Ты и твои женщины

      За свою жизнь Джоанна множество раз бывала в судах. Сначала в детстве, когда отец и бабушка цапались за право опеки; затем в подростковом возрасте она через суд требовала лишить родительских прав всё того же отца, а ей назначить государственных опекунов. Что характерно, успеха-то она добилась, но это не помешало отцу портить ей жизнь до самой своей смерти.       Будучи взрослой, она регулярно сутяжничала с лондонской мэрией по поводу сохранности культурного наследия: экзорцизм, знаете ли, плохо совместим со всеми этими табличками ЮНЕСКО, но здесь за неё платил либо работодатель, либо фонд Святого Престола, с которым Джоанна сотрудничала внештатно.       Только вот штука в том, что прежде Джоана была либо предметом спора, либо истцом, либо ответчиком, теперь же ей предстояло выступить не то в роли адвоката, не то государственного обвинителя.       Ладно, наверняка не обойдется без мордобоя и смертоубийства, достаточно вспомнить все истории мстительных сидских мужиков и их не менее сумасшедших баб. Вот и повод устроить колечку полевые испытания.       — Пошли, — сказала она Полыни, а та сразу же воспряла духом.       — Ты меня очень обяжешь. И я, конечно, с радостью оплачу долг самым… лучшим и приятным способом.       А-а-а! Впору вспомнить все романчики про Аниту Блейк и Мередит Джентри!       Никто и никогда не пытался клеить Джоанну так откровенно.       — Я не сплю с детьми. Максимум, что ты от меня дождешься — сказки на ночь.       Полынь смертельно оскорбилась.       — Между прочим, мне сорок пять и я тебя старше!       — Правда? А совершеннолетие у вас когда? Мне совсем не улыбается, чтобы твой отец, король и толпа дядьев пыталась снять с меня кожу.       — Что за глупости! Ты же не мужчина. И даже не ирландец!       — И что с того? Я хреновая бывшая! Все, кого я любила, давно умерли!       Не все, но Полыни этого знать не полагалось.       — Ну я же не предлагаю тебе вечную любовь. Так, пару ночей хорошего приключения.       Джоанна всё же вцепилась в заострённое и такое беззащитное ухо.       — В преддверии конца света мое либидо сказало, что меня не знает и не хочет! У него лапки!       — А у кого их нет? Больно, больно, отпусти! Я просто пошутила. Но ты всё равно слишком серьезно относишься к зелёным рукавам!       Да ещё бы не относилась!       — Что ты медлишь? У вас суд или попойка?       — Да если бы! Вот честное слово, лучше бы все просто потрахались, а не это позорище!       — Ты опять?       — Я все ещё шучу. Нам… нам запрещено открывать дорогу в человеческих домах. Придется идти к озеру.       — Хорошо.       Джоанна натянула новенькие тактические ботинки.       Пока они шли по улице и сворачивали к тихой и незаметной для людей тропе, Джоанна мысленно солилась и ела ежей.       Пропади Полынь и её шуточки пропадом!       Одна из плюшек жизни мага — дрессированный организм, привыкший выдавать нужное по первому требованию. Джоанна всю жизнь думало, что ей повезло…       Пока пару лет назад не прочитала в семейных хрониках, что в их случае «часики тикают» не метафора от привыкшего лезть людям в трусы общества, а реальность, потому что, видите ли, у Господа Бога на её ненормальную семейку большие планы, и а-та-та тебе уклоняться от Его заповедей. Грешить, конечно, греши, но не забывай плодиться и размножаться.       Порой доходило до абсурда. У предков Джоанны, так уж исторически сложилось, всё было не в порядке с головой, и на третьем внуке её пра-пра (между прочим, очень приличном, добром юноше с железным характером и вот такими принципами) род едва не закончился.       