Your beloved dirty friends

yes, I'm a cheat yes, I'm a liar and yes, I'm a victim of desire so give me your flesh, cause I'm a carnivore

Зря Рыжий боялся, что Змей начнет болтать. Ему следовало бояться другого. Что вечно медлительный, аккумулирующий тактик обретёт вдруг неиссякаемую энергию - только и лови идиота. - И часто он так? - спрашивает Кайшен, придерживая все еще задыхающегося с лифта Шэ Ли. Губы у того пересохли, пряди челки прилипли к лицу сплошь в мелкой испарине. Кай придавливает его, нажимает на челюсть, пытаясь разжать рот, словно ядовитой змее, чтобы показала свои длинные изогнутые зубы. Проливает на себя и под ноги воду из стакана, что держит в другой руке, чтобы напоить его, бледного, полумертвого на вид. Змей вдруг делает то, чего от него добиваются, перестает сопротивляться, - и край стакана ударяется о его резцы. Шань в это время возится со своими и Змеевыми шнурками, согнувшись под тяжестью трёх сумок - одна из них тянет особенно сильно, сползая с плеча. - У тебя что, сука, кирпичи там? - он отшвыривает рюкзак Кая и демонстративно дергает замок на нем, заглядывая в его недра. О, понятно, оmnia mea mecum porto. Совсем худо у тебя с папаней, значит... Так и до бродяжничества недалеко: помимо тетрадей и книг в рюкзаке, кажется, все самые необходимые вещи и предметы. Бросается в глаза походный термос, компактно свернутая по пакетам одежда, вскрытая упаковка одноразовых бритвенных станков. Гуаньшань решает тактично промолчать, только мельком взглянув на Кайшена. Но обоим и так все понятно. - До вчерашнего дня мы не общались с ним много лет, так что, понятия не имею, как часто он торчит, - вуалируя некоторую неизвестно откуда взявшуюся неловкость ворчливо отвечает Мо на заданный ранее вопрос, - По крайней мере, до того, как появился ты, он не пытался контактировать. И такого вот... не было. Рыжий дергано скидывает ветровку с себя, затем и с Ли. - Да не может он пить, хули, блять, делаешь! - он отталкивает Кайшена в сторону. - Сам вижу, не ори. Так трясешься над ним. - Может, подерётесь еще? Всегда хотел двух рыжих вместе, - подает голос Ли. Судя по более-менее осмысленному взгляду и ровному голосу, Змей снова с нами. Жаль только, ненадолго. Он моргает, оценивая обстановку, стаскивает кроссовки, оставляя их валяться как попало, и отправляется на кухню, будто у себя дома. Будто не он только что имел полуобморочный вид. Кай, открывший было рот для какой угодно подначки, ничего не говорит на это, только расплывается в очередной заинтересованной ухмылке. Рыжий успевает выставить локоть, чтобы не удариться об стену. Первую секунду его тело и мозг не понимают, что происходит - чужие ладони у него на шее, усыпанное крупными веснушками лицо слишком близко, но это не драка. - Поцелуемся, Пеппи? Это должно пиздец как пугать и заставлять реагировать единственным подходящим способом - раздражением, которое пока колеблется на отметке "умеренно" по шкале от ноля до "истребить все живое вокруг", включая самого себя. Оно скроет что угодно. Замешательства и волнения никто заметит, потому что это же все просто шутка, кто бы там о чем не фантазировал в тесных закрытых пространствах. - Ой бля, свали, - Рыжему даже не приходится утруждаться и вопить, чтобы от него отлипли. Просто отворачивается, скривившись, уверенный в полной своей безопасности и неприкосновенности, несмотря на чужое рвение. А повернувшись, застывает, врезавшись в Змеев взгляд. Он стоит и смотрит на них так, будто его чем-то ебнули - приоткрыв рот и недоуменно нахмурившись, - в его мире сейчас длится та самая секунда до наступления оглушающей боли. Рыжий прищуривается, на автомате сжимая теплые плечи Кая, продолжая отталкивать того от себя. Или... страшная секунда уже наступила, и реальность его теперь такова, что ему никуда не деться ни от происходящего, ни от себя. Рыжий не врубается, к чему столько серьезности. Но такой новый Змей определенно интереснее старого. Умеющий, оказывается, выражать какие-то эмоции кроме высокомерия и скуки. Но не стоит забывать, что сейчас он сам не свой, да и не только он, похоже. А раз так, дуракам простительно, великодушно заключает для себя Шань, когда в щеки с силой вдавливаются пальцы, насильно разворачивая его голову обратно. Губам становится мягко и тепло. Чуть влажно и снова мягко. Ничего такого. Просто маленькая неудачная шутка. Он в курсе, что чужой юмор бывает той еще ебаниной. Шань наконец отпихивает от себя Кайшена, но не видит в нем больше ни грамма веселья. На кухне Змей шарахает пустой стакан на стол с такой силой, словно собирается разбить его вдребезги не жалея собственной руки. - Это он на тебя или на меня злится? - невозмутимо спрашивает Дей Кайшен. - Откуда я, блять, знаю, - губы начинают гореть от этого почти невесомого поцелуя, как от удара. Он глядит исподлобья, решая стереть с них это ощущение или лучше сразу втащить тому, кто это сделал, несмотря на свое сегодняшнее великодушие. Ведь всему есть предел. - На обоих, - цедит он, с нажимом проводя по губам запястьем. Да что этот рыжий себе позволяет? Будто бы у него есть какая-то привилегия. Будто бы они дружат так давно, что могут быть настолько откровенны друг с другом.

