Прованские травы

مرحبا يا صديقي. شمسي على وشك الغروب. الغيوم تحترق بلهب قرمزي.

      Польнареффу казалось, что он давно уже был мёртв. Что он умер ещё тогда, вместе с Абдулом. Или, быть может, даже раньше — с Шерри. Он мог плакать, смеяться, злиться и утопать в апатии, но что-то внутри него погибало каждый раз, как его близкие умирали, что-то глубинное, жизненно-необходимое. Словно его душа усыхала вместе с чувствами, воспоминаниями и желанием существовать. Много лет Польнарефф против своей воли учился справляться с трудностями, жил от события к событию и заставлял себя продолжать путь — отомстить за сестру, за Абдула, помочь друзьям. С виду он выглядел таким же, что и прежде, но внутри копилась боль, секла его, точно нож, и он чувствовал, как медленно угасает. Он становился нервознее, возвращались страхи и волнения, они терзали его. Польнареффу казалось, что месть за сестру поможет ему начать новую жизнь, но она лишь в какой-то мере подарила ему покой. По-настоящему дало ему волю к жизни возвращение Абдула. Он ощущал предательство со стороны его друзей, но никакие расстройства не могли затмить искреннюю радость и облегчение, когда Польнарефф вновь увидел горящие глаза Мухаммеда. «Хоть кто-то избежал смерти», думалось ему. «Хоть здесь нет моей вины». Но на деле вина только стала меньше и всё же никуда целиком не ушла. Теперь у Польнареффа был живой человек, по отношению к которому он мог испытывать благодарность, чувство долга и ту самую вину, а не скорбеть по призраку, чьё тело осталось похороненным где-то в глубинке Индии.       Он думал об этом, сидя у костра в прохладной темноте пустыни. Месяц скрылся за волокнистыми облаками на чёрном небе, и только звёзды да шелестящий костёр окружали их небольшую ночлежку. Огонь пожирал ветки, трещал и испускал искры кругом себя. В пустыне было тихо, иногда разве что песчаные животные, скорпионы и жуки шуршали под камнями. Все уже спали. Джозеф наговорился на год вперёд, пытаясь убедить Какёина, что когда-то, много-много лет назад, немцы пытались использовать технику совмещения солнечного света и мыльного раствора в войне против советов, а Нориаки, в свою очередь, в силу своей юношеской гордости, не мог согласиться с ним, и неважно, верил он на самом деле в рассказы Джостара или нет. Джотаро их практически не слушал, он уже некоторое время дремал, натянув себе на глаза поле фуражки и сложив руки позади головы, оперевшись спиной о камень, и сопел. Только Польнарефф с Абдулом, казалось, никак не могли заснуть: Абдул не мог не заметить излишней задумчивости Жан-Пьера, что весь вечер просидел молча — Мухаммед полагал, он чисто физически не был способен так долго держать рот закрытым. Он с тревогой наблюдал, как Польнарефф следил за костром, уложив голову себе на кулаки, и пламя Абдула отражалось в его глазах. Мухаммед наклонил голову, нахмурился. — Ты в порядке? — спросил он негромко, чтобы не разбудить остальных. Он специально ждал, пока все уснут, зная, что Польнарефф не станет откровенничать под раздражённым взглядом Джотаро.       Жан-Пьер услышал его не сразу, он даже не дёрнулся. Только приоткрыл рот, чтобы вдохнуть побольше пустынного воздуха. Абдулу пришлось звать его ещё раз, чтобы тот перевёл глаза на него. — А, что?       Абдул нахмурился только больше. Он осмотрел его напряжённую фигуру с ног до головы. — Всё хорошо?       Брови Польнареффа дёрнулись, он поднял голову со своих рук. — Да-да, всё нормально.       Жан-Пьер, за неимением другого занятия, оставался заворожённым костром. Мухаммед вздохнул, опустил глаза вниз, к песку. Подвинулся чуть ближе, едва заметно. Уголок его губ дрогнул. Он протянул к Польнареффу, что отвлёкся от хвороста, чтобы посмотреть на него, раскрытую ладонь. — Дай мне руку, — мягко попросил он, и Жан-Пьер с недоверием поднял бровь. — Зачем? — Просто дай, — повторил с выражением игривой обиды, и Польнарефф, смерив его подозрительным взглядом, протянул ему ладонь.       