Твои глаза всё такие же карие

      «Вы ни на что не годные идиоты. Ведёте себя как первоклассники. Занимаетесь ерундой и совсем не думаете о будущем. Вы лодыри, хулиганы, не верующие ни во что и не ценящие ни-че-го. Вы отбросы общества, и вам бы следовало стыдиться этого, но нет! Вы продолжаете портить школьное имущество и нарушать дисциплину. А что меня ещё больше поражает, так это то, что ты, Эйз, умудрился вплести в свои интриги лучшего ученика!» — брови директора тогда дрожали, словно он не знал, хочет ли показать яростное лицо или очень яростное лицо. Эйз не мог решить. Он был слишком занят своей внутренней яростью, которая поглощала его изнутри, словно болото, затягивало всё его мысли. Она не давала спокойно мыслить, затмевая образ директора. Кажется, это было последнее посещение именно этого руководителя школы. — Слушай, а как так вышло, что Гремлина уволили? Он же десятки лет мертвой хваткой держался за это место, — нарушители спокойствия сидели в туалете на первом этаже, недалеко от спортзала. В тех санузлах, по непонятным причинам, всегда царила мрачная атмосфера анархии, будто там была воронка, притягивающая демонов, или частичка бермудского треугольника. Лосев пожал плечами, скрывая хитрый блеск глаз, который так часто в последнее время сводил с ума Эйза.       Так вышло, что бывший директор был прав. Отчасти. Именно после сближения Роберта с Эйзенхауэром первый стал сильно меняться, как внешне, так и внутренне. Из послушного мальчика, который ходил в церковь каждое воскресенье, с лишним весом, сальным хвостиком и ужасными квадратными очками, что прибавляли ему лет семьдесят, впрочем, как и огромный крест на массивной цепочке, он превратился в мешок разноцветных тряпок с такими же цветными косичками. Да, тогда он не был обдолбанным хиппи, по крайней мере, не казался им. Лосев в то время был скорее самым настоящим нефором, если бы в русском словаре вообще было такое слово. Он был из тех неформалов, что становятся спустя годы отбитыми хиппи. Они становятся ими, потому что им надоедает постоянно думать о смысле своей жизни, о том, как им плохо живётся и как бы было неплохо умереть к двадцати семи. Но, может, к сожалению, может, к счастью, к двадцати семи они теряют смысл этих мыслей и просто живут. Живут — плывут по течению, не заботятся ни о чем и просто курят травку. Может, конечно, и не курят, но имеют какое-нибудь нездоровое хобби точно. Пишут депрессивные песни, например. В общем, становятся современными хиппи. Или их подобием.       Вообще-то первое время он пытался косить под панка, каким являлся его новый друг Пинхельсвш-как-то-там, но это выглядело нелепо, о чем Пин сразу же и сообщил ему. Это была трагедия, самая настоящая, которая только могла быть в русской почти развалившейся школе со всеми её обшарпанными зелёными стенами, решётками на окнах, железными перилами, с которых слезло слоёв десять — не меньше, и советской плиткой на ступенях. Роберта всегда угнетал вид советской архитектуры. В детстве он был фанатом Гарри Поттера, а не Тани Гроттер, он был мечтателем, ведомым мечтателем. Поэтому Эйз, для которого «Ну погоди!» было