***

Шань ненавидит непрошеных гостей, как и навязанную ему на ближайшие несколько часов роль няньки. Змей сидит тихо. Опершись предплечьями на колени, Шань хмуро ведет неотрывное наблюдение за грибоедовым уже больше получаса, чтобы не начал выбрасываться в окно, если вдруг словит бэд. И намерен продолжать делать это столько, сколько потребуется. Краем глаза он смотрит и за вторым рыжим. Но тому, похоже, только и надо было, что устроиться в тепле и относительном покое - его не интересует напряженная обстановка, к возникновению которой он имеет непосредственное отношение. То втыкает в свой телефон с продольной трещиной по краю экрана, то дремлет полусидя в углу кровати Гуаньшаня. Шань недоумевает с какого хуя он такой добрый к проходимцам. Наверное потому, что объективно Змей представляет большую угрозу, чем парень на верном пути в беспризорники. Змей - это бомба замедленного действия не только в нынешних условиях. И если она надумает рвануть, важно, чтобы произошло это не вблизи острых предметов или балкона. Желательно прямо в его руках, чтобы гарантировано обеспечить безопасность и себе, и ему - всем. Шэ Ли неподвижен слишком долго даже для себя, и это нехорошо. Рыжий очень хотел бы знать, что там, в его голове и какая, блять, была у него тактика. Хотел бы знать, что происходит перед его внутренним взором в данную минуту. Рыжий бесится с самого себя, с того, насколько хорошо, оказывается знает его повадки, наблюдая за ним только на расстоянии, не перекинувшись даже парой фраз за год, ограничиваясь одними гляделками и невербальными сигналами. Он настороженно выпрямляется, не сводя с Ли глаз, когда дыхание его учащается, а рассредоточенный немигающий взгляд, устремленный до этого долгие минуты в стену напротив, начинает метаться. - Дэй! - окликает Шань, стараясь не кричать, но тот либо уснул, либо в наушниках. Одновременно с тем, как Ли бледнеет и стискивает челюсти, Шань вскакивает со стула около своего письменного стола. - Дэй, але, блять! Кайшен подрывается с кровати, что-то спрашивает, но сам видит причину волнения и замолкает. Задачу свою он хорошо понял - быть препятствием на пути, поэтому занимает позицию у двери, пока Шань делает осторожный шаг по направлению к Шэ Ли, который уже пятится от него. К месту или нет, приходит на ум сюжет старой гравюры, на которой двое охотников, кто в чем, с перевязанными и открытыми ранами и по колено в снегу, ловят сетью рысь около отвесного обрыва. Ясно, что кому-то из них в скором времени обязательно придет пиздец. Рыси или одному из ее преследователей. Да погоди ты, ушастая уеба с кисточками... Никто тебе здесь не причинит вреда, разве что ты сам себе. Когда Змей все-таки натыкается на картонную коробку между шкафом и кроватью и чуть не падает назад, Кайшен успевает дернуть того за капюшон и локоть, чем выигрывает нужную секунду. Но из рук Рыжего Змей не