Обещание

      Ленинград стоит напротив кабинета. Часики тикают, а он всё ждет, когда ему позволят переступить порог. Тишина давит, будто намекая на грядущую неприятность. Мимо проходит мальчишка, в руках у него стопка документов и синяя папка. Он быстро проходит мимо Александра и кабинета Москвы, но так же быстро возвращается к двери и смотрит на номер кабинета. Ленинград рассматривает его. Парню на вид лет 14, волосы отливают голубоватым оттенком, щёки румяные, только с улицы, а там зима и снег с неба валит. — А… Извините, — мальчишка, кажется обратился к Александру, — Это кабинет Михаила Юрьевича? — Да, всё верно. Но вам надо будет подождать, у меня к нему визит. — Невский поправляет очки и оценивающе смотрит на собеседника. — Хорошо, спасибо. — Парень тоже не отстаёт, осматривает Александра Петровича с головы до ног. Он вспоминает, что они пересекались пару раз или даже чуть больше. Кажется один раз до революции и дальше на собраниях после. Ленинград же мальца не запомнил, может действительно и видел, но вот кто он, не знал. — А вы кто будете? — решил поинтересоваться бывший Петербург. Мальчишка встрепенулся. — Я Владивосток, с Дальнего востока, может, вы знаете. Если по имени то Владимир Николаевич, да, вот. — Вова будто и пару слов связать не мог, это слегка вводило Сашу в ступор: Это он так всегда разговаривает или просто волнуется? — Владивосток… Год основания 1860, верно? — Приморский кивнул, — Да, знаю, был у вас, когда вы городом стали. Неплохо выглядите. — Спасибо. — Александр подмечает, что комплимент оказал смущающее действие, когда и без того розовые щёки собеседника становятся ещё более красными.       За дверью послышалось разрешение на вход, у Саши все внутренности вдруг сжались. Голос Михаила. Такой родной, что когда-то заигрывающее нашёптывал комплименты под ночь, что ругал за детские проказы и хрипло просил воды по утрам после пожара. Он был так близко, но в то же время так далеко. Интонация была чужой и незнакомой, а небольшая хрипотца несла в себе не просьбу, а приказ. Александр знал, что пусть он и слышит его голос, в кабинете сидит совсем не он, совсем не Миша. В кабинете сидит Москва. Ленинград быстро собрался и вошёл, приоткрыв дверь, что глухо скрипнула, когда закрывалась. Михаил не сидел за столом, а стоял, слегка облокотившись на него. — В коридоре должен быть ещё один гость. Позови его, он должен только документы отдать. — Вместо приветствия бросает Московский. Александр, не успев отойти от двери, тяжело вздыхает и, просто выглянув в коридор, забирает стопку документов у Владивостока, а после небрежно кидает на рабочий стол Москвы. — Рад вас видеть, товарищ Невский. Мне известно, что вы здесь по вопросу личного характера. — Москва выравнивает стопку бумаг, аккуратно двигая их указательным пальцем. — Какое счастье, что вам всё известно. — Язвительно огрызается Александр, он видит, что Москва уже и этим недоволен. — А теперь серьёзно. Я опущу формальности, и буду говорить, как есть. Всё это время, после несчастного 1917, меня мучают вопросы, но, однако, задать их тебе мне мешали некоторые обстоятельства. — Невский демонстративно поправляет душку очков. — Но теперь время пришло, Московский. — Не тяни. Моё время не резиновое. — Москва складывает руки на груди. Саша недовольно фыркает. — Я всё понимаю, прекрасно понимаю, в чём сейчас твоя проблема. — Александр смотрит в глаза Москвы. — Но все эти обстоятельства не стёрли тебе память, в конце концов. Почему ты так холоден? Почему ты не приезжаешь ко мне? Почему тебя ничего кроме работы не волнует? Скажи мне, Миш, твоё обещание — пустые слова? — Ленинград руки на груди держит, ладони ближе к сердцу жмёт, что так бешено стучит сейчас. — Какие скудные у вас вопросы, Александр. Я ожидал другого разговора. — Москва начинает шагать вдоль стола. — Отвечаю. Что же тайну хранить. Я не холоден исключительно к вам. Моё отношение, точно такое же, как и ко всем другим городам. У меня нет времени разъезжать. На счёт работы вы сами всё прекрасно понимаете. — Михаил останавливается и кривит губу, будто не знает, что и сказать. — Не знаю, что я там когда-то наобещал, но — Михаил делает шаги в другую сторону, — вероятно, ничего дельного. Если это всё, то прошу вас покинуть кабинет. — Сашенька, не держи обиды на меня за прошлые года. Сейчас ты знаешь, я люблю тебя без памяти. — Михаил Юрьевич нежно поглаживает щёку Петербурга и вновь несёт какой-то бред про то, как он его любит. — Нет… Нет же, Миш… Ты не можешь забыть. — Ленинград хватает Московского за плечи. — Ты же не можешь просто забыть всё, я же знаю, ты помнишь. Ты же поклялся! — И я клянусь, о милый мой, клянусь я всей своей душой и честью, что до конца моей несчастной жизни я прослужу твоей опорой и щитом. И никогда, ты слышишь? Никогда тебя не разлюблю, прекрасный ангел, Петербург. Я обещаю, никогда тебя не брошу, ценою жизни оберегать тебя готов. Ты можешь, можешь, мой цветочек, мне подарить свою любовь, а я дарую сердце и в случае чего, ты можешь рвать его и жечь, сколько твоей душе угодно, а ежели ты не захочешь, то жги меня. Испепели дома и церкви, чтоб я не просто не дышал, чтоб волос мой не колыхнулся, чтоб ничего уже не помогло. И вот тогда, когда название «Москва» исчезнет без следа, я осознаю, что совершил ошибку, что клятву не сдержал. — Не прикасайся ко мне! — Михаил рефлекторно отвесил Ленинграду оплеуху. Очки слетели и упали на холодный пол. Александр по инерции отшатнулся назад и присел, держась за горящую щёку. И сердце то, дарованное как трофей, теперь на глыбу льда похоже. И даже если все силы приложить, не растерзать его, не вскрыть те старые обиды и не сгорит теперь Москва. — Сволочь… — Саша хватает очки, на правой линзе которых появилась трещина. — Пошёл вон! — Сухо отчеканивает Москва.       Александр уходит незамедлительно и, спотыкаясь о порожек, отчаянно падает на пол. Дверь захлопывается. Никому нет дела до слёз несчастного Ленинграда. Никто больше не обнимет, не утешит, не вытрет слезинки, приговаривая, что грусть ему не идёт. Никому он больше не нужен. — Александр Петрович! — вскрикивает мальчишка рядом и бросается узнавать, что случилось. Кажется, миг одиночества был лишь миражом, которых и так достаточно. Вместо ответа Владивосток получает глухое всхлипывание и тот, не зная, что ещё можно предпринять, старается обнять покрепче. И неужели есть кому утешить, есть тот, кто точно не предаст.