывающая все грязные секретики, аж умереть от стыда, право, как хочется. Оно не успокаивается, хотя прошло три дня.       Хитклифф жалостно скулит, срываясь на громкий плач. Кому же он молился все это время? Где Отец-Спаситель, когда Марк нуждается в Его любви, больше, чем когда-либо? Патронов - полный магазин, но страшно, так страшно! Шмыгая носом, он снимает перетирает затвор. Направляет пистолет на дверь, приблизительно, где Оно должно стоять. Ведь, должно же?       - ТЫ ЕБАННЫЙ УБЛЮДОК!!!)       вспоминает.       Слюна пропадает с языка и полости рта. От сухости гортань словно слепилась воедино. Ягодицы болят. Прохладный пол не помогает, давя как раз на синяки (если они там есть). Все стало таким холодным за...секунды. Но вместо былого темного забвения. Губы потрескавшиеся и надкусанные. Аккуратный прямой след. Марк оттягивает нижнюю, рвя начавшую покрывать ранку корку. Теплое течет по подбородку, Хитклифф обводит языком. Привкус металлический, попадающий в желудок, заставляет кривиться от спазмов.       И Марк грязный, до невозможности.       Он пытается подняться, на разъезжающихся в стороны ногах, а пол - сделан, как изо льда, не желает держать дрожащие конечности. Тому могут быть виной носки, поддетые кровью. Хитклифф смотрит на внутренние стороны бедер. С кровавыми подтеками, подобно замерзшим водопадам, и этим чем-то засохшим, что выделяется блеклой белизной. Руки держатся за деревянное ребро кровати. Голова пульсировала. Марк поставил первую ногу, вторую. Хотел облегченно выдохнуть и выпрямиться.       Низ живота жмет раскаленным тугим обручем, вдобавок сплавленный с иголками. Восклицание рвется с губ единожды. Ладони, в попытках унять чувство, жмутся в кожу над болючим местом, пока губы кривятся в гримасе. В кишки словно перцовый баллончик затолкали и распрыскали всю банку. Жжет. Задница ужасно ноет, словно чувствительный кусочек кожи надорвали, забрызгав внутрь лимонную кислоту. Так саднит.       Марку кажется, что нечто липкое въелось в прямую кишку.       Юноша бухается на колени, согнувшись в три погибели, схватившись рукой ниже поясницы и обняв живот. Едва ли не плачет от чрезмерного ощущения. Сидит, лежит наполовину, глубоко вдыхая и выдыхая. Слишком резко все это произошло. Поднимается в конце концов на ноги, идя в ванную на трясущихся конечностях. Настойчивое напряжение в промежности засело тупым клином, как буквально.       Плечо врезается в дверной косяк, едва не опрокидывая Марка на пол. Прямо на серую плитку, которая оставит синяк на последок. На руке. Или дополнит чернильные пятнышки на бедрах. Аккуратно перешагивая, будто через битое стекло, Хитклифф перешагивает бортик ванны. Присаживается на край, о чем тут же жалеет. Опускается коленями на белое дно.       Серебряные ручки с красной и синей точками пускают через такой же серебряный шланг прохладную воду. Прохладную, несмотря на тело подрагивающее на осеннем сквозняке, протисывающимся сквозь щели в окнах, под дверью, а может и под половицами. В любом случае, вряд ли хоть какая-то жидкость сможет смыть воспоминания. Тонкие потоки орошают сальные волосы, моментально липнущие ко лбу, продолжая стекать по носу к губам и шее. Черная футболка пристала к груди.       Вот же-       С хлюпаньем оставшаяся одежда (только футболка) падает на кафельный пол, разбрызгивая из себя помутневшие капли. Только сейчас Марк может нормально лечь. Чем и пользуется, наблюдая краем глаза, как под ним собираются потоки грязной, красной воды, уносящейся в водосток. В голове не произносятся слова, что называют мыслями. Тишина, шебуршание листов на воображаемых деревьях. А слов все нет. Право, зачем? Делать вид, что можно вычленить мораль из прошлой ночи. Кстати, что там было? Не помнит ничего, кроме проговоренного. Вроде знал, но если поточнее расспросить - так водой разбегаются картины.       Хитклифф смотрит в потолок. Такой же блеклый по цветам, как у него в комнате. Пустыми глазами. Не удивительно. Ведь чуть не умер...а сколько времени прошло? Не так уж важно. Просто сверлит глазами одну точку, барабаня пальцами по грудной клетке. Мурашки проходят по рукам от ледяных подушечек. У него всегда холодные руки. Почти всегда. Капля попадает в глаз, заставляя зажмурится.       