Старшего его брата во время экзорцизма порвал на ленточки демон, среднего застрелили на дуэли, а его самого убили на греческой войне за независимость. Пра-пра уже думала, как и кому бы повыгоднее продать душу, как двадцать пятого декабря восемьсот двадцать девятого года на пороге её лондонского дома появилась маленькая гречанка с трёхлетними близнецами и фамильным перстнем укротителей духов. Пра-пра на радостях передумала заключать сделку, а адскому князю, пришедшему по её душу, отрезала хвост и уши себе на трофеи.       Ясный, то есть адский князь уполз, подвывая на одной ноте, а ведь пра-пра тогда стукнуло шестьдесят восемь!       И всё бы ничего, и жить бы себе спокойно, но как раз в тогда у Джоанны приключилась задержка, от которой она полезла на стенку.       В её планы не входило обзаводиться детьми. Ни один ребенок не заслуживал настолько хреновой, да что там, плохой матери и в перспективе остаться сиротой.       Через пару дней организм перестал дурить, а Джоанна набралась смелости и выставила Оливера — самого приличного из её мужиков, который стойко сносил фонтаны демонской кровищи до потолка, до крайности больноублюдочные отношения Джоанны с британской короной и с работой и не удивлялся внезапным звонкам в три часа ночи. Вместо скандалов он шёл готовить блинчики. Да, черт возьми, человек спокойно принимал её бисексуальность и комплименты каждой красивой женщине! Джоанна почти вышла за него замуж, а потом поняла, что нет, не в этой жизни.       К счастью, Оливер быстро утешился в объятиях бармена Чарли, завел двух корги и был совершенно счастлив. На Джоанну он зла не держал, из его самооценки следовало отливать кресты для экзорцизма и продавать по тройной таксе.       С тех самых пор романов с мужчинами Джоанна не крутила. Хотя… давайте честно, все ее попытки в серьёзные отношения с гетеросексуальными мужчинами в итоге заканчивались сальными намеками на тройничок с горячей подружкой и попытками выяснить, кто же здесь носит брюки. Ожидаемо, Джоанна слала после такого ко всем чертям. Она терпеть не могла, когда на неё начинали смотреть как изысканный фетиш.       Не потому, что отличалась пуританским нравами, а потому, что знала себе цену.       — А ты уверен, — спрашивала она, пиная с лестницы чемодан очередной своей великой любови, — что после меня Нэлл вообще в твою сторону посмотрит?       С женщинами всё складывалось вроде и лучше, если бы… если бы не её трусость. И если бы некоторые дорогие члены комьюнити не пытались построить всё те же жёсткие голубо-розовые рамки, что и гетеро, и не били бы людей за малейшее отступление от чужих нормативов. И если бы на саму Джоанну не вешали ярлык до крайности неразборчивой шлюхи.       Поправка: вешали те, кому она не дала, и, как правило, недолго. Пара сломанных конечностей могла укоротить язык кому угодно.       В последние четыре месяца, с тех самых пор как все ебанулись, Джоанна хотела напиться и проспать Апокалипсис, а вместо этого ей приходилось работать в три смены без выходных. В сторону секса не хотелось даже смотреть, хотя прежде это был любимый и безотказный способ сбросить напряжение.       В общем, секс Джоанна очень любила, а вот сложные чувства и необходимость выдерживать контакт с живыми людьми — нет. Будь она менее разборчива, согласилась бы на веселые потрахушки с суккубами… Но пользоваться теми, кто в адской иерархии стоит на самой нижней ступени, Джоанне не позволяла разожравшаяся фамильная гордыня.       Увы, того, что к ней будет, пусть и в шутку, кадриться подруга детства… да что там, любой встречный сид, Джоанна не ожидала.       Когда они наконец отошли достаточно далеко от человеческого жилья, Полынь взяла её за руку и открыла проход.       — Держись крепче!       В этот раз перед глазами мелькнула вспышка ослепительно белого света. Грёза неохотно пускала взрослую, да ещё и убийцу на свои земли. «Тебе здесь не рады», — говорили и синее небо, и зелёная, слишком зелёная трава. «Тебе — и тому, что ты с собой принесла».       