Дар

В комнате дедушки ей никогда не хватало воздуха. В нем витали запахи тяжелой болезни, крадущейся за Визерисом тенью, и густых благовоний лечебных трав, которые витали в воздухе, даже когда мейстеры покидали опочивальню короля. Сам мужчина сидел на удобном стуле, подбитом черной тканью, и сложил перед пергаментом карандаш. Эскиз был готов. Люцерия была рядом, но не слишком близко. Она давала понять своему деду, что с уважением относиться к его задумке. Что не смотря на то, что он был её близким родственником и другом, она не переставала видеть в нем могучего государя, чью волю и приказы она глубоко уважала. С того дня, когда она приняла решений защищать матушку, она бывала частым гостем в мрачных и затхлых покоях короля. Ей не позволяли подслушивать разговоры мейстеров, но Люцерия знала, что дедушке осталось не так много лет, сколько он заслуживал. Ей было непонятно, почему боги забирают его, за что наказывают? Она не знала никого более терпимого и доброго человека, как её дедушка. Возможно, терпимость и доброта были не теми качествами, присущими истинному королю? Если бы Визерис наполнил жертвенные чаши кровью невинных и воинов, стали бы боги щедрее к нему? Отняв чужие жизни, стал бы сам жить дольше? Люцерия не имела ответов на эти вопросы. Кто-то говорил, что Визерис был слаб, но он был королем, и его меча, его слова боялись все, и те, кто презирал его за спиной. — Драконы сделали нас королями, но заботы о благе других — простыми людьми, — Визерис тяжело дышал после каждого слова. Люцерии было страшно однажды подойти к дверям его опочевальни, но больше никогда не открыть их, потому что всего за одну ночь они станут пустыми и безжизненными. Только тени великого прошлого будут бродить по улочкам сотворенного каменного города, даже в таком виде поражающего своим величием. Люцерия вспоминала часто его слова: дедушка, один из немногих называл её драконом. Повелевало ему так слепое в отеческой любви сердце или её истинная суть? Люцерия не знала, и так не решалась спросить. И пусть рядом с Визерисом она чувствовала иногда не на своем месте, рядом с септой Морэллой немного хмурой, но бесконечно доброй женщиной, ей попросту было скучно. Женщина обладала такой же непримечательной внешностью, как и её убранство. Серая кожа, спрятанная в стенах храмов от солнечного света, тонкие губы изредка сдержанно улыбающиеся на её скромные успехи в вышивке и прямой, слегка вздернутый к верху нос. Люцерия знала, что ей повезло, но и девочка сама давала мало поводов для наказания. Септа Морэлла относилась к ней с любовью матери, у которой никогда не будет собственного дитя. Но эта слепая привязанность не делала женщину влажной глиной в руках своей принцессы, а наоборот, ещё строже заставляла следить за каждым шагом девочки, особенно неверным. — Вы единственная дочь Вашей матери и, когда настанет пора и расцветете подобно пламенному цветку, Вашей обязанностью будет укрепить притязания Вашей матери на трон, — вот, что она говорила ей, когда заплетала на ночь вьющиеся крупными завитками волосы Люцерии. После она уходила, забирая свечу, чтобы у своенравной девочки не было желания променять ночной сон на прочтение книги, а у неё самой не было повода наказать ребенка. Но ничто не мешало Люцерии читать при свете луны, в одной ночной рубашке, грея своим крошечными телом каменные подоконники, на которые она взбиралась. Если бы матушка или отец видела её — ей не избежать выговора. Проходили дни, месяцы, деревья расцветали и увядали цветы. Детство в Красном замке с натяжкой можно назвать счастливым. Беззаботное время, когда они с Джейсом могли проводить друг с другом прошло. В его руках — меч, в её — игла для шитья. Он проводил всё свободное время на тренировочном поле, от рассвета до заката, где сир Кристон Коль обучал его воинскому искусству. Она коротала время в высокой башне, делая вид, что увлечена рассказать Морэллы о будущих перспективах её замужества. Люцерия невольно предавалась мыслям о том, каким