вырывается. Часто и мелко дыша, позволяет прижать себя к шкафу. Рыжий невзначай касается его шеи, убирает светлую челку от мокрого лба, проводя по нему ладонью - ему это совсем не противно. Нет, он не страдает амнезией. Помнит все, что было, но старые обиды не беспокоят его в данный момент. Он поработает над этим потом, над своей излишней добротой на грани с кретинизмом. От его прикосновения Ли заметно вздрагивает, и Шань зачем-то повторяет движение, пропуская мягкие пряди между пальцев, зачесывая их вбок, касаясь кожи. Целенаправленно дотрагивается до горячей шеи вновь, мысленно говоря, что это для того, чтобы проверить температуру. Сегодня настало время пойти одному из первых снегопадов, в комнате сразу сделалось темнее и тише. И в этом приглушенном освещении желтые глаза, обычно испытующие и смущающие своим пристальным взглядом, совсем не такие ядовитые и вызывающие. Почти не опасные, не страшные. Почти осмысленные. Шань не убирает ладонь с Змеева загривка, бездумно скользит под ворот его футболки. Дрожь вновь прокатывается по чужому телу волной, ресницы опускаются - густые и темные, беспокойные. Шань может рассмотреть их сейчас детально. При желании он мог бы даже коснуться их кончиком пальца. Задержав дыхание, Ли откидывает голову назад, затылком прижимая руку Гуаньшаня к себе крепче. - Шань... - его щека касается бледного запястья, намереваясь потереться о тыльную сторону ладони. - Шань... Чего проще просто переждать несколько часов, не предпринимая никаких действий. Это был бы наилучший план. Был бы, за неимением ничего интереснее. - Сюда сел, - грубо приказывает Рыжий, игнорируя, что слышит. А слышит он свое имя, произнесенное знакомым голосом тихо, полустоном на выдохе, и это просто ебануться как заводит. Неожиданно сильно, сходу, и к этому хочется прислушаться - к услышанному и к своим ощущениям. Это хочется повторить. Прижаться ухом к этим губам, а потом своими губами к его горлу, ладонью к грудной клетке, извлечь еще один такой стон. И еще, еще, чтобы поймать каждый, понять, что не показалось. Но Шань сообразительный, знает, чем чреват любой соблазн, прям как тот мемный тип, постукивающий по виску - он уже до всего догадался, поэтому, его буквально дергает в сторону, как от огня. - Рыжий... Дотронься. Черт тебя раздери. Просто молчи. Молчи, ну. Держа руки вытянутыми для подстраховки, он и трущийся позади Кайшен наблюдают, как Шэ Ли тянется к ним всем своим существом. В это сложно поверить, чтобы кому-то такому как он было жизненно необходимо чье-то прикосновение. Как дрессированная домашняя лиса, которая видит своего человека после долгой разлуки, которой строго указали место, приказали сидеть и ждать, скулит и дрожит в нетерпении, так и Шэ Ли ждёт позволения, чужой ладони. Не двигается с места, собрав, наверное, все внутренние силы, что имеет, загнанно дыша, глядя лихорадочно сквозь пелену.

