Your beloved dirty friends

      У бога богатства своеобразное понимание о том, что есть богатство. Он обделил Кайшена деньгами, но щедро одарил нематериальными ценностями. Рыжий никогда не считал, что шарит в нюансах красоты. Ему просто кто-то нравится, и все, от чего-то западает дыхалка, и все. Не предполагал он в себе и такое количество нарциссизма. Ну, столько, чтобы залипать на практически своего двойника, на его кожу, густо усыпанную веснушками, неравномерно, а от этого еще интереснее... И теперь вот на полном серьезе думает, что если соединить синей гелевой ручкой россыпь родимых пятнышек на этой спине, то можно образовать целую вселенную. И не только родную, но наверное, и несколько соседних. Так же, до сегодняшнего дня не замечал он за собой и романтизации мелких физических дефектов, если, конечно, к таковым можно причислить щербину между передними зубами. В общем, Шань чувствует себя так, будто тоже обдолбался. Уж не передается ли состояние наркотического опьянения воздушно-капельным путем? Он целовал Змея... Мог он себе представить такое? Мало того, он сосался с практически незнакомым пацаном, на веснушчатую спину которого сейчас залипает. Да, однозначно, бог богатства не лишен чувства прекрасного. А может, дары его с умыслом? Этакое подстрекательство для оборванца о выгодном, максимально корыстном использовании своих преимуществ? Росте и телосложении, крепких нервах и скульптурно вылепленном черепе с медной ржавчиной короткостиженных волос. Беззаботной улыбке, присущей людям, которым почти нечего терять, ресницах и нежности. Той самой внимательной нежности, с какой тот делал вещи, в общем-то не совсем обычные для дружбы длиной всего в несколько суток. Необычные для дружбы как таковой. Но ключевая ошибка здесь, конечно, это "дружба". Все, что с ними случилось, не укладывалось ни в какие привычные рамки, не подходило ни под одно известное Рыжему определение никаким словами, кроме нецензурных, означающих крайне странные, выходящие из ряда вон события. Неведомую хуету, короче говоря. Немного помаявшись, - шаг туда, шаг обратно, он позволяет себе вот что: - Что за запах? - спрашивает, будто мало ему странных действий на сегодня. - М? - Дэй, поняв, что обращаются к нему, тянет носом воздух. Рыжий не знает, как уточнить, не говоря смущающее "классно пахнешь", неловко дергает плечом, роняет неразборчивое: - Духи вроде. Кайшен поднимает к лицу руки, принюхиваясь, потом ныряет носом в ворот своего худи. - А, это. Сеструха подарила какой-то парфюм, не ебу. - Ого, у тебя есть сестра... Второй рыжий вдруг криво ухмыляется, будто считав чужую мысль о том, как бы было охуенно увидеть его женскую версию: - Не родная, остынь. Мы не похожи ни капли, - повернувшись, он внимательно смотрит Рыжему прямо в глаза. Давно понятно, что зрительный контакт для него не проблема, Мо тоже выдерживает этот взгляд почти не напрягаясь. Ему даже интересно, на что еще он окажется способен. Глядя на все эти осенние ветра и ранний гололед, всю непогоду с мелкой крупой колючего снега за шиворот, Гуаньшань мог бы сказать, что ненавидит осень больше, чем другие времена года с теми или иными дискомфортными условиями. Но все же он не пенсионер с гудящими к дождю костями и не Шэ Ли, которого еще школьником хуевило на каждую смену сезонов, как часто водится за людьми с нездоровой психикой, из числа которых он, несомненно, и был. И Рыжий, надо признаться, злорадствовал этому. Запихав руки в карманы спортивок, он смотрит на лежащего на его собственной кровати старого неприятеля по прихоти ставшего любовником. Будить его или приводить в чувство нет никакого желания во избежание любых разговоров. Ну а Ли, к слову, все еще та самая загнанная к обрыву рысь. Находясь в полузабытьи он не открывает глаза, но сознание в нем уже начинает проклевываться острым ощущением случившейся катастрофы. Красочными всполохами воспоминаний о событиях получасовой давности. Ему нужно было родиться в другом историческом периоде, где его навыки пригодились бы в полной мере, но и сейчас то, что он умеет так мастерски притворяться спящим, дает отсрочку предстоящим выяснениям отношений. Он сделает все, чтобы избежать этого... Предпочтет онеметь или сдохнуть, только не отвечать честно, как он дошел до потребности встать перед кем-то на колени с нестерпимым однозначным желанием. Его обжигает теперь уже на живую опознанными чувствами, а не тем кипящим адом, в котором он тонул и, кажется, не выжил. Точно не выжил, должен был умереть хотя бы от стыда, прямо сейчас. Но стыд Змею неведом, только его отголосок в ситуации, где он предстает в невыгодном для себя свете. Однако свет падал очень удачно, это он может сказать точно, сам видел их и себя со стороны...