жизнью, наряду с ворованными из киосков комиксами о супергероях, который был олицетворением детей девяностых — вечно побитый и драный, в одежде, снятой с мёртвого деда, и с короткой стрижкой тёмных волос, что смотрелась максимально нелепо, но ему в то время почему-то нравилась, с мечтой стать космонавтом — был кумиром. И Лосев бы подстригся налысо, если бы Эйз не сказал в одну из их первых встреч, что у него прекрасные шелковые пряди. «Тебе идут длинные волосы», — так он сказал. Все старшие были в шоке; столько конфликтов претерпел подросток из-за своей религиозной семьи. Такие радикальные перемены в мальчике-заучке заставляли терять дар речи и рыдать о потерянном будущем всех взрослых. Однако это не волновало парней, которые гремели по всей школе как фейерверк. Фейерверк, который их и свел.       На дворе был сентябрь восьмого для Роберта класса. Он сидел на линейке в выглаженной белой рубашке на первой парте первого ряда и внимательно слушал учительницу. Не сказать, что ему было правда интересно, ведь речь классных руководителей на праздник знаний, судя по всему, вообще не меняется. И всё же, в этом году помимо стандартных техник безопасности (как вести себя при пожаре, землетрясении, теракте и, конечно же, укусах клещей) им провели еще одну. Она называлась «Как не поддаться плохому влиянию со стороны окружающих». Всё по стандартной схеме: рассказали про субкультуры, про то, какие они ужасные, про плохие компании, западное влияние, да и вообще, идите лучше пионерское движение возобновляйте. Как оказалось, всё это было связано с парнем, который перевелся к ним из другой школы. Цитируя директора: «Он — настоящее чудовище!». Но это «чудовище» так и не появилось. Ни через день, ни через неделю, ни через месяц.       Близился День учителя, и все классы готовили поздравления. Лосев помогал носить реквизит из кладовой в конце актового зала в класс, пока одноклассники подготавливали сценку. Наверное, он тоже мог сидеть в классе если бы умел рисовать декорации, если бы умел играть роли, если бы умел играть на музыкальных инструментах, если бы умел писать сценарии, если бы умел хорошо ладить с людьми, если бы умел быть лидером, если бы... Если бы он хоть что-то умел, то не услышал бы игры на гитаре.       В актовом зале, свесив ноги с края сцены, сидел парень. У него был ужасный вид, по мнению общества, и восхитительный, по мнению Роберта Лосева. Странные черно-белые шипы, которые неровно торчали по макушке, будто прическу стригли в три часа ночи в темноте сильно выпивши, ошейник с шипами и куча цепей на шеи и конечностях, разодранная почти в тряпку футболка и почти такие же джинсы, а сверху всего этого изыска джинсовка без рукавов в различных нашивках и значках, образ дополняли убитые в хлам берцы и кожаные перчатки. Ему казалось, что он видит исходящий от странного несуразного мальчишки свет. Кто это если не бог?       Это потрепанное чудо метнуло молниеносный взгляд на вошедшего, оскалив зубы в улыбке. Они совсем чуть-чуть смотрели в души друг другу, но Роберт успел увидеть всю свою жизнь до этого момента. А потом по пустому залу раздалась тихая мелодия.