будет он. Её будущий муж. Рыцари в книгах прекрасны и благородны, учтивы к женщинам и беспощадны к своим врагам. В жизни их блеск их мечей такой же завораживающий, но не всегда рука, что его держит, руководствуется благородными порывами. Она бы хотела такого мужа, как её отец. Добрый и заботливый, она ни разу не видела, чтобы они с мамой ссорились или ревновали друг друга. В это ведь было подтверждение искренних и крепких чувств? Вечерами, когда им с Джейсом было позволено оставаться в родительских покоях, она украдкой наблюдала за обоими родителями. За их разговорами и прикосновениями друг к другу. За мимолетными движениями пальцев и наклоном головы. Мама смотрела на отца спокойно и сдержанно, изредка в фиалковых глазах сверкали молнии недовольства. Недовольство у матери вызывали внезапные вспышки радости и веселья у отца. В такие моменты она чувствовала от него крепкий винный шлейф, которые не возможно было скрыть никакими пахучими маслами. Отец же смотрела как-то покорно и благодарно, словно был перед матерью в неоплатном долгу. Когда ей исполняется восемь, она внезапно понимает, что отец и мать не любят друг друга, между ними царило глубокое уважение, где не было места страсти или другим порокам. Пусть так. Её же будущий муж может не любить её, так же как она не обязана любить его. Всё, что Люцерия может требовать от него — это преданность Таргариенам. А, если быть точнее, её матери. И пока она ещё ребенок она спасена от участи быть сосватанной, но время неумолимо неслось вперед, унося её в пору юности и цветения. — Принцесса, король желает видеть Вас, — двое служанок резко прервали её размышления о дальнейшей её роли в пору, когда мать придет к власти. А Люцерия не сомневалась, что рано или поздно таков день настанет. — Он приказал подготовить и сопроводить Вас. Люцерия встретилась взглядом с септой Морэллой, читающей ей предания о славных предках, словно их великое прошлое могло повлиять на её настоящее. Но септа повторяла, что тот, кто не знал своего прошлого, не имел права на будущее, и со временем Люцерия с ней согласилась. Возможно, сейчас она была ещё ребенком, но цыплят по осени считают. Пока служанки помогали ей одеваться, она размышляла зачем могла понадобиться королю в это время. Он редко покидал свои покои, поручая все важные дела своим советчикам и Деснице. Мельком взглянув в зеркало, Люцерия удовлетворенно кивнула. Служанки с призрачными улыбками наблюдали, как принцесса поправляла то рукава расшитого платья, то крупные завитки волос. А ещё совсем недавно она была неусидчивым ребенком, сбегающим без разрешения со своим братом и дядями в Драконье Логово. Только спустя время Люцерия поняла, что она держала путь в Западный двор, где так часто упражнялся Джейс. Конечно, ей изредка было дозволено наблюдать за братом в перерывах с её собственными занятиями. Сир Харвин Строг сопровождал её в такие моменты, и она издалека наблюдала за Джейсом. — Юный принц, меч может быть капризен и своеволен, как хорошенькая девица, — как-то краем уха подслушала она дружный хохот рыцарей. В тот момент Харвин Стронг наградил шутников тяжелым взглядом и они ретировались от брата, и больше рядом с Джейсом она их не видела. Её брат был упрямым и гордым, ему не оставалось времени побыть просто мальчишкой, он рос наследником. Но в отличии от сестры он был глух и слеп ко всем грязным слухам, что плодились день ото дня. Его защищала собственная уверенность в своих правах, в то время как Люцерия в прошлом сомневалась в каждом своем шаге. На площадке помимо Джейса ещё её дяди. Эйгон лениво волочил меч за собой, не смотря на все попытки Кристона Коля расшевелить его. Но дяде было всё равно на тренировки и упражнения, Люцерия знала, что его голова забита мыслями об украденном бочонке вина или хорошенькой девице. Она покачала головой, пока один из рыцарей провожал её к наблюдающему за обучением сыновей и внуков королю. Рядом с ним находился Десница, учтиво склонивший голову при её