***

Никто из них не ответит, кем они являются друг другу, сидя рядом, отмораживая носы и пальцы на ледяном ветру, пока курят одну сигарету. В молчаливом взаимопонимании они ощущают, что над ними тремя нависло нечто неизбежное, как перед концом мира, каким бы он ни был. Когда все идет к чертям, не писаны никакие законы, забыты все правила, остается только делиться надежно припрятанными до этого сокровищами: вниманием, теплыми словами, любовью. По-своему, конечно, дозировано и с опаской. Никто ведь не отменял дрянные характеры, острые языки и недоверие. Для друзей с привилегиями у них нет основного. Они приятели по сексу? Приятели по уничтожению собственных бронхов и лаконичному молчанию на пути к автобусной остановке? Ок, Змею поебать, вот просто похую, настолько все равно, он давно отказался от ярлыков. И есть еще кое-что: он несказанно рад сложившимся обстоятельствам. Тому, что каким-то чудным образом пришлый рыжий поспособствовал восстановлению их с Гуаньшанем контакта, буквально с ноги, обутой в расхристанный ботинок, разрушил старый чужой запрет, безупречно сдерживавший Змея столько лет, как и его обещание. Не трогать, не говорить, не приближаться. Если сам ему не понадобишься. Тогда Ли истерически посмеялся, ведь еще никто не смог не делать того, что он хочет. Так что да, хорошо, как скажешь, согласен, конечно же, - и он замер, не дыша, в ожидании. Ну же, сладкая глупая лисичка, иди... Иди ко мне. Он так увлекся звать и молча вести, манить. Звать и по незаметному мягкому шагу пятиться все ближе и ближе к краю обрыва. Чтобы оказаться в итоге самому в сетях, растянутых прямо перед мордой, припорошенной снегом. Не то чтобы их так накрепко связала и держала вместе грязная тайна. Несомненно, она была, но эмоциональный заряд ее не был пугающим как смертный грех, и точно не заставил бы пойти на крайние меры, хоть напиши Рыжий транспарант "мне сосал Шэ Ли". Тот бы только сонно сморгнул, глядя на это. Он окончательно и бесповоротно тронулся умом, если спокойно принимает то, что хочет этих двоих снова. Это почти раздавливает его эго, но от мысли никуда не деться, ему приходится учиться существовать с нею. Он хочет повторить все на трезвую голову, только вот трюки с ловлей кого-либо вдруг стали ему не под силу, а сказать об этом прямо... Нет, лучше проглотить свой язык, отрезать руку, соблазняющую его. Змей выбирает исходить тоской и желанием молча, как уже делал долгое время, в этом у него огромный опыт. В том, как пялиться на кого-то, для простоты восприятия выворачивая наизнанку все свои не открытые и не отвергнутые чувства. Усилием воли превращая их в умеренную и приемлемую для себя привычную неприязнь и раздражение, он продолжает находиться с рыжими. Бесконечно пытаясь найти баланс между такими контрастами, выматывается, не в силах принять какое-то радикальное решение. Поэтому в очередной раз просто остается рядом с ними. Хотеть Дэй Кайшена оказалось очень просто. Оказалось, не нужно никаких оговорок, чтобы позволить чувствовать разные мелочи, отмечать случайные характерные детали, резкую жестикуляцию, и не уничтожать себя за это. Да и вообще, он сильно опоздал с самоуничтожением. Если и стоило затевать такое, то по факту случившегося: очухаться после двойного глубокого минета в своем исполнении, уползти в свое гнездо и там вскрыться.