Колечко на пальце Джоанны радостно потрескивало короткими разрядами. Один такой разряд угодил в красный тростник, и растение будто застонало от боли.       — Это что?       — Фомор его знает. Выросло больше тридцати лет назад, тот ещё сорняк, никак не выведем.       Когда перед глазами закончили скакать зайчики, Полынь вытащила из кармана платья ленту и сказала Джоанне цепляться.       — А то потеряешься, как Томас Рифмач или Тэм Лин!       По счастью, дорога до судилища оказалась короткой, а когда почтенная публика вылупила на Джоанну и ленточку глаза, она холодно бросила:       — Добрый день, ваша честь. Кого мне полагается убить или казнить холодным железом?       Отец Полыни, такой же красивый, как и двадцать лет назад, строго посмотрел на дочь.       — Папа, я могу всё объяснить!       — После поговорим. Я прекрасно знаю, какое у леди чувство юмора.       Тут уже зашлась в приступе кашля Джоанна.       — Ваша честь, вы, конечно, во всём правы, но я не леди. Могу ли я узнать все обстоятельства дела?       На поляне рядом с домом родителей Полыни собралась разношерстная толпа: редкостный красавец с лицом записного пьяницы, женщина… человеческая женщина примерно одних с Джоанной лет, хорошенькая девочка, равно похожая на них обоих, черная, как остывшая лава, женщина в очках и с книгой, мать Полыни, сидевшая вместе с диковато-красивой дамой поодаль от сородичей, тыквоголовая монстра и множество тех, кого Джоанна не знала.       Слава всему, никого не удивил синяк под её глазом!       Отец Полыни выглядел как… как очень задолбавшийся сид, который очень хотел сбежать ловить рыбу в озёрах Эрин, а не разгребать дурацкое сутяжничество.       — Как свидетель обвинения со стороны людей… нет, у вас это называется атторней, вправе и обязаны. Мне известно о конфликте интересов: сид по имени Тис утверждает, что много лет его опаивали рябиновым вином, заставили забыть своё имя и себя.       — То есть, — строго спросила Джоанна и проглядела в испуганные глаза женщины, — речь идёт о насилии и принуждении?       — Верно. Человеческая женщина по имени Барбара О'Нил утверждает, что всё было не так, и девять лет назад, в праздник середины лета её заманили между холмов, обморочили чарами и вынудили лечь под… под нашего поданного.       — Это ложь! — Красавец аж подскочил от негодования. — Всё было добровольно. Рождение моей дочери тому свидетельство!       — Неправда, это ты лжёшь! — закричала женщина.       Отец Полыни стукнул судейским молотком.       — Мы просим не-леди Джоанну помочь нам разобраться с этим делом и защищать женщину по имени Барбара в суде по праву договора и обычая между нашими народами. Согласна ли не-леди… а, фоморову матушку! К демонам этот формализм! Джоанна Константин, подруга моей дочери, согласишься ли защищать эту… женщину?       Обычно Джоанна не страдала благотворительностью, но сегодня она собиралась испытать колечко, а во-вторых, это было частью её профессиональных обязанностей: защищать людей при столкновении с иномирным, какими бы при этом идиотами они ни были.       — Согласна, ваша честь. Прежде чем мы продолжим, прошу ответить на вопрос: каково в вашем праве определение принуждения и изнасилования?       Звякнул колокольчик. Черная красавица в очках встала со своего места.       — Мое имя Люсьен, я хранитель библиотеки царства снов. Не-леди Джоанна Константин должна знать, что прямое принуждение и изнасилование для подданных Владыки… для сидов невозможно физически. Сида, над которой совершили надругательство, умирает в течение года. Что до мужчин… то и они не могут идти против своей природы. Во множестве исторических источников и саг говорится, скорее, об обольщении. Это, согласитесь, несколько иной разговор.       — И именно поэтому я прошу и выдать мне определение. В любом деле важно прежде всего сравнивать словари. В человеческом уголовном праве это секс без согласия, под пытками или принуждением. Насколько я помню ваши законы, то у вас всё ещё веселее. Нельзя принуждать свободных и не имеющих обязательств. Но у вас ещё в семнадцатом существовало долговое рабство и политическое заложничество, и вот на их счёт никакого указания в законах нет.       Джоанна вроде и вещала, как капитан Очевидность, но в судах, она это помнила с детства, зачитывание всех обстоятельств дела было частью регламента. Она перевела дыхание и продолжила:       — Все остаётся на добрую волю владельца… и, помнится, в семнадцатом веке был большой политический скандал на три мира, когда из Грёзы изгнали целый род Скатах за то, что заложницу из дома Гвидиона заставили рожать от людей и от демона, а затем и вовсе превратили в гончую. Формально её хозяин не нарушил никаких законов и поручительств, но… ваш новый король этого не оценил.       Лицо отца Полыни почернело. Кажется, Джоанна нажила себе врага. Жаль, чертовски жаль. Заговорил тот, впрочем, вежливо и даже легко, будто речь шла о пикнике.       — Для человека из Яви не-леди Джоанна очень хорошо знает историю моей матери. Это действительно так. Мой дед проиграл тридцать лет жизни старшей дочери в кости. Она долго терпела и страдала, но когда посмела затеять бунт, её в самом деле лишили лица. Лишь вмешательство Владыки избавило её от страданий. Этот прецедент действительно существует. Наше определение изнасилования не отличается от вашего. Но я ручаюсь собственной рукой, что это не наш случай. Мы бы это заметили.       У Джоанны немного отлегло от задницы.       — Каким образом? Ваша честь, я не принадлежу к Грёзе, и не знаю многих вещей. Возможно, речь идёт о какой-то магической отметине или знаке?       Мать Полыни с грохотом встала.       — Верно. Те, кто пережил надругательство, не важно, мужчины или женщины, ходят как будто в чёрной паутине. Эта паутина высасывает из них жизнь. Я не вижу на женщине по имени Барбара О'Нил и следа паутины. Однако я знаю, что насилие бывает очень разным. И не всегда его следы проявляются открыто. Порой один любит, а второй использует… Разве это не насилие и не подлость, разве это не ранит?       При этих словах Джоанна только что зубами не заскрипела. Пропади пропадом воспоминания её юности.       — Миледи, при всём уважении, моя задача не вести философский диспут о природе насилия и его видах, а дознаться до истины. Я обращаюсь к своей подзащитной: кого ты видела в ту ночь, Барбара О'Нил? Сида по имени Тис или кого-то другого?       Женщина, наконец, подняла глаза на Джоанну:       — Я шла в холмы навеселе. Человек, которого я любила, оказался… оказался из породы голубых подтяжек. Мне было очень плохо, и я поняла, что заблудилась, а тут… этот с арфой своей, с речами. Я заслушалась, как дура, а он уже меня обнимает, и лицо у него другое, а я так смотрю, смотрю, и решила, да какая разница, пошло всё. Имею право хоть один раз быть счастливой. Ну… дура я и есть.       Джоанна не знала, что сказать кроме: «I feel your pain, sis». Ее однажды тоже угораздило втрескаться по уши в очень хорошую и строго гетеросексуальную девушку из очень религиозной католической семьи. Увы, барышня подхватила туберкулёз и умерла вскоре после свадьбы. Джоанна тогда набралась от отчаяния и переспала с одной китайской лисой, которая утром отпаивала её мандариновой водой и объясняла, что жизнь не кончилась. Секс, к слову, оказался феерическим, ну ещё бы, с девятью веками опыта-то!       Лиса, правда, вскоре после этого нарвалась на отмороженного даоса и свалила на перерождение. По всем канонам ей полагался ад, но Джоанна не сомневалась: эта затрахает кого угодно.       