Абдул взял его руку и сжал в кулак, после чего осторожно, но крепко обхватил его обеими руками. Его пальцы были горячими, сухими. Польнарефф напрягся, сглотнул слюну. Он начинал снова волноваться. Жан-Пьер бегал глазами вверх-вниз от лица Абдула к их рукам. Ничего не происходило несколько секунд, прежде чем Абдул отнял одну свою руку и аккуратно, чуть нагнувшись вперёд, приоткрыл ладонь Польнареффа с заговорческим видом. Таким он стал совсем недавно, после своего чудесного «воскрешения». Быть может, так на него повлиял столь близкий ко смерти опыт. Он стал раскрепощённее, легче, будто воздушнее. В руке Польнареффа вдруг стало тепло, и он поспешил заглянуть в свою руку.       Прямо на его ладони, согревая, но не обжигая, расположился небольшой ало-рыжий огонёк. Абдул безупречно контролировал своё пламя, но Жан-Пьер всё же не мог не бояться. Перед глазами у него всплывал образ распалённого яростью Абдула, что был готов убить его, не моргнув глазом. Тогда его огонь казался Польнареффу злостной бурей, он беспощадно жёг, сейчас пламя обволакивало его кожу, грело его. Жан-Пьер сдавленно выдохнул. Абдул со спокойно улыбкой наблюдал за ним, Польнарефф знал. Качающееся при штиле пламя вдруг стало преобразовываться, извиваться, тянуться вверх. Оно начало приобретать человеческие, затем вполне себе женственные черты. Пламенная девушка была всего-то в десять сантиметров в высоту. Внезапно она начала двигаться, и Польнарефф перестал дышать. Женщина в длинной юбке затанцевала. Она начала топтать ногами руку Польнареффа, её руки стали выводить грациозные, но точные круги. Её голова была высоко, с гордостью поднята, и хоть Жан-Пьер не видел её лица, он представлял его полным страсти. Летящее её платье развивалось от движения кистей. Её спина мягко изгибалась, и она продолжала беззвучно выстукивать ногами свой музыкальный ритм. Польнарефф знал, что опыта в обладании стендом, как, впрочем, и во всём другом, у Абдула было больше, но он не ожидал такой точности. Он и сам неплохо справлялся с Silver Chariot, но он никак не мог сравниться с тем, что сейчас видел: плавные движения рук и бёдер были настолько натуральными, что девушка казалась живой. — Фламенко — латинский танец страсти, — тихо произнёс Абдул, с улыбкой наблюдая за своим творением. — Эмоции и чувства, выраженные через движения. Импровизация, это целый рассказ в танце.       Жан-Пьер не мог отвести глаз. Для него звуки пустыни исчезли, а главное, в голове стало тихо-тихо, словно кто-то нажал на выключатель. Танцовщица махала руками, прежде чем её платье вдруг начало преображаться, а её танец стал спокойнее, вывереннее. Длинная юбка, что шлейфом следовала за её движениями, превратилась в балетную пачку. Девушка мелко засеменила ногами в пуантах, затем вдруг наклонилась назад так глубоко, что Польнарефф и не представлял себе возможным. Движения её рук стали ещё более плавными, но точными, будто бы отрепетированными несколько раз. Танцовщица мягко, точно лебедь, плыла по его ладони. — Балет Большого Театра, — сказал Абдул, когда балерина изящно подняла ногу, после чего присела и прыгнула Польнареффу в другую руку. — Искусство, проверенное временем. Мастерство, выдержка. Классическая дисциплина и красота.       