Глаз. глаза.       Нечеловеческие и отвратительные. В противопоставление Марка.       Глаза       (глаза округляются от ужаса, не отрываясь, наблюдая, как гнилые внутренности всасывают, закручиваясь, пули внутрь.       Нет.       Не сработало...       ПОЧЕМУ НЕ СРАБОТАЛО?!?!       Марк кричит, выплескивая весь страх и ужас. Ему точно не сбежать.       Хруст костей и скрип срастающейся кожи образуют похоронный марш, профильтрованный через барабанные перепонки. Сезар выпрямляется, без единой царапины, хотя бы трещинки, целый, искаженный и поддельный. Разглядывает безжизненными глазами, пустыми и бездонными. В них действительно утонешь, наглотавшись черной, блевотной на вкус субстанцией, которая разъест твои легкие, подобно кислоте. И (очередное) мертвое тело, со сваренными и вделанными друг в друга органами.       Существо не убивает. Смотрит, как трясется Марк под настоящим Божьим Творением. И ухмыляется деформированным ртом, обнажая резцы, и видно - острее мясницкого ножа. Парень жмурится, стискивая веки вместе, пытаясь выпустить мольбу из-за дрожащих губ. Жалкий скулеж забавляет Сезара, кто противно хихикает. Скрип половицы, интервал между шагами равен секунде, длившейся вечность. Один, два, три...       Хватка под бедра и следом треск одежды, ветерок проходит по оголенным гениталиям. Марк распахивает глаза, и его грубо вдавливают лицом в простыню, не церемонясь ни коим образом. Колени подпихивают в разные стороны, раздвигая ноги побольше, не убирая руки от загривка. Хитклифф приглушенно мычит, дергая, как лягушка лапками, руками, вздрагивая от звука расстегнутой ширинки сзади. Ягодицы поглаживают, нежно сжимая и обласкивая. Большой палец отодвигает половинку.       - Нет!       Слово забивается белой простыней, скомкавшейся, пропитавшейся падающей слюной. Неся за собой желание. Желание отбиться, дать по челюсти, возыметь силы и разорвать в клочья. Пусть уж просто убьет. Пусть произойдет все что угодно, кроме...вот этого вот. Хитклифф будет опозорен, как никогда в своей жизни! Если осталась у Вселенной припасенная для него вероятность, что останется жить. Или эта маленькая вероятность обернется тяжестью невидимой и несравнимой с вещью, и в конце концов, чтобы избавиться от груза, придется руки положить на нож и лезвие к артерии? В любом случае       Пожалуйста, не надо!       - Марки. - Сезар (существо) вкрадчиво зовет своим искаженным голосом, будто помехи в глотку вставили, и за язык постоянно дергают, аж заикается, как робот. Марк наслушался этого голоса. И столько отвратительных вещей о себе самом. - Ты что-то сказал, дорогой Хитклифф? Я не ослышался? - сюсюкается, как с младенцем. Ухмыляется, наклоняясь к уху. Что-то (язык) кончиком касается мочки.       - Тебе станет лучше, если я скажу, что ни Сезар, ни я не имеем никакого желания к этому? - альтернатив не двигается, напоминая статую. Не столько статую, сколько глиняную копию лучшего друга. Столь же безэмоциональную, с отсутствием черт, делающих Сезара Сезаром. Отдельная личность, проще говоря. Которая ни за что не сделала бы подобного.       - Тогда зачем...? - Марк постарался повернуть голову, чтобы лицезреть в глазах ответ альтернатива. Говорил бы правду - не стоял бы Хитклифф полураздетый на коленях, носом упираясь в кровать.       - Зачем? - альтернатив словно сам задумался. - Мой милый, невинный Марки. - грубый шлепок по заднице ставит на место, как нельзя лучше для существа, изо рта рвется тихий вскрик. - Ты ведь сам прекрасно понимаешь, что будет не интересно, если я скажу все прямо сейчас? - ягодицу издевательски сжимают. Снова оттягивают в сторону. - Мы, альтернативы, не обделены терпением. И тебе стоит научиться ждать. - что-то горячее ставят в притык к анусу.       Хитклифф дышит чаще. Дергается, как кот в мешке, так же жалко. Кадык сдавливают указательным, чтобы сжать что-нибудь в предвкушении.       - УБЕРИ РУКИ ОТ МЕНЯ! - крик хриплый и четкий на удивление. "Торрес" смеется. - НЕТ!       