«Пустынной улицей вдвоем, с тобой куда-то мы идем,

Я курю, а ты конфеты ешь.»

      Снова взгляд и хитрая улыбка незнакомца.

«И светят фонари давно, ты говоришь: пойдём в кино,

А я тебя зову в кабак, конечно»

      Почему-то Роберту стало невыносимо жарко от взгляда ледяных глаз. Парень не помнил, когда успел так близко подойти, чтобы разглядеть глубину айсберга под ресницами напротив.

«М-м-м восьмиклассница, а-а»

      От ехидной улыбки этого панка закружилась голова. Восьмиклассница. Роберт вышел из транса, отшатнувшись в сторону кладовой. Он пришел за ящиком с украшениями, и об этом стоит помнить. Именно поэтому он через силу шагнул за сцену, вся спина чесалась от чужого взгляда, который пристально следил за каждым его движением. Гитарист продолжил напевать следующий куплет. Когда Лосев проходил к выходу из актового, он физически не мог не взглянуть на сцену. Его взгляд сразу же поймали. Кажется, он несколько лишних раз протянул «восьмиклассница». От этой непонятной переглядки Роберт чуть не уронил коробку, освобождая содержимое, но, возможно, оно того стоило. Он был уверен, что запомнит эти несколько минут на всю жизнь.       Он сохранил этот момент в своей памяти, но человека, который придал минутам столько яркости, Роберт больше не встретил. «Возможно, было бы лучше не встречать его вообще», — подумалось Лосеву, когда перед его лицом раскачивался свежераспечатанный снимок полароида, несомненно, ворованного. На этом смазанном снимке было два парня в достаточно компрометирующей позе. Прилежный ученик до сих пор ощущал вес чужих губ на своей щеке, но качество фото убеждало в том, что влажный след был оставлен в другом месте. Это катастрофа. Его больше не пустят в церковь, да что там церковь — из дома выгонят незамедлительно! И из школы. Он станет бездомным, безработным, и даже бомжи будут его шарахаться. И умрёт Лосев где-нибудь в канаве уже через месяц от холода или голода, а может, от всего сразу. Парень перед ним точно конченный панк! — Эйз, приятно познакомиться! — протянул руку парень, всё ещё помахивая фотокарточкой. Робби набросился бы на него с кулаками, да только драться не умел. Да и что он сделает против беспринципного панка? — Отдай фото, пожалуйста, — он был уверен, что плачет. Какие-то пару недель назад он думал, что перед ним бог в облике смертного, но сейчас он уверен — это король ада! Вот только в чём провинился обычный прилежный мальчик? — Отдам, — кивнул Эйз, — только фейерверк помоги сделать. Я знаю, что ты гений химии. Нам начали преподавать её месяц назад, а ты, будто, всю жизнь её учишь. — Мой отец учёный, — зачем-то объяснил Лосев. — Тем более! Сделаешь фейерверк, и я отдам тебе фотку, — подмигнул темноволосый парень. — Справишься до каникул, и я даже копию себе делать не буду.       Дверь в пустом кабинете биологии захлопнулась непривычной тишиной. Роберт был в отчаянии. Как он сделает фейерверк за неделю? Точно ли никто не увидит это фото? С чего Эйз решил, что он справится? Зачем ему фейерверк? Можно ли попросить отца помочь? А что, если он заподозрит неладное? А что, если... Весь его умный мозг был настолько занят тревожными мыслями, что парень не заметил, как пришел домой, как поужинал, как поругался с матерью из-за рассеянности, как включил отцовский компьютер, пока все смотрели телевизор в гостиной, и начал искать в интернете рецепты фейерверка в домашних условиях. Задача оказалась невыполнимой. Робби хотел рыдать и бить стены, уехать далеко-далеко, желательно в другую страну, начать новую жизнь там, где его никто не знает, может, открыть пекарню...

«Бенгальские огни просто»

      Горящие палочки — это тоже фейерверк, ручной фейерверк — осенило подростка. Кажется, его отец даже как-то делал их вместе с ним в детстве. Конечно, его изобьют за такую изворотливость, но фактически он выполнит задачу. А потом про него, несомненно, забудут, ведь такой никчемный исполнитель никому не нужен.       На радостях Роберт быстро переписал рецепт и пошел спать. Заснул поздно. Долго думал о том, когда сможет осуществить свой план, где возьмет материалы, а после, как вскроет замок на двери отцовской домашней лаборатории и как попытается не оставить после себя следов преступления. Естественно, он не учитывал то, какой он правильный, и как боится своих родителей.       Парень прекрасно знает, что родители не возвращаются домой до пяти вечера на протяжении многих лет. На его памяти ни разу не приходили внезапно раньше. Но отчего то Лосеву казалось, что именно сегодня, в час тридцать две минуты, когда в школе у него было меньше всего уроков, и он взял без спроса ключ из «тайного» отсека комода в родительской спальне, входная железная дверь с естественным скрипом распахнется, явив разочарованные и злые лица предков. Отец отошлет его в Сибирь на перевоспитание по всем канонам, и плевать, что сейчас не девятнадцатый век, даже не двадцатый; матушка будет рыдать от горя и винить себя за плохое воспитание, она, несомненно, состарится на глазах и пойдет в переходы просить милостыню, а потом уедет в церковь служить. Иконы над телевизором их до безумия обычной советской квартиры сверлили его взглядом. Робби даже не сомневается, что нарушил заповеди, как бы он себя не оправдывал, и от этого ему еще хуже. Замок с грохотом падает из неуклюжих рук нарушителя закона. Он в лаборатории. Стеллажи с колбами, научные приборы, записные книжки, документы угрожающими тенями лежат в помещении. В кармане рука нащупывает список с ингредиентами.