Польнарефф наклонил голову, чтобы рассмотреть её изящество поближе. Балерина крутилась элегантно, по-аристократически. Это умиляло и веселило его душу. Затем платье танцовщицы вновь изменилось. Вытянулось, исказилось, встрепенулось, и девушка вдруг резко взмахнула им. В её движениях появилась сила, мощь. Польнарефф практически мог разглядеть, как на её спине работают мышцы, а может, ему это лишь привиделось. Танцовщица зашагала, почти что замаршировала вдоль предплечья Польнареффа, прежде чем вернуться обратно. Вновь появились грациозные, но при этом бурные и неистовые движения. — Пасадобль — испанская корида, — объяснил Мухаммед, следя, чтобы вместе с его танцовщицей не потух и огонь костра. — Могущество и драматизм. Искусство боя с быком. Ей явно не хватает партнёра, ты так не думаешь?       Девушка чётко двигала корпусом, полная энергии, ступала ногами и вскидывала руки. Польнарефф тут же забыл, что Абдул что-то у него спросил. Он не был в силах отвести глаз от танцующего пламя. Он не помнил, когда в последний раз он был так зачарован красотой, великолепием. Он умел ценить женскую красоту и был только рад это делать, пусть даже и огненную. Танцовщица освещала его руку, и он мог заметить даже пульсацию крови в собственных венах. Ему было тепло, но лишь до одного определённого момента. Всего в одно мгновенье его мир перевернулся, в груди у него похолодело. Он уже не слышал слов Абдула, но по его виду Мухаммед не замечал ничего примечательного, продолжая описывать что-то. Польнарефф же увидел, как девушка на его руке вдруг замерла. Затем согнулась пополам и внезапно упала на колени. Глаза Польнареффа распахнулась. Он задышал чаще, рванее, в грудине заболело. Девушка протянула к нему руки и вдруг зарыдала, её плечи стали содрогаться. Жан-Пьер увидел на ней куртку, школьную юбку. Девочка тянулась к нему, сгибала свои тонкие огненный пальцы. Польнарефф почувствовал, как рука его задрожала, к горлу поднялась паника. Он услышал высокий и тонкий девичий голос. — Помоги мне, брат!       Лицо Абдула не изменилось, он ничего не замечал и что-то тихонько бормотал. Все остальные мирно спали. И только Польнарефф с круглыми, как часы, глазами и приоткрытым ртом трясся на месте, боясь пошевелиться. Его сестра продолжала рыдать и звать его. — Спаси меня, прошу!..       Мир вдруг загудел, кровь забила по ушам. Окружение сузилось до одной только ладони с погибающим пламенем в ней. Всё кругом потемнело, дыхание в груди стянуло, Польнарефф не мог сделать вдох. Его голова задрожала на плечах. Глаза защипало от навернувшихся слёз, горло пересохло, зубы застучали. Внутри что-то оборвалось. Внезапно гудение в ушах превратилось в писк и прекратилось.       Польнарефф вскочил с места и, громко и отчаянно вскрикнув, отбросил огонь от себя. Тот впитался в песок и потух. На Жан-Пьера уставилось сразу несколько взволнованных глаз: Джозеф и Джотаро вскочили от его крика. Абдул с тревогой смотрел на него со своего места. Польнарефф тяжко выдохнул скопившийся воздух и проглотил комок в горле, посмотрел на остальных, прежде чем сделать шаг назад. Затем ещё один. Стыд и смущение заполонили его сердце. Он потупил взгляд в землю. — Польнарефф, ты в порядке? — спросил старик Джозеф; Джотаро смотрел на него с подозрением из-под своей фуражки.       Жан-Пьер не ответил. Он только заметался, переступая с ноги на ногу, его ладони, сжатые в кулаки, вспотели. Его глаза забегали из стороны в сторону. Весь красный, он быстрыми шагами пошёл прочь. У него было не так много вариантов, куда сбежать, а потому он просто ушёл за припаркованный совсем рядом арендованный седан. Оставшийся Абдул проследил за ним глазами, весь натянутый, точно леска. Джотаро с дедом обменялись взглядами, выражающими недоумение. Джозеф затем устремил глаза на Абдула, а тот, напряжённый, сжал губы, посмотрев на то место, куда утёк его огонь. Какёин продолжал глубокий, беспрерывный сон. — Абдул? — позвал Мухаммеда Джозеф, но тот на это лишь покачал головой. С тяжестью в движениях опёрся руками о колени, чтобы грузно подняться с камня. Он взмахнул рукой в жесте «я разберусь», после чего медленно последовал за Польнареффом, оставив Джозефа с Джотаро озадаченными.