Головку без особого труда проталкивают внутрь, дополняя проход новыми трещинками. Рот сжимают рукой, державшей шею и вместо крика комнату наполнил сдавленный скулеж. Парень стиснул ладонями матрас, кривясь и глотая слезы, когда сантиметров десять продвинулись внутрь. Марк был восхитительно тугим и теплым, постоянно сжимаясь вокруг очень похожего на человеческий члена, просто не имея сил расслабиться. Короткими, жесткими толчками ещё три оказались в нем, выплескивая наружу ручейки крови.       Марк плакал, шумно всхлипывая, прерываясь на собственных выдохах. Кадык скачет вверх-вниз. Больно, это чертовски больно! Он так заполнен, но Сезар просто...не заканчивается! Господи, этого так много! Юноша почти смеется, когда яички ударяются о его задницу со звенящим шлепком.       Со звуком соприкосновения кожи его имеют невероятно презрительно и грубо, словно он - резиновая кукла, неживой объект. Имеющий одну цель в виде удовлетворения. Альтернатив бормочет что-то. На английский не похоже. Ох, это латынь. Марк не знает этого языка, но Дьявол, контекст слов и так понятен, он чувствуется через развратные прикосновения и ритм движения, такого небрежного! Сколько это должно продолжаться? Время растянулось до вечности, или Хитклифф буквально сгорел от стыда и его душа...Ах, к черту! Бред это все!       Стоны рвутся сквозь сжатые губы. Тело совсем обмякло, податливое на утехи Торреса. Бедра раскачивали под неудобным углом, неглубоко впиваясь острыми когтями, чернеющие на концах. Юноша словно потерял сознание, отключившись от собственной материи. Клеточки напрягаются, сраженные волной оргазма, чарующе плавного, вылившегося на пол. Марк застывает. Внутри него больше нет громоздкой мышцы. Что-то липкое. Ползает.       Последнее, что он помнит, альтернатива, натягивающего брюки, опять сказавшего что-то.       Затем салют       И пустота.)       Юноша никогда не чувствовал себя настолько использованным.

***

      Прошло две недели. После семнадцати дней, он, наконец-то пришел в школу. Естественно, ловил остроумные и колкие шутки одноклассников о собственной смерти. Естественно был едва ли не допрошен в участке. Ну, ничего. Он сможет это пережить. Ему все ещё семнадцать. Он потерял близкого человека. Был унижен. Но без учебы ему однозначно не жить. Так что, он справится.

***

      Марк нетерпеливо оглядывает кабинку туалета, где сейчас находится, придерживая изливающийся пенис руками. Изрисованную маркерами, ручками, порой экскрементами. В общем тем что найдется под рукой. Марк морщит нос, стараясь как можно меньше вдыхать не через рот, разглядывая коричневую свастику справа. Сладковатый запах электронных сигарет и травки из соседних кабинок мало чем помогает. Вернее, совершенно не справляясь с запахом наименее приятнейших человеческих выделений, смешиваясь в какофонию, от которой сжималась глотка.       Четвертый раз за день он отпрашивается с уроков по нужде, и в четвертый раз он утруждается задуматься о очевидной проблеме с мочеиспусканием. Да и с рецепторами в носу, ставшими донельзя чувствительными. А в месте, подобным этому, тем более нельзя игнорировать столь очевидный факт. Повторное созревание началось, что ли? Узнать бы, для начала, свободные дни посещения уролога (что он пытается сделать недели три. А языком простым - с тех пор, как беспокоить начало) и о запахах можно будет и забыть. Наверняка, до определенного момента.       С ним в принципе начало происходить что-то странное после встречи с альтернативом. Помимо очевидной депрессии. Что-то...отчаянно мягкое. Похоже на любовь, которую ты не хочешь испытывать. Что же может быть настолько безобидным и корыстным? Мягким, подобно лепесткам розовых цветов с колючими цветами по стеблю. Любовь к жизни? Ранее данный симптом определенно не вяжется. Шестое чувство, предрекающее то, что в скором времени произойдет? Каждый человек по своему ясновидящий. Тогда, что надо делать, раз такие смешанные ощущения? Возможно, Марк гиперболирует и это всего-навсего побочный эффект от таблеток.              Убедившись, что процесс завершен, Хитклифф заправляет половой орган обратно в штаны, застегивая молнию, облегченно выдыхая на выходе из уборной. Глянув на оставшееся время до звонка, затем на расписание, Марк направился в кабинет биологии по пустынному коридору.       Пройдя пару шагов, парень буквально согнулся пополам от дергающей боли в животе.