***

Они похожи на вкус, но такие разные. Он хотел бы сравнить их с чем-то менее примитивным, чем еда. Но если не еда, тогда объект вожделения. А это, наверное, обиднее? Но что такое обида, понять сейчас очень трудно, кроме того, что это чувство тоже жжется, как и остальные, к которым он стремится. Он хотел бы, чтобы у него было оправдание за все то, что он уже делает в своей голове, желая воплотить, проследовать по намеченному пути лишь затем, чтобы его закоротило, чтобы перегореть от перегрузки, отключиться отовсюду, со всех уровней восприятия по-настоящему. Потому что он понимает, воображение может таскать его по кругам ада практически бесконечно без веской причины на то, чтобы прекратить это. Поэтому ему нужны прикосновения. Он помнит, как это делается, но смутно помнит причину, по которой ему запрещено двигаться с места, причину, по которой он в отчуждении, а весь свет и тепло оказываются на расстоянии от него, которое ему не дают сократить. Не дают дотронуться до рук, что успокоят в нем вскипающее и пузырящееся неидентифицированное, толкающее его на крайние меры. Он же не сходит с места, нет, не нарушает правила, а опускается на колени. Ведь именно на коленях вымаливают прощения, на коленях просят несбыточного... Он не считает даже сейчас, что каждый подарок должен быть заслужен, и собирается взять свое. Потому что все это - ЕГО. Оно - его. Все солнце и редкие летние дни, когда он не чувствовал себя плохо. Вся липкая медовая прозрачность, горчащая сладость, сводящая зубы, склеивающая их неподатливой, с трудом растягивающейся рыжей карамелью. Сок всех переспелых фруктов, что тёк по его локтям, когда он кашлял, пока першило в горле. Все молочные коктейли, что он когда-то пробовал, крошки от имбирного печенья, которое ел в детстве, дынная жвачка, желтые эластичные пузыри которой лопались и облепляли нос и подбородок... Весь апельсиновый ликер, абрикосовый конфитюр столовой ложкой из большой банки и лимонные коктейли, которыми не напиться, разве что до тошноты, эфирные мандариновые брызги, застилающие ему глаза, покалывающие губы... - Господи, нахер, Мо, да подойди же ты к нему! Сделай что-нибудь! - Кайшен перепуган не на шутку, руки его вцепляются в собственные короткие волосы, видя слезы, бесконечным потоком льющиеся по Змееву лицу. Но тот не обращает на них внимания, они капают с подбородка на его одежду, капают на пол, когда тот встает на колени. И тогда ладонь сама собой ложится на пепельную макушку, мягко зарываясь в волосы. Он стонет на каждом выдохе через приоткрытые горящие губы, выгибается, хватаясь за чужое запястье, пытаясь прижаться крепче. Тянет, и Кай вынужден сделать шаг ближе, тут же бережно касаясь и второй ладонью его головы. У Гуньшаня нет ни единого приличного слова, наблюдая сцену перед собой. Казалось, если бы Дэй не ослушался его и не тронул Змея, то у того, наверное, разорвалось бы сердце... Ну нахуй, он не настолько жесток. Он присаживается рядом. И впервые обращается по имени. - Эй, Ли, пожалуйста, посмотри на меня. Шэ Ли замирает, как был, вжимаясь лицом в живот второго рыжего, который, практически находясь в состоянии шока, не знает, что ему делать и как именно будет правильно, поэтому действует интуитивно в попытке утешить и успокоить, дать хоть что-то, что поможет дожить до окончания этого кошмара. Осторожно придерживает за плечи, ощущая горячее дыхание через ткань своей футболки. Пальцы Рыжего легко пробегают по пепельным волосам, заправляя их за ухо, касаются плеча, напряженной спины. Никому не нужен ничей сердечный приступ, эпилептический припадок или что-нибудь еще, и рассказывать родителям, полиции и врачам всю цепочку событий до, объяснять почему каждый из них с царапинами на роже или светит подбитым глазом. Поэтому Рыжий гладит Змееву спину, не замечая, как придвигается ближе и шепчет прямо в висок, прося его расслабиться: - Вдохни глубоко, выдохни медленно, давай. Но все, что может Ли - это оторваться от мокрой от собственных слез футболки Кая и судорожно втянуть воздух, застонать, когда ладонь Мо достигает его поясницы. Вопрос этики больше не стоит - губы уже плавно смещаются вниз по гладкой мокрой щеке, - стоит кое-что другое. И хотелось бы понять, почему все это действует именно так. Слезы и чьи-то просьбы, отношение к себе, как к чему-то восхитительному и недоступному? Он просто поможет не сдохнуть. Один разочек. Лишь бы эта сволочь не откинулась прямо здесь. Рыжий никогда бы не подумал, что станет целовать того, кого он ненавидел и что это окажется так охуенно... Он вовсе не думает, что второй рыжий портит всю малину и заставляет смущаться, наоборот, одному ему было бы