И с одной стороны, Барбару О'Нил ей было по-человечески жаль, а с другой…       — Нет чести в том, чтобы пользоваться чужой болью и разбитым сердцем. Ваша честь, сид по имен Тис поступил, как вор, но пока в его действиях нет злого умысла, а в человеческих и ваших законах нет такого, который бы запрещал надевать чужую личину. С точки зрения закона, тебя плохое положение, Барбара О'Нил.       И здесь сид по имени Тис совершил стратегическую ошибку, просто открыв рот.       — Жестокая, бессердечная женщина, жадная, как и все люди! Ты воспользовалась мной, ты знала, что рябиновое вино — страшный яд для моего народа! Ты заставила меня работать на себя и держала в подвале! Да тебе язык мало отрезать! Скажешь, что этого не было?       Стойте, стойте, где здесь логическое звено?! У Джоанны засосало под ложечкой.       Но этот сид… этот сид упивался чужим вниманием и своим страданиями, как профессиональная жертва. Барбара О'Нил стояла, будто проглотила кол.       — Это было, — ответила она холодным и мёртвым голосом, — только будь же справедлив и честен. Ваша честь, не-леди Джоанна, знаете ли вы, чтобы было после той ночи? Я проснулась в подвале на цепи. Этот человек… это ублюдок сказал, что я сама продала ему себя, и что он теперь будет делать со мной всё, что захочет. Каждый день он приходил ко мне… Ваша честь, уберите мою дочь.       Джоанна уже поняла, к чему все идёт. Отец Полыни покачал головой. Девочка сидела тихо, как мышка.       — Враньё детям ломает их жизни. Твоя дочь достаточно взрослая, чтобы слушать. Говори, Барбара О'Нил.       — Вы жестоки, ваша честь. Он приходил, пока я не забеременела и после. Знаете, как этот ублюдок меня называл? «Плюшевая корова» и «оно», а раз я корова, то со мной можно и не так. Но я не корова, ваша честь, я женщина. Через девять месяцев я родила Долорес. Я бы умерла, но одна из птиц в саду этого ублюдка пожалела меня и принесла траву, которая восстановила мои силы. Я встала на ноги, взяла дочь и сбежала.       — Это ложь!       Судья шарахнул по столу так, что молоток оставил вмятину.       — Это очень серьёзные обвинения, Барбара О'Нил. Да что там, они чудовищны, а с учётом того, что пережил наш Владыка, я, недоумок, обязан приговорить тебя к смертной казни, а ведь я ненавижу лить кровь родичей! Барбара О'Нил, есть ли у тебя свидетели?       — Лишь косвенные, ваша честь. Гинеколог, которой я показывалась после возвращения. Я понимаю, мне веры нет, а прислуга не пойдет против своего господина…       — Слуга не пойдет, — это в разборку вновь встряла черная библиотекарша, — но во дворце хранятся копии всех сделок и договоров обитателей Грёзы. И в нём, — она вытащила из папки право свидетельства о собственности, — в самом деле есть этот документ. Владыка запретил владеть подобными себе и продавать себя в рабство. Ему и в голову прийти не могло, что предметом купли-продажи может стать человек… и за что, за нитку хрустальных шариков? Это уже мошенничество, не говоря уже о том, что кое-кто воспользовался запустением во дворце!       Казалось, библиотекарша вот-вот потеряет остатки самообладания.       Джоанна подняла руку.       — Что желает сказать не-леди?       — Не-леди Константин находит, что в этом деле всё произошло слишком по нотам. Не-леди Константин также предполагает, что Барбара О'Нил не первая, кто пострадал, вот только раньше женщины могли умирать в родах или от побоев. Но что бы сделала я, если бы хотела не попадаться? Я бы избавлялась от тел. Ваша честь, красный вереск же растет на могилах невинноубиенных?       И вновь заговорила мать Полыни.       — Красный вереск растет на могилах воинов. На могилах умерших при родах женщин растут белые лилии. Тис, брат деда моего, разве в последние сто лет не растут в саду твоём лучшие лилии Грёзы? Господин мой, прикажите послать слуг и окопать сад!       