***

      День не сменился и Хитклифф сидит в кабинете биологии. Таблицы простейших организмов на стенах, сравнения клеток животных и растений - подсказки для классов помладше. И причина поностальгировать по дням и годам минувшим. Сравнить прошлое и настоящее. Не обойтись без неловких, постыдных ситуаций, которым года три отроду. Подумать, эй, где те люди, что были вместе в начальной школе? Интересно, если бы встретил себя n-ными годами ранее, чтобы сказал? Каким советом поделился? Может предостерег чем? О, а та девочка...Перечислять и перечислять, что можно вспомнить по рисунку для седьмого класса.       Марку это и не требуется в настоящий момент - умиляться по маленькому себе. В руках клетчатая бумажка с цифрами, идущими попарно с буквами. Имя и фамилия в уголке. И "В", выведенное красной пастой на оставшийся листок. Четверка, если по-русски. Неплохая, хорошая отметка. Выше, чем "удовлетворительно", но не блистаешь знаниями. И ошибка пустяковая. Оценки не имеют никакого значения, хоть "F", хоть "D", но все равно приятно.       Ладони предательски дрожат. Лист не виден за пеленой. Теперь виден. Видно и влажное пятнышко, размывающее чернило. Второе, третье. Одна слеза катится за толстовку, вниз по шее. Хитклифф страдальчески сглатывает обильный ком слюны.       Тупая скотина.       Ладонь упирается в лоб, придерживаясь локтем об парту, пока слезы молча стекают по щекам. Он никогда не плакал над какими-то буквами. Сейчас-то что случилось? Прошу тебя, заткни пасть, умоляю, успокойся, сраный нытик. Соленые капли не переставали течь, не смотря на уговоры. Всхлип сопровождается бульканьем из носа и капельками изо рта, брызжущие на лист. Хитклифф вздрагивает, боясь, что звук вышел слишком громким.       Девушка рядом замечает. Вот блять.       - Эй. - заткнись. - Эй, Марк! - уйди нахуй.       - Что тебе надо? - юноша оглядывает одноклассницу. Короткие волосы, никогда не бывавшие в хвосте, странный амулет(?) в виде козьего глаза, загорелая кожа. И грубоватый акцент. Он её здесь вообще видел?       - Что с тобой? - Марк поджимает губы, утирая слезы рукавом.       - Ничего.       - Не ничего, а шуруй в госпиталь. Ты красный, аж...э, пиздец.       - Я сказал, что все в порядке! - парень ощетинился, как дворовый кот. Плаксивая нотка мелькнула в интонации.       Черт побери, эта сука его бесит! Лезет куда не надо со своей никому не упавшей помощью! Пять лет внимания не обращала (она вообще из этой школы), и какого хера? Почему на него решили обратить внимание именно в этот момент, в этот день? Это злит. Паром поднимается в потолок, каплями возвращаясь через макушку. Руки сжимаются в кулаки. Разломать бы чью-то голову об железный край стола. Выместить все негодование, и разреветься в конце, крича и развалившись в калачик на полу. Вытряхнуть бы весь рюкзак в окно, хлопнув дверью на последок, чтобы все здание к хренам обрушилось! Заодно и эту приставучую захоронить.       Только Хитклифф хотел возразить во второй раз, прошипев все, что он думает о крашенной, нечаянно (хотя кто знает) забрызгав лицо слюной, как брюнетка подняла руку.

***

      Городская больница округа Манделы - поистине не самое лучшее для содержания пациентов. Старое, мрачное здание, где в кабинетах порой стоит оборудование на несколько десятков лет отстающее от современного прогресса навевает мысли о фильмах ужасов, только локация подчищена по более. Проходя мимо, не поймешь - где асфальт, где само здание. Вот подсказка: где по возвышенным краям чернеют неопределенной консистенции подтеки - там больница.       Марку все равно придется здесь сидеть. Планировал сходить к врачу, удобный случай как кстати. Совпадения выстроились в ряд, не позволяя забить на здоровье, плавно отскакивая, как луч от зеркала, на земную его жизнь. Маленькая цепочка, ведущая из большого русла событий, мелкими и большими шариками создающие жизнь. Настоящее, прошлое и будущее. Куда надежнее Спасителя       Кабинет уролога обставлен не первоклассной больницей: обычная блекло-розовая, даже белая, с розовыми крапинками плитка, коими обложена стена, вздувшийся тремя-двумя пузырями пол, заваленный медицинскими картами и канцелярией стол и жесткая кушетка, на которой Хитклифф и сидит.       - Марк, - "Доктор Робинсон, сэр." - двадцатью минутами ранее представился энергичный ,на вид лет двадцать девять, вежливый до пациентов, врач - скажи пожалуйста, у тебя есть ещё проблемы, помимо мочеиспускания? Раз уж ты здесь, я могу направить тебя к другим специалистам. - Хитклифф подумал, что если бы доктор предложил оплатить все медицинские услуги, это было бы куда более кстати. Пока родители до сих пор считаются пропавшими без вести (хоть и за два округа отсюда), и опекунов у него нет, приходится экономить заработанные деньги.       - А, да, благодарю вас. У меня...происходит что-то с носом. В смысле, я сильнее стал чувствовать запахи. И, думаю, мне стоит обратиться к психологу. Насчет смены настроения. Очень частой. И иногда у меня резко начинает болеть живот.       Доктор кивнул. - Спасибо, Марк. Подожди ещё немного, и я сообщу тебе результаты анализов, и направлю к другим врачам.       Интересно, почему осмотр так затянулся? Серьезно, его напрягает, что мужчина в халате что-то рассматривает и записывает, окуная что-то в спонтанно сданную мочу. Может у Хитклиффа какая-нибудь венерическая болезнь? ВИЧ там, или ещё хуже, сифилис? Это единственные болезни, которые знает Марк, и не единственные которые он мог бы...подцепить от...кого?       У альтернативов могут быть подобные болезни? Раз уж есть половые органы и семя. И когда пули оставляли дыры (не надолго), парень, кажется, увидел некие мясистые сплетения. На странном, будто жидкость в сосуде, скелете.       Нет, нет, нет, нет, нет, он действительно подхватил заразу от того монстра? Из мыслей, сбивающих с толку больше, чем взгляд доктора в замешательстве на орган, приятно вырывают.       - Марк. - убедившись, что его слушают, мистер Робинсон задумчиво продолжил. - Пожалуйста, сними штаны и нижнее белье. Мне надо измерить тебе температуру ректально.       Хитклифф поглядел на мужчину в замешательстве. По большей части, вспоминая, как проходит это "измерение температуры ректально". Вспомнив, он неосознанно приподнял одну бровь, неуверенно поднимаясь, дрожащими пальцами путаясь в молнии джинсов. Он забыл снять кроссовки, дьявол. Откинув обувь и выпутавшись из штанов, зеленые глаза проследили за доктором, натягивающим новую пару одноразовых перчаток.       - И что мне, э-м-м, дальше делать?       - Ложись на бок, на кушетку. - врач ответил так же откуда-то из мыслей, смазывая наконечник градусника прозрачным желе.       Марк лег, скрипя зубами, лицом к стене, моментально подогнув к себе колени, уткнувшись на мгновение лицом. Прохладно без одежды. Как мухи в варенье, произошедшее тянется к глазам, на что юноша зажмуривается, повторяя отрицательную мантру в голове. Это начинает работать все лучше и лучше, с каждым днем. Тихие шаги по ламинату, и врач присаживается сбоку. Аккуратно, пальцы в резиновых перчатках разводят ягодицы в стороны.       - Расслабься, ты слишком напряжен. - Марк и сам не заметил, что мышцы в струнку натянулись. - Поверь, все не так страшно. - дружеское похлопывание по плечу мало чем помогает, но, видимо, врач думает иначе.       В чудом расслабленный анальный проход быстро проскальзывает ртутный градусник. Хитклифф вздрогнул, едва не вскрикнув от ощущения. Вернее, от ожидания ощущения. Его повторения.       - Все хорошо. Полежи так три-четыре минуты. - доктор отошел на два шага, собираясь опять шариться на рабочем месте.       - Мистер Робинсон? - мужчина остановился. - Я могу перевернуться? - он не мог находиться в этом мире, смотря лицом в стену.       - Да, можешь. Только осторожно, а то градусник выпадет.       Это чувствовалось странно. Неприятно, можно сказать. Не только из-за инородного тела в анусе, сколько из-за осознания. Он, Марк, лежит здесь, в больнице, в чем нет ничего непривычного, но без штанов, с, мать его, градусником в жопе. Если подумать, любая ситуация, заканчивающаяся тем, что ты лежишь с градусником в жопе, можно не смотреть на место, день и прочие показатели для истории, автоматически приписывая статус "неординарная". Правда, если представить, как, допустим не ты сам, кто-то лежит посреди сцены в театре, где разыгрывается эмоциональное, наполненный хорошо обыгранными переживаниями бой тридцатого февраля, с градусником в жопе - якорь в рот, ну и фантазии.       Тем более, три минуты прошло, и доктор записывал показатели в наспех оторванный лист, начав, тарабаня пальцами по столу, внимательно вчитываться.       Сняв очки, врач смущенно потирает переносицу.       - Сэр, вы беременны.