***

      Когда Абдул оказался рядом, Польнарефф сидел на раскладном стуле, оперевшись спиной о седан. Таких стульев там стояло еще несколько штук, на каждого члена команды. Рядом с Польнареффом лежала небольшая горка веток, образуя костерок, но он не горел. Абдул хотел было по привычке поджечь его, но вовремя сдержал себя при виде выражения лица Жан-Пьера, освещенного лампочкой из автомобиля. Он не рыдал, но слезы сохли у него на щеках. Он явно беззвучно плакал, глядя пустыми глазами перед собой. Когда Мухаммед подошел ближе, он шмыгнул носом и кивнул на костерок. — У меня спички кончились, — произнёс он хрипловатым, низким голосом. Абдул кивнул в ответ, и в тот же момент костер воспламенился. На секунду Польнарефф изменился в лице, он испугался, но тут же взял себя в руки. Жан-Пьер устало потер пальцами глаза. Мухаммед присел рядом с ним на соседний стул. — Ты прости меня, — тихо попросил Польнарефф, закрыв глаза ладонью. Абдул посмотрел на него. — За что? — Да за… — Жан-Пьер бесформенно взмахнул рукой. — За всё. За то, что испугал. Тебя и остальных. И с огнём вышло неудобно. Абдул благосклонно отмахнулся от него. — Я просто кое-что увидел, вот и всё, — добавил Польнарефф, и Мухаммед тут же напрягся и нахмурился. Огонь извивался в его янтарных глазах. — Это атака стенда? — незамедлительно спросил он, но Жан-Пьер покачал головой, потирая пальцами взмокший лоб. — Нет, нет, это… У меня уже было такое, — ответил он неохотно, повесив голову меж коленей. — Это скорее как стресс. У меня бывают такие видения. Или галлюцинации. От напряжения. Я, наверное, невротик. Абдул посмотрел на остальную группу через окно седана. Какёин проснулся. Он сонно тёр лицо, говоря о чём-то с Джостаром. Мухаммед повернулся обратно к Польнареффу. — Что ты видел? — спросил он, наклонив голову, чтобы поймать чужой взгляд. Польнарефф немного пожевал нижнюю губу. Ему не хотелось отвечать, было стыдно, жутко. Но Абдул смотрел без осуждения, он в целом не был злопамятным человеком. — Я видел… — начал Жан-Пьер, подняв голову без всякого желания. — Я видел свою сестру Шерри. Глаза Абдула стали больше. Он выпрямил голову, его грудь наполнилась воздухом. — Я бы никогда… — Я знаю, что никогда. Конечно, знаю, — с печальной улыбкой перебил его Польнарефф и горько усмехнулся. — А как иначе? Это всё я. Это всё моё воображение. И чувство вины. Абдул, вечно понимающий и мудрый Абдул, смотрел на него с сожалением. Остальные предпочитали не замечать в Польнареффе изменений или делать вид, что замечают — Джотаро уж так точно. Какёин со своей скрытностью и сдержанностью наверняка предпочел не лезть не в свои дела. Джозеф если и знал, то не набрался смелости с ним поговорить. По словам Абдула, тот становился все более трусливым и мягкотелым с возрастом. Но что до самого Мухаммеда — он был обязан увидеть. Чёртов колдун видел всё, и даже то, что остальные предпочитали по своей воле держать в секрете. А потом, Жан-Пьер знал, что не сможет его обмануть, как бы ни пытался. Со своим опытом, мудростью и проницательностью Абдул видел его насквозь. Всё это тяжким грузом навалилось на Польнареффа — стресс, вина, жалость к себе, обида на группу, теплота к Абдулу. — Прошу, прости меня, — прошептал он неожиданно разбито, печально. — Прости меня за всё, что с тобой произошло.       Абдул, на удивление серьёзный, вдруг выпрямился, опёрся ладонями о колени, раскрыл было рот, но Польнарефф продолжил. — Прости меня за огонь, за дерзость. За то, что словил ту пулю, — слизь застряла у него в осипшем горле. — Ты не должен был. Это моя вина, и это должен был быть я.       Абдул устало выдохнул, опустив голову. — Польнарефф… — начал он, подняв руку, но Польнарефф перебил его, резко посмотрев на него воспалёнными, распахнутыми глазами, как у душевнобольного. — Не нужно, я не хочу это слышать, — грубее, чем следовало, выкрикнул он. — Никаких «всё нормально» и «я не держу на тебя зла», потому что ты, может, и не держишь, а я держу. Я хочу услышать правду.       