не справиться. Как верный страж он безмолвно наблюдает, пока Рыжий гладит лицо Шэ Ли, ощущая, как тот дышит чуть спокойнее. Он целуется жестко, буквально раня свои губы, глубоко, торопясь, стараясь урвать себе побольше ощущений до того, как его оттолкнут. Приходится стиснуть его волосы в кулаке, отстраняя от себя - и тот снова принимается за свое - мечется в жажде возобновить прикосновение. Шань обхватывает его за талию, подталкивая вверх. - Держи его, - хрипло кидает он Кайшену. И Кайшен раскрывает объятья, прижимая к себе Ли; Рыжий сразу же обнимает его сзади, скользя обеими ладонями по бокам под одежду. Их губы одновременно находят себе место на подставленной под них шее. Заходясь стонами от почти целомудренных утешающих поцелуев, Шэ Ли боится бесконечности, что уложится в эти несколько минут до той самой спасительной отключки, которая погасит его, как лампочку. Вывернет из бытия. Ему хватило бы и одного рыжего с головой, как он всегда думал, так и не определив своего чувства к нему, которое все равно потом стало отчаянной злой тоской. А двоих - он и не мечтал о подобном, и теперь ему только закатывать глаза от перегрузки наслаждением от четырех ладоней, ласкающих его. Одни из них чуть более шершавые, чем другие, и именно их он тянет к своему лицу, чтобы облизать. Он совсем недавно научился, словно иностранному языку, узнавать и понимать свои и чужие эмоции. И сейчас - это благодарность, которую он не может выразить. Благодарность за незаслуженную двойную нежность, которую он с трепетом впитывает. Хочет слизать все имбирные веснушки, вылизать широкую щербинку между передними зубами, надавив на ту языком, сожрать эти губы, обжигаясь об огненные волосы, обернуться к другим ярким губам и почти незаметным светлым веснушкам, но таким же прозрачным ресницам. Ему не препятствуют, только придерживают с двух сторон, когда он снова стекает вниз. Ему позволяют - и он берет - каждого из них в свой рот. Потому что это - его. Кем и когда оказываются расстегнуты ремни, он не знает, но это именно то, что ему нужно. И да... они похожи на вкус. Кажется, он не испытывал ничего более охренительного, чем соскальзывать губами с одной головки, как с облитого сиропом сливочного шарика мороженого, и тут же обхватывать другую, чуть крупнее. Он прижимает их ближе, чтобы проводить языком вдоль сразу по обоим. Вскидывает взгляд вверх, чтобы видеть поцелуй, который могла произвести на свет только его больная фантазия. На, держи и сдохни уже, наконец, рядом со своей двойной звездой. Ему позволяют, и он бы смог больше, правда, больше и глубже, но его никто ни к чему не принуждает, даже если он и хотел бы этого. Губы не успевают остывать, передавая их тепло друг другу. Большие пальцы синхронно нажимают вкруговую, стискивая крепче вдоль каждого члена в каждой из рук. "Каждой". Будто у него их как у Шивы... О да, он хотел бы так - на каждого по паре. Его слюна перемешанная со смазкой, количество которой умножено на два, стекает вниз по шее. Слева становится больно - это Гуаньшань хочет, чтобы он повернулся к нему. И Змей придвигается, стараясь заглотить его член полностью. У него не получается, но от этих действий, вероятно, он кончит раньше их, если только не отключится. Пока он держит во рту член Рыжего, пытаясь пропустить его глубже, с каждым разом скользя по чуть-чуть дальше, второй, мокрый, раскаленный и твердый утыкается ему под подбородок, дожидаясь такого же внимания. И он медленно надрачивает его под головкой, после пропуская ее в свое горло. Переводит дыхание, почти даже находя себя в пространстве, и все благодаря двум рыжим. И снова лижет их вместе, открывая рот так, чтобы досталось обоим. Кто-то из них дарит ему поцелуй, оттягивая его за волосы назад, пережимая кадык. Один, следом второй. Он уже не понимает, кто. Различает их по наличию и отсутствию щербинки - перед глазами все слилось в сплошное рыжее от похоти и слез. Змей бы сказал, как он хочет, чтобы они его... Но у него немножко занят рот. Он хочет, чтобы они его не жалели. Но его собственная натура и так не пожалела его. Тому, кто был слишком жаден - быстрый результат. Благодари за то, что тебе позволили хотя бы это. Рыжий кончает на его язык, сперма Дэя горячо выплескивается на его пылающую щеку, перемешиваясь с чужим семенем на алых мягких губах. Шэ Ли успевает зажмурить глаза, чувствуя вязкие капли на правой брови. Думая последнюю связную мысль, о том, что с удовольствием бы подрочил сейчас на свой собственный видок, он падает в непонятном направлении. Может быть даже вверх, как гусеница. Четыре крепких ласковых руки не дают ему упасть и разбить башку ни об пол, ни о потолок.