«Приступим...»

      У Роберта ужасно пересохло во рту, что нельзя было сказать о его потных ладонях, которыми он нервно сжимал лямки портфеля. Последний день учебы. Он всю неделю незаметно (по крайней мере, он надеялся на это) старался создать бенгальские огни, а сегодня Эйз назначил ему встречу на длинной перемене в столовой. Как он об этом узнал? На его парте лежала фотография с подписью места и времени. Маленькая картинка, снятая на всё тот же, скорее всего, ворованный полароид, где парень-панк дурачился с сигаретой в школьном туалете. Лосев ощущал себя героем подросткового детектива: в конце, конечно, никто по-настоящему не умрет, но эмоциональные качели устроят знатные.       Пять минут до звонка ощущались как оттаивание зубастых доисторических рыб в ледниковом периоде. Отец ужасно раскритиковал картину, когда вместе с сыном сходил на него в кино: «Антинаучный бред», — заявил он. Антинаучным бредом было и то, что сделал его прилежный сын. Никто бы никогда не подумал, что отличник с идеальной репутацией будет тайно делать пиротехнику в отцовской лаборатории по просьбе какого-то мальчишки, спевшего ему Цоя. А, ну и поцеловавшего его на камеру в качестве компромата. В щеку. — Ну привет, красавица! — то ли насмехался, то ли радовался Эйз. Он сидел на подоконнике туалета первого этажа. Роберт кивнул, нерешительно шагнув внутрь. Он несколько раз подергал дверью, чтобы проверить, закрыта ли она. Такая предусмотрительность вызвала тихий смешок у темноволосого. — Значит, получилось?       Лосев вздрогнул. Он вдруг засомневался в своих действиях. Может, сбежать пока не поздно? Но если бы его отец постоянно сбегал, то он не был бы сейчас уважаемым ученым. А если бы Иисус сбегал? Они бы вообще не жили сейчас.       Поэтому Робби дрожащими пальцами скинул рюкзак и начал искать работу последних дней. Нащупав нужный сверток, парень передал его Пину. — Ого, ты прям влился в дело! — его глаза засверкали радостью, он победно вскинул руку, спрыгивая с подоконника. Пакет исчез в потрепанной сумке через плечо, которую отличник не заметил из-за обилия мелочевки на одежде панка. Эйз подлетел к Лосеву, влетая губами в чужой лоб, от чего у жертвы глаза на лоб полезли, а сам он чуть не упал на пол. Эти скудные секунды выбили из мира сознание несчастного, и к чувству только привел хлопок обуви, ударившейся друг о друга в воздухе, когда заказчик вылетел из туалета. — Ну, бывай!

Что это вообще сейчас было?