появлении. Визерис поприветствовал её короткими объятьями, заставившими Люцерию прелестно покраснеть. Не смотря на её попытки добиться внимания короля, её всегда смущали публичные проявления чувств. Даже ласковый взгляд матери в толпе становился поводом для смущения. Ей становилось тяжело контролировать каждый свой шаг и играть ту роль, которую сама себе и назначила. — Вот так и должна проходить тренировка истинных Таргариенов, — убежденно заговорил Визерис, игнорируя неловкую атмосферу на площадке, и почти отсутствие всякой активности внизу, где Кристон Коль пытался разогреть молодую кровь принцев. — Плечом к плечу. Никакой вражды. Десница сдержанно, даже вымученно улыбнулся, и старался вовсе не смотреть в сторону Люцерии, которая подарила королю более теплую улыбку. Светло-зеленые глаза с серым оттенком, напоминавшим цвет приливной морской волны, внимательно наблюдали за Джейсом, наносившим методичные, подчеркнуто правильные удары по соломенному манекену. Эйгон и Эймонд в это время тренировались вдвоем, и у младшего дяди было гораздо больше энтузиазма. Люцерия немного понаблюдала за ним, со сдержанным любопытством. Их отношения с Эймондо казались ей странными. Не только ей. — Он всё равно глазеет на тебя, словно ты какая-то статуя или картина, — недовольно ворчал Джейс, когда они немного проводили времени после семейных ужинов. Люцерия не понимала зачем портить аппетит и себе, и другим, потому что подобные ужины не приносили ничего, кроме раздражения. Наблюдать за карими глазами королевы, которые она не сводила с матери и отца. Или видеть неудачные попытки Эйгона раз за разом украсть себе ещё немного вина. И Эймонд… молчаливый и тихий, словно пытающийся скрыть свое присутствие, с неизменно одинаковым выражением затаенной боли на лице, наблюдающий за ней. И так. Она знала, что по какой-то причине Эймонд ненавидел её. За её времяпровождение с королем? Или за то, что она была дочерью своей матери? Люцерия не знала, и не решалась спрашивать, потому что надеялась, что её поддержка что-то значила для него и помогла избавиться от неприязни, привитой королевой всем своим детям с самого рождения. Кроме, пожалуй, Хелейны… та всегда была рада видеть её, показывая припрятанных в складках платья пауков и жучков. Внизу что-то происходило. Она заметила как нервно дернулся Десница, как напряглись плечи её дедушки. Люцерия ругала себя за то, что вновь ушла в свои мысли и не замечала происходящего. Внизу раздались крики сира Харвина Строга. — Вот чему ты учишь детей? Жестокости и расправы над слабыми, — сильный голос мужчины задрожал в её голове и сжало испуганное сердце. Сейчас должно произойти нечто ужасное… И она не ошиблась в своих ожиданиях. Словно вырвавшийся на свободу зверь, Харвин Стронг накинулся на Кристона и повалил его на землю, удар за ударом избавляя себя от ярости и уродуя чужое лицо. Люцерия взволнованно приподнялась с кресла, но почувствовала мягкое прикосновение к своему плечу. Десница одними глазами успокоил растерянную девочку, пока двое не маленьких стражников пытались оттащить сира Харвина от не сопротивляющегося учителя её брата. Джейс выглядел таким же растерянным, каким был счастливым несколько мгновений назад, когда получил от Харвина Стронга настоящие уроки боя. Эймонд сохранял свою привычную отрешенность, и только во взгляде Эйгона вспыхнул злонравный огонек, когда он пересекся взглядом с Люцерией. Она поспешно отвернулась, не желая показывать своего испуга. Их тут же отвели обратно в материнские покои, пока рыцари под обе руки подхватили Кристона Коля, едва ли способного стоять на своих двух без чужой помощи. Люцерия сидела, окруженная подушками, и вспоминала яростный взгляд сира Харвина. Нехорошее предчувствие становилось всё более явным, и девочка не могла понять почему ей казалось, что от неё что-то скрыли. Отца нигде не было, служанки обошли весь замок в поисках Лейнора, но он как будто канул в воду. Скорее всего, его стоило искать за пределами Красного замка. Люцерия