space dementia

я отдаюсь в руки не человеку, но искусству: я отдаюсь так безбожно и так безвозмездно, что внутри не остается ничего. я позволяю ему рвать на себе одежду, оставлять синяки и глубокие раны, я позволяю ему все, и сама остаюсь ни с чем. я со слезами на глазах падаю на пол в своей маленькой съемной квартире после каждой репетиции, и из моих уст вырывается истерический смех. я убиваю все внутри себя ради того, чтобы прикоснуться к искусству, но оно отвергает меня, не дает подойти ближе. я убиваю годы на то, чтобы сделать шаг вперед, но за каждым таким шагом кроется прямое попадание в капкан. я верила, что терпеливо заполню трещины в своем сердце, но щеки горят так от слез, как не горит ни одна рябина, и трещины расходятся только сильнее, грозясь уничтожить последнее, что осталось от меня.  я? я занавешена вуалью ролей, образов, въевшихся под кожу. сначала я рву на себе волосы, чтобы привить себе их черты, а затем истерически бью кулаками стену, умоляя господа забрать все то, что мне не принадлежало. я чувствую, что больше не знаю себя. характеры стекают с меня так медленно, как тысячами лет образуются сталактиты, и я давно поняла, что не избавлюсь от них в рамках своей оставшейся жизни. во мне смешались их чувства, их мысли, их взгляды. "ты противоречишь себе!" — скажет иной, а я просто холодно хмыкну, бросив взгляд из-под челки, потому что противоречу не я, а они. они, которые живут во мне.  я молю бога о том, чтобы мои труды окупились, я денно и нощно прошу хоть раз почувствовать себя частью чего-то большего, но каждый раз я остаюсь на заднем плане, не предоставляя никакой важности. я не отпечатываюсь в мыслях и сердцах людей, я не заставляю их задуматься, я не доношу до них суть своих действий, потому что я — второстепенна, а они слишком озабоченны, чтобы придавать мне значение.  я сижу на полу за кулисами, с ненавистью сжимая в пальцах оборки своего платья, и не могу сосредоточиться, потому что не слышу ничего, кроме ее приторного голоса, который наверняка сейчас ласкает твою шею на потеху публике. я ненавижу ее, ненавижу тебя, и ненавижу каждый спектакль, который заставляет меня ненавидеть. я кусаю губы, закрываю глаза, и представляю себя на ее месте, потому что я достойна этого больше, потому что я из кожи вон лезу, чтобы заслужить чужое признание, в то время как она даже не прикладывает усилий, потому что она — второсортная и посредственная, и мне невыносимо знать, что, выбирая между мной и ей, ты наверняка предпочтешь ее, потому что думаешь, будто я ничего из себя не представляю.  я слушаю как ты говоришь ей слова, исполненные любовью, и зажимаю рот рукой, зажмуривая глаза.  я любила тебя так долго, что мне хочется переломать ей все кости и втоптать их в землю.  наши жизни давно перестали быть собственностью друг друга, и обычно в таких случаях люди говорят, что их пути разошлись, но наши наоборот слились воедино, как по насмешке судьбы, и видеть твое невозмутимое и даже счастливое лицо двадцать четыре на семь — это величайшая из всех мук, но я никогда не могла уйти. возможно потому, что до сих пор лелею в сердце то хрупкое чувство, сравнимое с бабочкой, которой порвали крылья. она знает, что больше никогда не взлетит, но не хочет умирать.  мне невыносимо. так невыносимо, что бесы внутри мечутся и рвут меня на части, пока я молча сжимаю руки в кулаки и прокручиваю в голове свои никчемные реплики. я жду, наверное, больше всего на свете лишь того момента, когда вы разойдетесь по разные стороны, и мне не придется более терпеть. иногда я думаю, будто режиссер меня ненавидит. ты наконец оставляешь ее: твой персонаж настолько приторно-благородный и так не похож на реального тебя, что мне хочется блевать. я делаю глубокий вдох, когда ты проходишь в двух шагах от меня, чтобы скорее и безболезненнее пережить твое вторжение в мою циклично-негативную идиллию, но ты останавливаешься. я поднимаю пустой взгляд и встречаюсь с твоими карими глазами. ты не выглядишь удивленным, но удивлена я. ты всегда предпочитал делать вид, будто меня не существует, и я скорее поверю в то, что тебя заинтересовал материал, из которого сделаны кулисы, чем я, сидящая на полу с покрасневшими от гнева щеками.  но ты не уходишь. и ты смотришь прямо на меня. прямо в мою душу. я чувствую, как ты обнажаешь меня взглядом, и эта нагота не несет никакой пошлости — лишь беззащитность, которую я тщательно пытаюсь скрыть за тысячей оболочек.  я жалею, что мой выход нескоро.  с тех пор, как мы разошлись, я стала ненавидеть музыку. мне было тошно видеть во всех песнях призрак тебя, а от первых нот некогда обожаемой мною space dementia тело охватывала необратимая паника. забавно, что именно сейчас она звучит в моей голове. ты отворачиваешься, и я думаю, что могу выдохнуть с облегчением, но ты пресекаешь все мои планы, садясь рядом вплотную. наши бедра и колени соприкасаются, как когда-то раньше, и, если ты желал наиболее болезненным способом свести меня с ума — у тебя получилось. я хочу подать голос, но только безмолвно шевелю губами, понимая, что не могу ничего сказать. слова застревают в горле, и я будто канарейка, безнадежно бьющаяся в клетке.  мой желудок тяжелеет, а дыхание затрудняется. я делаю свой взгляд как можно более безразличным и оборачиваюсь на тебя. ты делаешь то же самое. этот жар между нами осязаем. мы не говорили с друг другом, наверное, больше года, но нам и не требуется слов. вернее... тебе не требуется. я хочу услышать хоть звук, хочу понять, что все это не сон, не больной плод моего воображения, однако ты не даешь мне ничего.  ты подаешься вперед и с нажимом валишь меня на пол за плечи, впиваясь в мои губы. это никак не похоже на наши прежние поцелуи. тогда ты был учтив и терпелив, теперь ты сравним с оголодавшим зверем, заботящимся только о своей выгоде. ты целуешь грубо, напористо, жадно, и мне больно, я задыхаюсь, но не могу тебя оттолкнуть. я сквозь слезы сжимаю в руках ворот твоей рубашки, и меня не заботит больше ничего. это особенный вид мазохизма, но мне плевать: я готова мириться с этой болью, лишь бы дать этому чувству выйти наружу. ты все никак не можешь остановиться, и мне становится страшно. я глотаю свои слезы, и я уверена, что ты тоже их чувствуешь, но тебе все равно. тебе все это время было на меня все равно.  я не могу понять что тобою движет.  не могу.  я ничего не понимаю.  весь вечер после спектакля я безвольно сидела за столом, вперив опустошенный взгляд в никуда. ты ушел, так не сказав и ни слова. для тебя это, вероятно, игра, но для меня — поле боя. и сейчас меня нещадно расстреляли, выпустив череду пуль в самое сердце.  я бы лучше была мертва, чем ощущала это.  спустя год это первый день, когда я решаюсь вновь полностью послушать space dementia, и все, что я ощущаю — нераспутанный клубок из сдавливающих грудную клетку вопросов и боль. даже не ненависть — давящую всепоглощающую боль.  я задыхаюсь в собственных слезах, когда поток эмоциональной музыки оказывается рассечен строкой, на которую я никогда раньше не обращала внимания: you make us wanna die. надеюсь, что ты мучаешься тоже, ублюдок.