Жан-Пьер вскочил со стула и заходил взад-вперёд перед костерком и встревоженным хмурым Абдулом. Польнарефф обхватил руками свои плечи и внезапно усмехнулся. Потом ещё раз, и ещё, совершенно нездоровым образом. — Хоть раз. Они ведь… Никто из них всё равно не воспринимает меня всерьёз. Видят во мне чёрт-те что, — крикнул он вновь, на мгновенье остановившись, чтобы указать ладонью в сторону группы. — Но ты!..       Он сделал шаг к Абдулу, и тот напрягся, сжав в руках ткань своей галабеи на коленях. — Ты же всегда видел во мне нечто большее, — прохрипел он с немного сумасшедшей улыбкой. — Даже то, чего я сам в себе не видел. Не рыцаря и не клоуна, а просто… Меня. Жан-Пьера Польнареффа.       Он с надеждой в глазах смотрел на Абдула, будто пытаясь выпытать из него что-то. Его улыбка дрожала. — Я только хочу правды. Ты всегда относился ко мне как к человеку, — произнёс он, когда Мухаммед не ответил сразу, и на лице Абдула отразилась боль. — Им плевать на мои чувства, тебе — нет. Прошу, скажи мне. Скажи что-то. Что-угодно.       Когда всплеск его волнений и эмоций окончился, и он остался пялиться на Абдула, словно он сидел перед ним нагим. Жан-Пьер быстро и горячечно дышал, его лицо было возбуждённо-красным. Он держался пальцами за край своей майки, словно он мог утонуть прям тут, в песке пустыни. Его брови сломались. — Я прощаю тебя, Жан-Пьер Польнарефф, — спокойно ответил Абдул, медленно встав со стула. — Я прощаю тебя.       Воздух резко вышел у Польнареффа из груди, когда он увидел лицо Мухаммеда перед собой. Тот стоял рядом с ним, глядя на него без жалости и отвращения, а с привычным ему успокаивающим пониманием. Будто Жан-Пьер только что не разразился истерикой. Польнареффа точно разбил паралич, он замер, перестал дышать. Только смотрел на Абдула в ответ, цепляясь за него взглядом. Брови его были сведены у переносицы, рот ошарашенно приоткрыт. — И ты гораздо, гораздо большее, чем сам о себе думаешь, — добавил Абдул, и Польнарефф нервозно ухмыльнулся, не отрывая от него глаз.       Проглотив слюну, он опустил руки вдоль боков, продолжая умиленно глядеть на Мухаммеда со слабой улыбкой на губах. — Je commence à tomber amoureux, — прошептал он, точно заколдованный, не в силах сдержать поток своих чувств, и веки Абдула едва заметно дрогнули.       Слишком взбудораженный, Польнарефф не придал этому значения и так и стоял, очарованный, пока Мухаммед, к его ужасу, не заговорил сам. — Ça me fait plaisir d'entendre ça, — сказал он с несильным арабским акцентом, и сердце Польнареффа упало в пятки.       Он сделал шаг назад и схватился за грудь. Его глаза стали ещё более круглыми. Он охнул, его улыбка исчезла. Жан-Пьер медленно закачал головой. — Нет, как же это?.. — Египет был французской колонией, — сразу объяснил с долей иронией Мухаммед. — Ты должен был это знать.       Охваченный испугом, Польнарефф прикусил губу. Сердце хлестало о рёбра. Ему хотелось начать кусать ногти. — Абдул, я… — Хочешь сказать, что не имел это в виду? — спросил Абдул с неприсущей ему прежнему лёгкостью и юмором. — Не надо, меня это обидит. On ne peut pas défaire ce qui est fai, Польнарефф.       Жан-Пьер, сглотнув, спрятал глаза, но Абдул на это лишь улыбнулся и, подойдя ближе, положил руку ему на плечо. — Ты дай мне немного времени, — мягко попросил он, и Жан-Пьер вновь лихорадочно уставился на него. — И может, когда я узнаю тебя, настоящего тебя — не рыцаря и не клоуна, а Жан-Пьера Польнареффа, храброго и преданного члена команды, то, кто знает…       Он сжал пальцы на чужом плече. Это был знак надежды, она засела в груди Польнареффа и разрослась там лозой. В такие секунды ему казалось, что жизнь налаживается. Тревога покидала его, ему становилось проще дышать, на душе было легко. Они с Абдулом затем сидели вместе на тех же самых погнутых складных стульях, пока костерок перед их глазами догорал. Проходили минуты. Их никто не звал назад, наверное, потому, что на таком расстоянии их несомненно могли услышать. Они говорили долго и Жан-Пьер оживал. — Твой французский чертовски хорош, ты знаешь? — с ноткой зависти заметил он, не прекращая улыбаться. Руки он сложил на груди. Говорить с Абдулом на французском было всё ещё неловко.       