Дар

Люди говорили, что весна вдохнула в её крошечное тельце жизнь тем днем, когда её мать, законная наследница престола, производит её на белый свет. У Люцерии темно-каштановые волосы и карие, иногда темные, как самый сладкий грех, глаза, и она далека от канонов валирийской красоты. Она настолько далека от них, что бледная кожа, доставшаяся ей от матери, усеяна крошечными веснушками. Эймонд не понимает, что все находят в маленькой бастардке. Не понимает, что заставляет людей вокруг ловить каждый её вздох и следить за движениями изящных пальцев. Слишком изящных, чтобы стать драконьей всадницей. Но у него самого нет дракона, а Люцерия уже рекомендует себя, как ловкая и смелая наездница. Эймонд не понимает, что в ней такого. Низкорослая, темноволосая и хрупкая, как кажется только на первый взгляд. Она впереди братьев бежит к драконьим пещерам. Смотрит на Эйгона насмешливо, и так же насмешливо зовет его "дядя". Эймонд не подозревает, что нежный голос может так грозно кричать Дракарис!. И дракон слушается её. Ещё бы он не был послушен: лучезарная девочка превращается в властную наездницу и смотрит на братьев, как на равных. Джейс бережет её, как старший брат. Не позволяет другим мальчишкам даже взглянуть в сторону принцессы, а та делает вид, что ей всё равно: есть только братья и любящая мать. Эймонд вспоминает как матери принесли замотанный в дорогие ткани сверток. Заглядывает он исключительно из болезненного интереса. Но ничего родного в племяннице не видит: ей всего пара дней, но легкий пушок волос уже темнеет. Матушка говорит, что Люцерия - очередная грязь на имени их отца. Эймонд может только порадоваться, что её не было там, когда старший брат - "Твоя опора, Эймонд, помни, что вы семья", - и этот бастард насмехаются над ним. Сбегать - это то, что он собирался делать в последнюю очередь, но в нем хлещет детская обида. Он бежит туда, где никто не сможет видеть его хмурого лица, и потом сказать: "Кажется, я видел, как принц Эймонд рыдал. Бедняжка!". Насмешка под видом сочувствия и жалости... Если бы были его силы, он бы навсегда стер чужие ухмылки на лживых лицах. Но он ребенок. У него нет собственного дракона, без которого не стать ему Таргариеном. Нет дракона, что мог бы заставить каждого умолкнуть на веки. Быть заживо обращенным в пепел не самая приятная участь. Он бежит слишком быстро, чтобы заметить чью-то маленькую тень. Эймонд врезается в крошечное тело, слишком хрупкое и легкое, чтобы выдержать силу удара. День ясный и предзнаменует хорошую практику в фехтовании. Но он посылает служанку к Кристону Колю, чтобы тот не ждал его сегодня. - Мне жаль, я не- - Не заметил меня, дядя? Неужели леди Стронг такая маленькая девочка? - Люцерия держится рукой за стену, видимо, чтобы сохранить равновесие. Эймонд замолкает, не уверенный, что его бастардка-племянница заслуживает извинений. Ей уже восемь. Люди при дворе говорят, что она растет настоящей красавицей. Вся в мать. Яркие, миндалевидные глаза горят решительными искорками. Эймонд запинается, язык тяжелеет во рту. Ответ острой иглой перекатывается во рту. Он молчит. Волосы девочки заплетены умелыми руками служанок, и отливают темными отблесками солнечных бликов. Она держит в руках книгу, но название Эймонду неинтересно. Непышное платье, с вышитым золотым драконом - будто, она имела право на него, - источает легкий аромат трав и зелий. Люцерия вновь была у Визериса, который уделяет бастардке больше времени, чем собственным детям. Задевает ли его равнодушие отца? Не больше, чем явное превосходства Эйгона в погоне родительской любви. Алисента спускает Эйгону слишком многое, как для старшего сына. Когда Кристон Коль задерживает их на тренировке дольше положенного, матушка позволяет Эйгону на следующий день спать столько, сколько он захочет. До Эймонда очередь материнской заботы не доходит, но он поздно ложится, читая книги, но просыпается пораньше, чтобы