***

В те дни, когда мать Рыжего на дежурстве, Кайшен неизменно появляется у него на пороге, спасаясь от деспотичного папаши, чье воспитание здорового лба оборачивалось каждый раз нехилым рукоприкладством. Хоть он здесь и на птичьих правах прибившегося к временному теплу пацана, но, четко соблюдая правила общежития, он не доставляет Гуаньшаню никаких проблем, оказывается практически идеальным соседом. Будучи таким же брезгливым чистюлей с доходящими до навязчивости пунктиками, вместе они являют почти идеальный тандем по сосуществованию в ограниченном пространстве, не оставляя после себя никаких раздражающих следов. У Змея же дома совсем другой мир, куда нет доступа никому, и нарушать это правило он не любитель. Но все-таки однажды он подбирает особенно херово выглядящего, но при этом лыбящегося ему еще пошлее и бесстрашнее, чем обычно, Кайшена. Подбирает и тащит туда, куда не ступала нога человека от мира сего. В свое теплое и сухое, тихое, пропахшее травами логово на отсутствующем четырнадцатом этаже. Там он швыряет ему увесистую аптечку, чтобы любезный позаботился о себе и не получил заражение, он ему еще пригодится. - Спасибо, блять, что не в голову, - Дэй как всегда щербато-конопато ему щерится. Ни по чем ему разбитая к херам скула, а судя по тому, как она выглядит, еще немного, и без швов бы не обошлось. - На здоровье, - не остается в долгу Змей. Складывает руки на груди, принимая наблюдательный пост, привалившись к столу. - Помочь? Кайшен удивленно изгибает свою бесячую рыжую, как медная проволока, бровь: - Чего это ты такой добренький? Никак умысел какой имеешь? Змей пренебрежительно хмыкает, но ему так-то не очень смешно, если разобраться. Ведь если кто-то сходу угадывает его намерение, значит он совершенно потерял осторожность и сноровку. Никакой значит из него охотник, а это выводит из себя. - Ты имеешь. Деревенский говорок, - с расстановкой произносит он, глядя тому прямо в прозрачные глаза, будто сказанное может быть настоящим оскорблением. - Тебя это так сильно ебет? Совсем припекло, да? - интересуется Дэй, и с Ли на секунду слетает вся бравада, удерживаемая с таким трудом на пустом месте, он даже моргает от сочувственной интонации. Ну, такое точно никому не должно сойти. Шэ Ли бросается, не успевая опомниться. Хватает костистое запястье точно как раньше, с намерением безжалостно выворачивать сухожилия. Ему хочется сгрести чужие волосы в кулак, нещадно потянуть, дернуть в нужную сторону. Но волос у Дэя - всего-то ржавая колюче-мягкая единичка, поэтому пальцы просто скребут его затылок, впиваются в шею, фиксируя. Этому рыжему нужно указать его место. - И что? - глядя снизу вверх оскаливается, подливая масла в огонь. - Хочешь поцеловать или врезать? Валяй, только быстрее. Планка у Ли падает окончательно, лишая последнего душевного равновесия. Взгляд его мечется с исцарапанных пальцев, держащих ватный тампон, пропитанный дезинфицирующим средством, на разбитую скулу, потом на длинные прозрачные ресницы, зажившую едва заметную старую ссадину и, наконец, на упрямые губы. - А ты, блять, куда-то торопишься? - едва слышно цедит сквозь зубы Ли. Склоняясь все ниже и ниже, он отпускает руку Дэя, и тот сразу же обнимает ею Змея за талию. Наверное, подобное чувствует животное, которое никогда не гладили. Хочется взвыть от внезапного тепла, отталкивая от себя, прекратить этот момент, отскочить. Но его, дернувшегося было назад, тянут к себе. И