впервые испытала короткие укол злости на отца: он нужен был им здесь и сейчас, когда под ногами матери раскрылась огненная пропасть. А он пропадал… В покои вошел сир Харвин. На нем не было лица. Он был бледен и явно огорчен. Чья-то огненная рука сжала Люцерии сердце, когда увидела мать с влажными от не пролитых слез глазами. Джейс что-то говорил, о том, как ему будет не хватать мужчину, а сир Харвин отвечал, что непременно будет писать им письма и скоро они вновь встретятся. «Нет, я вижу его в последний раз», — со слезами на глазах подумала Люцерия, но тут же спрятала лицо за волосами, когда почувствовала печальный взгляд матери. Она и сир Харвин совсем по-другому смотрели друг на друга. Сир Харвин смотрел на серебрянноволосую женщину, словно она прекрасное божество, позволившее ему на короткий срок забыться и раствориться в ней. — Берегите свою маму, — последнее, что он сказал, прощаясь. Они не прикоснулись друг к другу, но смотрели не отрываясь, словно стараясь запомнить каждую черточку лица. После сир Харвин ласково коснулся подбородка Джейса, словно тот был не будущим королем, а всего лишь маленьким мальчишкой. К ней он прикасался не менее трепетно, словно к фарфоровой кукле, боясь сломать её. Тяжелое прощание закончилось, но Люцерии не дозволили проводить сира Харвина даже взглядом. Она и сама понимала сколько бы разговоров вызвал подобный поступок, но мысль о том, что она в последний раз видела самого преданного человека в жизни мамы не покидала её. Люцерия нашла пристанище в Богороще. Здесь мало, кто потревожит её покой просьбами и вопросами. Здесь она сможет решить, что ей делать дальше. Теперь положение Люцерии казалось совсем хрупким и неуверенным, а себя она чувствовала беззащитной. — Цери, — тихий, как шелест листвы голос. Один человек во всем дворце мог так назвать её. Она обернулась и ожидаемо встретила там Эймонда. Он был все так же одет в зеленый тренировочный камзол, и глядя на цвета Хайтауэров на истинном Таргариене она испытывала злость. — Если ты жаждешь помолиться, прошу, — она встала со скамьи и собиралась уходить, потому что не желала ни с кем делить своё одиночество. Эймонд отрицательно покачал головой, но это не остановило девочку. Она собиралась уйти, внутренне чувствуя, что она имеет права проливать перед ним слезы. — Я искал тебя, — он мальчишка, но пальцы цепкие и сильные. Как жаль, что этим рукам никогда не укротить дракона. Люцерия медленно обернулась к дядя и сощурилась. — Почему ты огорчена? Разве ты не должна быть рада? — бесцветный голос окрасился нотками искреннего непонимания. И даже возмущения. Люцерия уточнила: — Чему мне радоваться? — Человек, который отбрасывал тень на ваше с племянником происхождение, наконец-то покинул дворец. Ты должна быть рада, теперь никто не будет шептаться у тебя за спиной, — Люцерия не верила тому, что слышала. Эймонд говорил от всего сердца, он считал, что отъезд Харвина Стронга должен радовать её, в то время как Люцерия чувствовала только пустоту в сердце. Но ей было не суждено ответить на слова дяди. Внезапно появившийся Эйгон сбил её с мыслей. Его вальяжная походка бесила её так же сильно, как зеленый цвет. — Цери огорчена, что теперь никто не сможет защитить малыша Джейса, разве нет? — у дяди всегда был такой голос, словно насыщенный краденным вином. Люцерия обожгла Эймонда возмущенным взглядом, но он выглядел так же удивленным появлением Эйгона, как и она. Второй сын мельком глянул на брата, и Люцерия поняла, что тот был ещё и смущен тем, что Эйгон застал их вдвоем. Но ей не было до этого никакого дела. Она отошла на несколько шагов от них и вскинула голову, словно на ней была корона и она боялась её уронить. — Мне и Джейсу для защиты не нужен кто-то ещё, мы сами способны защитить друг друга ценой своей жизни, — а после заглянула Эйгону в смеющиеся глаза с прямым вызовом, и угрожающе добавила, — ценой чужой жизни. Она не стала дожидаться ответа, и покинула Богорощу с пустым сердцем и горечью на душе.