Иисусе, какая женщина, какая женщина, можно сразу отдаться на ближайшем валуне, только вот она замужем, чёрт тебя дери!       И зачем после неё ирландские голодранцы?!       —Миледи, — возразила ей Джоанна, — в лучшем случае вы найдёте лишь пепел. Если найдёте.       Терпение у отца Полыни закончилась вместе с молотком и столом.       — Ты помянула птицу, Барбара О'Нил. Пусть она явится сюда.       — Господин мой, — теперь уже сердилась мать Полыни, — птицы не обладают всей полнотой прав и разума!       — Зато они могут петь и говорить. Мы примем эти сведения.       Птицу не пришлось звать долго, в отличие от переводчика, который явился лишь через полчаса. Он поведал следующее: жила себе на кусте, никого не трогала, увидела, что в колодце-подвале вот эта страдает, помогла сбежать. А мне какое дело до их счетов и разборок? Мне просто стало её жалко, и всё. Делай добро — бросай его в воду. Да, помогла уйти, показала дорогу, ну так я честная птица, а не стервятник.       У Джоанны пухла голова. История, поначалу казавшаяся дурацкой, чем дальше, тем сильнее тянула на прикопанную в саду хтонь.       Девочка… дочь этих двоих, ребенок, рождённый от насилия и обмана, мелко дрожала.       Вернулись слуги, которые ничего не нашли в саду, но зато на берегу озера пруда у дома Тиса они нашли красный тростник, вспомнили, что такой растет с их стороны озера, срезали и там, и там, проделали дыры и принесли Полыни на опознание. Та сидела злая до чёртиков, и вид имела самый кислый.       — Если тростник вырос из тела, то он нам расскажет.       И ведь точно, рассказал об обольщении, обмане и тумаках, о смерти от голода.       Мать Полыни не выдержала первой:       — Не-леди Константин…. Убийство родичей для нас непростительный грех… вы можете сделать так, чтобы брат моего деда умер….       Что, прикажите забить до смерти эту сволочь?! Джоанна чудом не вспылила.       — Я защищаю Барбару О'Нил. Я не служу вашему государю, и я не палач Грёзы. Пока мы выясняем все обстоятельства. Барбара О'Нил, скажи, ты опаивала своего… ты использовала рябиновое вино?       В Грёзе, насколько Джоанна помнила рассказы ба, рябина считалась деревом отравы и печали. Благородные силы пили его, только если хотели кого-то забыть. Барбара О'Нил и не думала отпираться.       — Поила. Этот ублюдок хотел забрать мою дочь, а я думала лишь о мести. Кроме того, моя мать тяжело заболела, и мне было не на что жить. Я решила, что имею право на такую плату, тем более, его присутствие вылечило мою мать и продлило ей жизнь. Я ни о чем не жалею, не буду просить прощения, но скажу суду, что тюремщиком я была куда более приличным. Единственное… моя дочь все это слышит.       — Я жалею, что не свернул тебе шею, Барбара О'Нил.       — А ну замолчите! — Это выкрикнула красотка, сидевшая подле матери Полыни. — Нам говорили, что подданные Оберона куда цивилизованные нас, Неблагих. Но что я вижу: вся разница между нами в том, что мы не лицемерим! Ты, сид Тис, слабый дурак, неспособный удержать свою собственность, а ты, женщина, глупая курица, возомнившая себя ястребом! Развели трагедию, ещё и эту человеческое отребье пригласили, убийцу! Да я бы ей горло перерезала за все её…       Под конец красотка уже кричала и настолько утратила власть над собой, что выпустила когти и клыки алмазной прочности и остроты и полезла в драку.       С каким наслаждением Джоанна прописала этой высокомерной засранке молнией по холеному личику! Та взвыла.       Мать Полыни положила руку на обугленную щеку.       — Подруга моей дочери, не забывайся!       — Госпожа Ольха, я здесь обвинитель. И я вправе требовать уважения к суду. Поскольку Неблагой Двор не понимает просьб, я предпочитаю действия.       Отец Полыни исподволь поднял палец. «Молодец, партизан, — прозвучал в голове Джоанны его голос, — но я тебе этого не говорил».       