в эту ужасную секунду ничего не остается, как податься вперед и сесть на чужие колени лицом к лицу, как будто так и надо, где его тут же стискивают в объятиях. Он не помнит, когда целовался на трезвую голову, и ему кажется, что забыл, как это делается. Но лучше не припоминать себе тот раз, когда выяснилось, что он знал, умел и делал гораздо больше... Позорно сбежать уже нет возможности, поэтому единственный путь - это рывком припасть к сухим теплым губам в злом поцелуе. Змей предпочел бы мордобой, честно. Не желает открывать глаза и осознавать факт своей слабости, но вскоре оказывается, что целует не он, а его, и ему вдруг так охуенно. В первую очередь от того, что Кайшен не ощущается подделкой Рыжего, не ощущается тусклой заменой недосягаемого оригинала. Это другой человек, хоть и так сильно похожий всем, от внешности до повадок. Манера вести себя, его похуизм и расслабленность пленяют моментально, хищно цепляют Змеево нутро острыми зазубренными крючками и, яростно трепыхаясь, он только сильнее насаживает себя... - Блять, - полыхнувшая в мозгу ненужная ассоциация заставляет пронестись волну жара по позвоночнику. Приходится прервать безудержную похабную лизню, отстраниться, чтобы подышать, притираясь виском к бритому рыжему виску. - Давно сказал бы, - тихо усмехаясь, опять тянет свое Дэй. - А то, знаешь, подзаебали твои скачки настроения. Ногти тут же предупредительно впиваются ему в загривок, чтоб не спизданул что-нибудь лишнее, фатальное для Змеева эго, пока он переживает, блять, столько всего непривычного. Застывший от холода пасмурный день поздней осени зашвыривает его в самый разгар июня с бьющим наотмашь солнцем, черными пятнами в глазах и предобморочным гудением в башке. Его будто растаскивает надвое. Все правильно, для двоих. Пока одна его часть не может даже дышать без боли, придавленная гравитацией, тяжелая и темная, огрубевшая и неповоротливая как голем, другая, вырвавшаяся из этого глиняного болвана, остается в сознании на честном слове, живет во вспышках пульсирующей пестроты сменяющей темноту. Будучи в двух полярных состояниях одновременно, соображать хоть сколько-нибудь ясно не получается. Его руки тяжелые, но в голове та самая легкость и размытость, ни у чего нет границ. За это спасибо еще и херовому зрению, но все вместе в полной мере создает эффект похлеще того, когда он объебался под самую завязку. Горячие бедра под его собственными, металлическая молния, грубая джинса, тугая резинка боксеров... Член в ладони ощущается так правильно, чуть влажный, тяжелый и твердый. Дэй мягко вздыхает от прикосновения и теперь сам подставляется для поцелуев, ведь когда твой член в чьем-то крепком захвате, зачем отказываться от предложенного, если так настаивают. Змей убил бы на месте того, кто сказал бы ему, что он когда-то захочет подобного, и дрочить кому-то сидя у него на коленях полностью одетыми - то еще удобство, но прервать это нет никакой возможности. Сейчас и в другой раз. И в следующий, когда Рыжий находится через стенку от них, спит или нет, Змею не дает думать вожделение, точнее, он великодушно позволяет мыслительному процессу оставить его. Рыжий... Столько времени карауля его, наблюдая за каждым движением, только теперь стало понятно, почему все было именно так. Они не пренебрегают им, не таятся. Все просто случается. Какое-то время он стоит в дверях, наблюдая за ними, затем подходит, как в каждом втором порно, от которого Змея