      Роберт так и стоял бы в школьном туалете, тупо уставившись на входную дверь, однако противная трель звонка вывела его из транса. Школьник запаниковал — опаздывать на уроки не было его привычкой, и он бы в два раза сильнее паниковал, если бы не произошедшее. Еще раз оглянув туалет, он не мог заставить ступить себя и шагу. Было ощущение, что он что-то упустил. Вот только что?       На его опоздание учитель не выказал никакой реакции, впрочем, как и на отсутствие Эйза. Эйза... Вот черт, он не отдал ему фотографию! И где теперь его искать? Не то чтобы ему очень нужна была эта многострадальная фотокарточка, просто безопаснее было бы оставить такой компромат у себя, где-нибудь в дальнем углу, может быть, под доской паркета, чтобы никто не нашел. Не сжечь, конечно же, может, он тоже её как компромат сможет использовать. Периодически, конечно, придется проверять, находится ли она на месте. На всякий случай. Одним словом, Эйза надо найти.       Но эта задача только на словах казалась простой. Парень будто испарился. Больше всего Робби боялся, что он ушел из школы, это означало, что он встретит его в следующий раз только после каникул. Эта ужасная новость! Как тогда требовать фото? А если он к тому моменту вообще забудет про него?       Оставшиеся перемены ему пришлось провести в исследовании коридоров. Ни разу за все восемь лет Роберт Лосев столько не гулял по школе. Он даже не был уверен, что видел все места, которые нашел сегодня в поисках панка, который, к слову, так и не появился на последних уроках. Как бы одноклассник ни ждал. За окнами внезапно заморосил дождик, соревнуясь с ветром в лучшем шорохе или имитации звуков. Примерный ученик нервно переводил взгляд на дверь, ему казалось, что это Пин топчется у входа и вот-вот зайдет в класс. Но нет, это были игры ветра с дождем.       Из школы парень возвращался в крайне подавленном состоянии. Его расстраивало даже не отсутствие зонта и намокший от сырости неба пиджак, а отсутствие в этом самом пиджаке фотографии. Может, Эйз её вообще сразу выкинул, и сейчас, где-нибудь на помойке, лежит маленький квадратик 90×110 мм. Какой-нибудь бездомный рассказывает своим друзьям бездомным о находке этой карточки и смеется над парнями, которые там изображены. Конечно же осуждает увиденное. Какой-нибудь бездомный... Может, пройтись по округе, глянуть — не валяется ли фото возле баков? Бред какой-то. Оно всё равно промокло уже. Главное, что родители не увидят.       «Ой» — вырывается удивленный вскрик изо рта Робби. Кто-то резким движением затаскивает его в беседку, и ему кажется, что это бездомный, который узнал его по фотографии, только вот это всего лишь Эйз. Мятый, грязный, побитый, немного вымокший в общей сырости Эйз. В его взгляде была смесь обиды и облегчения, на лице застыла непривычная неуверенность, парень прикусывал и без того разбитую губу. — Лосев, нечитаемые ругательства на немецком, почему в пакете вместо порошка какие-то палки?! — порошка?       Повисло молчание. Эйз вроде злился на него, но парень не ощущал вообще никакой угрозы, может, разочарование и волнение, но не опасность. Он невольно повторил жест, также прикусив губу. — Эй, не кусай губы — черви заведутся, — укоризненно метнул взгляд по его лицу Пин. Роберт опешил, приоткрыв рот. — Так что это за палки? — Я думал, тебе нужен фейерверк, но его вряд ли получится сделать дома, поэтому я сделал бенгальские огни.       Побитый рассмеялся так, будто ему рассказали самый смешной анекдот. На руках показались синяки; они подозрительно совпадали друг с другом, будто по ним били одновременно. Эйз достал из сумки тот самый сверток. Внутри оказались слегка потрепанные огни, некоторые были сломаны. — Дас ист фантастиш... Нет, Лосишь, мне нужна была наркота. Я думал, ты сделаешь что-нибудь легкое, не вызывающее сильной зависимости. Ты же такой умный и правильный, — как-то сконфуженно улыбнулся хулиган. — Нар-что? — до него не сразу дошел смысл сказанного. Оказывается, всё было еще хуже, чем он думал. Получается, Эйз такой потрепанный из-за него, и он даже не пытается отомстить?       Отличник настороженно взглянул на собеседника. В этом полумраке пасмурного вечера он выглядел скорее жалко, чем угрожающе. Кровь на лице засохла вместе с грязью, выкрашенные пряди нелепо липли ко лбу, единственное — взгляд был скорее любящим, чем обиженным. Знаете, так обычно родители смотрят на тебя, когда ты размотал рулон бумаги или помыл зеркало по своей инициативе, но не подходящей для этого тряпкой. Вздохнув, Пин вытащил палочку из многострадальной упаковки и поджег её зажигалкой, которая, несомненно, имелась в его сумке. Парни завороженно смотрели на мерцающие звездочки, что рождались и умирали. Панк поджег ещё несколько и протянул их Лосеву. — Один вопрос — один огонек, — подмигнул Эйз. И в голове Роберта стало так же пусто, как в центре пустыни.