повторить важные исторические даты и знамена древних домов, в тайне мечтая, чтобы о верности они присягнули ему. - Леди Стронг может пойти поупражняться с мечом, если будет способна поднять его, - отмахивается от неё Эймонд. Кровь кипит от злости, и он даже подумывает выплеснуть всё на ни в чем неповинную девочку. Она предугадывает его желание и по тому, как кукольные губки складываются в улыбку, Эймонд понимает, что она всё знает. - Значит, мой брат и дядюшка решили воплотить в жизнь эту дурацкую шутку? - Люцерия закатывает глаза, совсем не по-детски. Эймонд может только гадать, что за фрейлины учат её этому, вместо того, чтобы находить ей новые куколки и плести косы. - Идем. Эймонд вскидывает брови, но его мозолистая от долгих занятий фехтованием рука оказывается в маленькой, нежной ладошке. Он легко может освободиться от неприятного - неприятного же? - прикосновения, но она так крепко его держит, что освобождение может причинить ей боль. Чувства Люцерии должны заботить его в последнюю очередь, но эта маленькая бастардка заставляет всех вокруг думать о себе. Визериса, придворных дам, служанок. Даже гвардейцы до смешного обходительны с ней, устроив целый цирк, когда принцесса-бастардка впервые пыталась объездить коня. - Ты знала? - звучит унизительно. Жалко. Люцерия сажает его на подоконник, откладывая книгу в сторону. И сама садится рядом, расправляя складки платья, как настоящая леди. Эймонд следит за ней, внезапно ловя себя на мысли, что представляет её взрослой. Уверенной. Прекрасной, как пламя. Мысли улетучиваются, как туман, когда руки девочки начинают приглаживать его растрепанные волосы. С такой нежностью к нему не прикасается даже матушка, а племянница прядь за прядью распутывает серебряные нити и даже не собирается смеяться над ним. - Похвала необходима дядюшке, как воздух выброшенной на берег реки рыбе, - наконец заговаривает она, и отстраняется, чтобы полюбоваться плодами трудов. Эймонд не подозревает, чем в будущем может обернуться для него эти прикосновения. Темно-каштановые волосы, с крупными локонами обрамляют детское личико. Неправильный цвет, не тот, бастардский, но почему так приковывает взгляд из раза в раз? - Они смеются надо мной, потому что у меня нет дракона, - если он скажет об этой ей, будет она так же насмехаться над ним? Но Люцерия только улыбается, ласково и открыто, как весеннее солнце, и продолжает оттирать его лицо от сажи и пыли. Забота от племянницы не то, что он ожидает найти в темных коридорах, но не может оттолкнуть её руку. Должен, но не может. Она - дочь Рейниры, женщины, что украла у Эймонда отца, а у Эйгона - трон. - Тебе не нужен дракон, дядя. - Что? - Эймонд ошарашенно всматривается ей в глаза, пытаясь понять шутит ли она. Но Люцерия выглядит серьезно. Она берет его за руку, крошечные пальцы - как она собирается держать ремни в таких крошечных руках? - поглаживают его мозоли: результат ежедневных, изнуряющих тренировок. - Ты не серьезно? - Я более, чем серьезна, дядя, - девочка требовательно сжимает его пальцы. Теперь он понимает, что в них есть сила, чтобы обуздать драконье пламя. - Тебе не нужен дракон. Ты и есть дракон, - она наклоняется к нему. Завитые крупными локонами пряди щекочет бледную кожу. Сердце замирает на секунду, а потом быстро устремляется вверх в горло, болезненными импульсами рассылая по телу какое-то странное, неизвестное ему тепло. - Будь им. В этот момент Эймонд уверен, что дорогая племянница околдовывает его невидимыми чарами. Нет, это не колдовство. Проклятие. Есть ли в нем силы, чтобы сопротивляться её решительному характеру и очаровательной улыбке? Чертовка. Но будет ли он по-настоящему пытаться избавиться от мыслей о ней, покажет время. Пока пусть его маленькая племянница подрастает, заставляет людей вокруг терять голову от желания угодить по-доброму капризным прихотям, пока он будет стараться стать драконом. Её драконом.