откровенно подташнивает. Но быть в подобной ситуации самому оказывается совсем иначе. Нужно только чуть откинуться назад, запрокидывая голову, как ладони гладят по плечам, обнимают горло, и Рыжий медленно проводит языком по его приоткрытым влажным губам, вовлекая в осознанный поцелуй, сладкий и глубокий. Обычно злость помогает справиться буквально с чем угодно, и сейчас он злится по привычке, когда Мо тянет его, заставляя подняться с колен Кайшена, и тот, как по самому пошлейшему сценарию в больной Змеевой башке, опускается перед ним, безо всякого замешательства расстегивая на нем джинсы... Притиснутый к горячей груди Рыжего, он почти ненавидит себя за то, что ему настолько нравится отдаваться ощущениям, захлебываться в них, нравится чувствовать задницей вжимающуюся явную плотную эрекцию. Блять. Блять... Нравится подаваться вперед, толкаясь в чужой рот и то, что ему не препятствуют. Кайшен ласкает его член языком, отсасывает так, как будто у него есть опыт. Пусть это что-то неторопливое, нежное, а не безумная ебля, где бы его жестко брали с двух сторон и он бы с благодарностью принимал, тогда, в хлам убитым. Лихорадочная благодарность переполняет его и теперь, в первую очередь за то, что не пришлось просить... Как у них повелось, они почти не разговаривают, понимая друг друга с одного взгляда, одни только влажные звуки окружают его. Стискивая в кулаке рыжие волосы, как он и хотел, другой рукой гладит рыжий колючий затылок, с каждым движением притягивая ближе к себе. Ладони Гуаньшаня, скользящие по его животу, изредка сжимающие талию до такой нужной легкой боли, перемещающиеся на спину, и губы, мокро целующие шею, превращают его в существо, жаждущее бесконечно поглощать подобное внимание к себе, распробовав его однажды. Этого мало, очень мало, но оказывается достаточно, будто их общей целью было только его, Змея, удовлетворение. Его вечная одержимость, его вечный рыжий приятель-неприятель дрочит ему, помогая спустить Дэю прямо в рот, прямо на подставленный для этого язык и покрасневшие мягкие губы, которые успевают сложиться в незлую легкую усмешку прежде, чем вновь обхватить блестящую упругую головку. Его снова держат, не оставляют одного, не дают упасть и погибнуть в вытягивающем стоны сильном оргазме, прижигают засосами на плечах и бедрах. Ему есть на кого положиться. Эта мысль настолько непривычна и страшна, но едва ли она пугает больше, чем все его желания связанные с этими двоими. - Просто пиздец... - тихо озвучивает общие мысли Гуаньшань, пока Дэй Кайшен поднимается с колен и присоединяется к объятиям, касаясь холодной пряжкой раскаленного живота Ли. Звериная Змеева натура растерянно хлопает глазами, не до конца принимая собственные чувства, старается прекратить настолько близкий контакт, как будто подобного не было раньше, - утихомирься, - прекратить непрошеные нежности. Если бы он смог, то просил бы совсем иного, черт, да. Дыхание частит и жар возбуждения сменяется жаром паники, но Рыжий гладит его между лопаток, давит бедрами, заставляя почувствовать, что обязательно его ждет если не сейчас, так позже. Теснит его еще ближе, еще крепче к Дэю, и тот, мелькнув кончиком языка по щербине между передних зубов, развязно, по-своему целует сначала своего почти идентичного близнеца, а потом Змея. Если где-то там и есть обрыв со скрытыми снегом острыми камнями на дне, то, потеряв равновесие, он точно туда не рухнет. Никто из них. Теперь так.