Абдул усмехнулся в ответ. — Ничего удивительного. Французский — мой первый язык.       Польнарефф на это разинул рот. Своими огромными круглыми глазами он уставился на Мухаммеда. — Подожди, ты серьёзно? — Не ожидал? — ухмыльнулся Абдул, сложив руки в замок на коленях. — В нашем доме разговаривали на французском, и только в школе я выучил арабский. Родители хотели послать нас с сёстрами учиться в Европу.       Челюсть Польнареффа окончательно отпала. С широко раскрытыми глазами он ошарашенно фыркнул. — Европу? Ты у нас что, получается, богач? Нефтяной магнат-буржуй?       Абдул мягко рассмеялся себе под нос. — Ну, почти. Да, моя семья отличалась от большей части населения, врать не стану. — Так, может, расскажешь? — заискивающе попросил Польнарефф, вытянув руку. — Ты ведь не говорил о себе ничего.       Абдул несколько мгновений думал, прикидывая что-то, будто оценивая шансы, прежде чем пожать плечами. Движение утонуло в галабее. — Ну, слушай. Что я могу сказать? — мужчина откинулся на спинку раскладного стула, скрестил лодыжки и, набравшись воздуха, заговорил. — Отец всю жизнь проработал в Министерстве Образования и всегда приносил деньги в дом. Мать тоже увлекалась наукой, имела степень по социологии. Работать она не работала, всю жизнь заботилась о нас с сёстрами, но когда было свободное время — садилась писать научные статьи. Кажется, её труды до сих пор в Александрине и Национальной библиотеке хранятся. Моя семья всегда считалась интеллигентной — оба родителя учёные. Их часто приглашали на конференции разных типов, и я всегда просился с ними. Иногда брали, конечно, но обычно наставляли сидеть с сёстрами, — Польнарефф слушал его, не прерывая, с озадаченным, но заинтересованным взглядом. — Помню наш дом, как сейчас перед глазами: поднимаешься по ступенькам, открываешь дверь и там холл, и у стены лестница, а возле неё копия бюста Давида. Там нас обычно из школы встречал гувернант или дворецкий, уж не знаю, кем он у нас считался. Господин Дакарэй, да будет земля ему пухом. Тоненький такой мужичок с лицом в рубцах. Мы как заходим, а внутри пахнет творогом — мать приготовила фатир. Это такой сладкий пирог, мы с сёстрами его обожали. Но у меня никогда не получалось приготовить его так же, как у мамы — то ли специи не такие, то ли перегреваю, не знаю. Отец нам всегда прививал любовь к учёбе, к чтению. Латифа, например, никогда учиться не любила, но ей простительно. Она — тонкая натура, поэт. С самого детства писала стихи, сначала простенькие, потом все лучше и лучше. А Малика вот на историка пошла учиться. Сама в университет поступила, без денег, без репетиторов. Не доучилась, правда — влюбилась, решила выйти замуж. Я её уговаривал, говорил, что любовь может и подождать, а образование важнее, но она уперлась, встала на своём. Она всегда была строптивой, своенравной. В итоге всё-таки ушла с учебы, родила детей. — Подожди-подожди, — вдруг перебил его Польнарефф поднятой рукой. — Но если твоя семья вся такая заумная интеллигенция, как же ты вырос медиумом или астрологом, или кто ты там?       Абдул вдруг снова рассмеялся, на этот раз громче, с зубами, так искренне, так открыто и заразительно, так расслабленно и непринуждённо, что Польнареффу захотелось смеяться самому. Мухаммед развёл руками. — Ты знаешь, наличие при себе бесплотного духа, которого никто не видит, но который способен вполне себе по-настоящему сжечь дерево мушмулы у нас во дворе, ставит научное мировоззрение под сомнение. Дакарэя-эффенди чуть инсульт не разбил. — Он поднял большой палец вверх. — Заметь, я никогда не принижал роль науки или учёных. Я просто считаю, что в нашем мире также есть место чему-то ненаучному и неопознанному.       Впечатлённый Польнарефф, сжав губы, согласно закивал. — Тоже верно. Я сам окончательно понял, что не сумасшедший, когда в школе разбил в классе окно шпагой. Учителя потом целый день искали виновника, но не судьба, — улыбнулся он, вспоминая свои относительно счастливые школьные дни.       