***

      Ёжик был готов выпрыгнуть из окна, лишь бы не находиться в данный момент в данном месте. Его уши горели, сердце стучало, а мозг отказывался верить в происходящее. Как только учителя ввалились в туалет, его утянул в ближайшую кабинку Крош. И почти сразу же после этого они услышали стук спины о дверцу. Он не верил своим глазам. Сейчас, в полном забвении страсти, в учительский туалет вкатились физик и биолог. Мир точно сошел с ума, ну или он. В тесной кабинке Зайцев почти навис над несчастным Ёжиком; он как никогда ощущал их разницу в росте. В высоту Лёха казался метра два, не меньше, в отличие от крохотного Влада со своими без сантиметра 170. Всевышние боги, можно ему просто сквозь землю провалиться? Светлые пряди щекотали лицо, и у Ёжика ужасно зачесался нос. От нервов кудрявый прикусил губу, пытаясь удержать себя в шаге от паники; его действие сопроводил странный взгляд Лёхи, который совершенно неловко убрал прядь за ухо и внезапно отшатнулся к противоположной стенке, когда серые глаза, оторвавшись от изучения дверцы, метнулись по его лицу. Это движение вышло слишком резким; их ноги спутались, и они чуть не повалились вниз. Безмолвная злость отразилась на лице Ежова. Они поняли, что снаружи всё затихло, это могло означать лишь одно...       Стук с другой стороны. Зайцев закатил глаза, одним махом руки распахивая дверцу. Не то чтобы он вовремя это сделал, — вид у одноклассников был не многим лучше, чем у учителей. Их ноги до сих пор были спутаны в тесноте кабинки, рассчитанной на одного человека. — Так, уважаемые, чем это мы тут занимаемся? — максимально строго, с максимально развратным для учителя посреди рабочего дня видом, поинтересовался Лосев. — Замеры проводим, — ухмыльнулся Зайцев. — Что замеряете? — на плече биолога появился чужой локоть. Повиснув на своем, партнере, полагаю, Пин с полурасстегнутой рубашкой и растрепанными волосами демонстративно опустил взгляд вниз, как бы проверяя сохранность всех застежек. Школьники от такой уверенности невольно взглянули на свои ширинки. — Вы решили вылететь из школы раньше меня? — деловито сложил руки на груди Крош, оставаясь абсолютно невозмутимым, пока Влад выбирал, какую эмоцию лучше использовать. — Друзья мои, давайте как цивилизованные люди разойдемся! — взмолился Роберт. В его речи проскальзывало раздражение.       Мистер Эйз и Зайцев опасно ухмылялись, они будто разговаривали взглядами. Солнце задорно играло с облаками, то освещая землю, то погружая её в мрак. — Вы рюкзаки спрятать забыли, — «и проект» дополнил бы Пин, если бы не разметал все спички своими руками, пока закидывал коллегу на подоконник. Но детям это знать не обязательно. — Получается, мы сегодня можем не приходить после уроков? — невпопад вставил Влад. Остальные уставились на него, как на идиота. Он был уверен, что секунду назад присутствующие не помнили о его существовании. — После уроков? — удивленным эхом отозвался мистер Эйза.— А, ну да. Можете идти домой.       Пин перекинулся странным взглядом с Крошем. Биолог недовольно нахмурился, выскальзывая из-под руки физика, тем самым освободив выход из кабинки. Влад неловко вылетел наружу, хватая свой рюкзак с пола. Будто это они с Зайцевым занимались чем-то непристойным в учительском туалете. — Влад, — вторую лямку его рюкзака перехватили, вынуждая остановиться в пороге, — друг наш быстроногий, не могли бы вы никому не говорить об увиденном? —мягкая улыбка отразилась на лице Роберта. К сожалению, она играла на контрасте с угрожающим взглядом мистера Эйза позади. — Всё что не касается меня — не моё дело, — как можно безразличнее кивнул Ёжик, лишь бы поскорее уйти. — Как хорошо, что подростки в наше время столь рассудительны, — возможно, без тени угрозы проговорил биолог, отпуская лямку чужой сумки.