Ритуал жизни

Сумерки постепенно сгущались и обволакивали весь городок темнотой. Вечер пятницы проходил обыденно. Девушка с непослушной копной волос сидела на кухне и медленно потягивала пряный чай из фарфорового сервиза. Гермиона перевела взгляд с окна, из которого веяло уже довольно прохладным воздухом, на часы. Она сидела около часа в ожидании одного-единственного человека. Пирог, приготовленный ею по случаю годовщины, давно остыл, а от чашек чая перестал подниматься столбик горячего пара. Она аккуратно отодвинулась от стола и направилась к окну, дабы остановить поток леденящего ветра. Тело, одетое лишь в тоненький халат, покрылось мурашками, а кончики пальцев вовсе окоченели. Не успела она провернуть ручку, как раздался желанный щелчок, и в дом вошёл он. Рыжие короткие волосы аккуратно зачёсаны набок, костюм идеально выглажен, а обувь натёрта до блеска. Рон выжидающе посмотрел. От одного взгляда Гермиона съёжилась и поспешила к нему. Повесив пиджак и аккуратно сняв галстук, он стряхнул с и без того чистых туфель пылинки и поставил их в полку. — Я спать, — кинул Рон и неодобрительно осмотрел Гермиону. — А годовщина? Рон фыркнул и, обходя её, замер от неожиданно поймавшей его руки. — Я ждала тебя. Испекла пирог. Твой любимый! Он резко развернул Гермиону и прижал лицом к стене, больно выкручивая руки. Она пискнула, дёрнулась и попыталась вырваться из сильной хватки. Тот лишь сильнее вжал в стену и наклонился к уху: — Ты забыла, чем в последний раз кончились для тебя возмущения в мою сторону? — Дорогой, я не возмущалась, — голос дрогнул, а тело предательски затрясло. Липкий страх врезался в сознание и быстро распространился по каждой клеточке организма. Воспоминания двухнедельной давности мигом всплыли в памяти, а на глаза против воли навернулись слёзы. — Милый, прошу, — она нежно провела рукой по щеке Рона, когда тот ослабил хватку, — Я люблю те… — Заткнись! — он дёрнул Гермиону так, что её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его. Она замерла, отрешённо смотря в одну точку, дабы не видеть его таким. Но Рон не терпел, когда его взгляд игнорировали. Прихожую прорезал звонкий шлепок. Голова Гермионы сместилась, а тело повело в сторону. — Пожалуйста, остановись! — она дёрнулась в жалкой попытке побега, но мужские руки притянули ближе и больно сжали талию. — Я буду кричать! Рон схватил Гермиону за волосы и направился вглубь дома, к их спальне. Он кинул Гермиону на кровать и закрыл дверь заклинанием. Убрал палочку — единственную надежду — подальше. — Кричи. На доме заглушающее, — Рон зло ухмыльнулся и скинул рубашку на пол. Гермиона вскочила и подбежала к двери, начав судорожно дёргать ручку со смехотворной надеждой на спасение. Она не услышала приближающихся шагов. Рон ударил её голову о дверь. В теле возникла слабость, а в разуме — помутнение. Гермиона пошатнулась, готовая вот-вот упасть, но Рон поймал её и откинул на кровать. Он, как разъярённый зверь, приближался всё ближе и ближе, растянув на лице до дрожи противную ухмылку. Гермиона перевела взор на глаза Рона и оторопела: в них ничего не было. Лишь пустота. От прежней теплоты не осталось и следа. Рон горой навис над ней и улавливал каждый судорожный вздох. Гермиона взметнула руку, врезавшись в скулу Рона, и резко дёрнулась. Тот ненавидяще зарычал и не дал жертве сбежать, взял оба её запястья в руку и потянулся к тумбе. Она проследила за его движением и начала лихорадочно дёргаться и верещать. Рон снова одарил пощёчиной, от которой Гермиона моментально замолкла. Он протянул толстую верёвку через изголовье и перевязал ей руки, после проделал то же самое с ногами. Рон дёрнулся, когда над его головой с противным треском лопнули лампочки и часть люстры. Осколки разлетелись по полу и кровати. Рон закатил глаза и сжал шею Гермионы. — Контролируй свою магию! Он скинул мешающиеся стекляшки с покрывала и приблизился к Гермионе. Тишину комнаты прорезал плач. Истерика. Гермиона разрывала горло и беспорядочно дёргала конечностями в надежде освободиться. Запястья горели от тугих верёвок. Ярко-красные линии прорисовывались на лодыжках. Щёки больно жгло и кололо. Страх неизбежного окончательно засел в сознании и подпитывался каждым касанием мужа. Он перестал обращать внимание на крик и разглядывал уже нагое тело: облизнул губы в предвкушении и, снижаясь, устроился между её ног. Кричать с каждой секундой становилось всё больнее и больнее, но она продолжала разрывать глотку, сотрясаясь всем телом. Живот больно скручивало от движений Рона. Гермиона хаотично дёргалась и молила, чтобы всё наконец закончилось: страх пропал и уступил место отчаянию и безысходности. Крики отражались от каждого уголка дома и эхом разносились по коридорам. Каждый сантиметр был пропитан болью и беспомощностью. Холодный ветер гулял по кухне, окончательно остудив пирог, приготовленный для лучшего мужчины на свете. Так гласила надпись на нём.