Библиотекарша ухитрялась выражать всё одним своим видом.       — Господин Остролист, это дело выше вашей власти.       — Я понимаю, Люсьен. С учётом всех обстоятельств его должен разбирать Владыка. Я не могу быть судьей, но я могу определить участь Барбары О'Нил и её дочери Долорес. Не-леди Константин, что бы ты сделала как обвинитель?       А можно побыстрее закончить и разойтись?       Нет, неправильно. Свою работу надлежало делать хорошо.       Ищи правильные слова. Будь честна и справедлива, иначе… иначе сама превратишься в тростник, ведь благородные сиды чуют ложь, как акула свежую кровь.       Джоанна подошла к Барбаре О'Нил.       — Ещё два часа назад я бы сказала, что вы друг друга стоите. И что ни одному человеку не следует лезть в чужую созависимость. У тебя была возможность прекратить все хотя бы через убийство, но ты осталась и полезла на роль тюремщика сама.       — Полезла. Но ты, ведьма, не знаешь, что такое отчаяние и беспомощность.       Да, конечно, а ещё по небу летают розовые единороги!       — Не тебе судить, что я знаю, а что не знаю. Твой поступок на здешние деньги — особо тяжкое преступления. За него положена казнь, но думаю, с учётом всех обстоятельств, скорее всего, тебе пойдут навстречу и серьёзно облегчат наказание. Однако ваша честь, девочка по имени Долорес не достигла ещё двенадцати лет, и она была рождена на землях Грёзы. Буква закона велит вам судить по всей строгости и отобрать у матери дитя. Но мы все знаем, что выходит из следования одной лишь букве.       Тут отец Полыни широко и открыто улыбнулся.       — С тобой хорошо и приятно враждовать, не-леди Константин. Ты права. Этот дурак, — он кивнул на уже закованного в железные кандалы Тиса, — как и все мы, спасал Грёзу, но преследовал при этом свои цели. Я ещё расспрошу тростник, и горе тебе, если те женщины носили под сердцем дитя, тогда даже Владыка не найдет тебе оправданий. Зачем ты это сделал?       Улыбка у благородного сида Тиса вышла абсолютно жуткая.       — Затем, что хотел жить и отплатить за оскорбления. А ничто так не привязывает к этому миру, не делает его явным, как страсть и страдание. Детей, особенно человеческих, я не люблю, но вот сам процесс…       Вот же сукин ублюдок!       — Ваша честь, — теперь Джоанна подошла к девочке Долорес и опустилась перед ней на колени, — я прошу вас исходить из интересов ребенка. Скажи, мелкая, с кем бы ты хотела быть? С матерью или отцом? В Грёзе или в Яви? Подумай хорошенько. Это очень серьёзный выбор.       Девочка моргнула один раз, другой, точно не веря тому, что видит.       — Если честно, леди…. То есть, не-леди… я очень хочу быть с бабушкой.       — С бабушкой?       — Да. Ба меня любит. А мама только целыми днями и может думать, как бы сделать папе больнее. Я хочу быть с бабушкой.       Впервые за все судилище библиотекарша улыбнулась. И точно в этот миг у Джоанны заорал будильник.       Все на неё посмотрели так строго, будто Джоанна начала танцевать стриптиз посреди заупокойной службы. Библиотекарша великодушно не заметила конфуза.       — Это хорошее решение. Но Долорес, рано или поздно Грёза позовёт тебя. Сейчас я от имени Владыки возьму с тебя слово, как со взрослой: однажды, когда придёт время, не раньше и не позже, ты придёшь сюда. По закону, наши миры не должны так пересекаться, но в последние сто лет мы все положили на закон хвост. Дело отправляется на доследование и окончательный приговор. Мой государь не ошибся в тебе, Джоанна Константин. Позволь узнать, откуда у тебя этот перстень?       — Купила в лавке. Мне нужен провожатый, я хочу вернуться обратно.       Полынь тут же вылезла.       — Я провожу. Прости, что так получилось!       Последнее, что Джоанна видела — как сида под охраной и руководством библиотекарши увели куда-то в цепях.