Абдул с любопытством в чертах наклонился немного вперёд к Жан-Пьеру. — Ты тоже о своём детстве не рассказывал. Поделишься? — спросил он с доверительной улыбкой, и у Польнареффа в который раз за вечер защемило от счастья сердце.       Он без сомнений любил внимание, но люди не так уж и часто интересовались его жизнью, хотя ему, по его персональному мнению, было что рассказать. Стоило кому-то подарить ему хоть частичку этого самого внимания, как он превращался в виляющего хвостом щенка. — Ну, если ты хочешь знать… — немного пококетничал он, делая вид, что внутри него не формируется ураган, и сложил ногу на ногу. — Мы с сестрой выросли в уделе Нормандии, в небольшом городе Руане. У нас там домик был небольшой, в сельской местности. Какие там поля, ты бы видел… — мечтательно протянул он, глядя в небо и представляя перед собой незабываемые дали Нормандии. — Летом, когда пшеницу собирают, они все словно золотые, все в росе блестят. А луга - загляденье… — Увлечённый, он выпрямился, опёрся локтями о колени и быстро и активно зажестикулировал, пока Абдул одобрительно кивал. — Французские луга нужно увидеть своими глазами. Наверное, видел фото лавандовых лугов, их ещё на календарях постоянно печатают. Вот, это правда. Запах там стоит такой, что голова кружится. У родителей своё хозяйство было: птицы, кролики, скота голов десять. Коров много было, мы молоко с них продавали. Яйца с куриц собирали. Отец однажды прямо при мне петуха зарубил, а мне тогда лет шесть, наверное, было. Я тут же в слёзы, да к материнской юбке. Она потом с отцом дня три не разговаривала, представляешь? А мне ещё месяца два этот петух снился, как он пищал, как голова его отлетела. Oh mon Dieu…       Мухаммед глубинно, богато засмеялся, этот смех был более бархатным, он грел Жан-Пьеру душу. — Вот, значит, что закалило тебя и выковало из тебя воина.       Польнарефф совсем по-детски захихикал, но это воспоминание, если уж на то пошло, не было для него самым светлым. — Оно того не стоило. А я ведь ему имя дал — Пьеро, в честь клоуна. Ну да что там… — махнул он рукой и с болью в щеках от улыбки продолжил, — летом все на покос шли, а я сено косить ненавидел. Весь в поту, ещё и комары все норовят сожрать. Все поля потом были усыпаны этими штуками… Как же их, botte. Ну, пирамидки из сена, стога. В основном собирали пшеницу, рожь ещё. Зато потом, после дня работы, в озеро окунуться… Ты будто снова жить начинаешь. А вода прозрачная, как стекло.       Глаза Абдула следили за ним, и было в этом нечто успокаивающее, что приземляло Жан-Пьера и удерживало его. Разговаривать с Мухаммедом было приятно, Польнарефф будто на момент возвращался домой. Ему было тепло, ему было сладко, и он не хотел уходить. Он вдруг понял, что его недавние слова не были далеки от правды. Он словно на самом деле начинал влюбляться понемногу, потихоньку. Его всё сильнее и сильнее тянуло к человеку, полному мудрости, что сидел напротив и без жалоб слушал, как Жан-Пьер с друзьями испугались коровы и боялись зайти в дом, так как она заслонила собой ворота. Как он однажды с помощью Silver Chariot понаделал в крыше сарая отверстий и сделал себе звёздное небо прямо днём. Как наелся мускатного ореха из оставленной матерью после готовки печенья банки и целый день видел всё те же звёзды, но уже без сарая. Абдул не сводил с него глаз. Он улыбался. За грязным и поцарапанным седаном Какёин с Джотаро поглядывали на храпящего на всю округу Джозефа и иногда прислушивались к Польнареффу и Абдулу из чисто подросткового любопытства. — Я полагаю, в пустыне успел пройти снег, а я не заметил, — прокомментировал близкое общение друзей Какёин, и Джотаро довольно ухмыльнулся. — У меня с собой два косяка. Предлагаю раскурить в ближайшем отеле и забыть вообще всё, что мы только что услышали, — предложил он, уложив руки на груди.       Какёин приценился, рассмотрел варианты, склонил голову в размышлении и, побарабанив пальцами по камню, на который осел, кивнул. — Согласен. Может, завтра уже доедем до города. Скорее бы уже закончилась эта долгая ночь.