Кот и сплетни

Стекло со звоном осыпается в траву. Кот знает, что сейчас на шум сбегутся люди, но не отступает. В кармане ещё три камня — на три окна. Резинка у рогатки новая, непривычная, не из круглого жгута, а из плоского. Но Кот всё равно стреляет метко. Окна расцветают чёрными провалами. Так ей, этой тёте Варе! Вон она бежит уже с огорода, размахивая пустым ведром. На ногах стоптанные тапки, вислая грудь мотыляется под свободным цветастым платьем, коса из-под косынки — «душегубкою-змеёю», как в стихотворении. Кот перемахивает через забор и мчится прочь, а за спиной баба Надя кричит, надрывается: — Это Котька, Котька тебе окна побил! Вон он драпает! Горький колючий ком обиды потихоньку рассасывается, смягчённый возмездием. Кот шмыгает во двор к соседям и уже оттуда через межу пробирается домой. Конечно, отец так и так узнает, но торопить события не хочется. Сидеть и ждать в доме муторно, в саду — будто прячешься, и Кот наконец оседает в летней кухне. Опускается на пол за столом в дальнем углу и основанием рогатки чертит узоры на глине. Дверь в летнюю кухню всегда открыта, иначе будет душно: окна все глухие. И занавеска, конечно, висит — от мух. Тоненькая такая, бело-прозрачная в цветочек. За ней силуэт отца кажется зловещим, поэтому Кот старательно отворачивается, чтобы не видеть. — Костя! — зовёт отец. Кот по голосу слышит, что отец уже всё знает. — Костя! Отвечать не хочется. Голос отца то отдаляется, то приближается, но наконец неизбежно отодвигается занавеска. — Вот ты где засел, герой, — говорит отец, заглядывая за стол. — Прячешься? — Жду. Отец садится на грубо сколоченный деревянный топчан, под которым томятся укрытые телогрейками банки с консервацией. — Четыре окна, Костя. Это как понимать? Рогатка с душераздирающим скрипом чиркает по глиняному полу. Отец нагибается, протягивает руку, и Кот послушно отдаёт рогатку. — Что у вас с Варькой? Кот хочет смолчать, но комок обиды давит на горло, выталкивает слова: — Она говорит, ты маму убил, потому что она меня нагуляла. Отец резко встаёт. Кот вжимает голову в плечи, понимая, что его сейчас поднимут за ухо. Отец поднимает, но за плечи, аккуратно. На голубоватой от медного купороса стенке у самой двери висит восьмиугольное мутное зеркало со сколотыми краями. Отец в него смотрится, когда бреется. И сейчас он подводит Кота к этому зеркалу, сам нагибается близко-близко, прижимается щетинистой щекой. Молчит. Коту и не надо ничего объяснять. Зелёные глаза, выгоревшие русые волосы, резкие скулы — одинаковые. — Понял? — Понял. Кот отворачивается от зеркала, смаргивает слёзы. Отец снимает ремень. Кот без колебаний спускает шорты и ложится на топчан. Он не ожидал помилования и про тётю Варю рассказал не для этого, а просто чтобы всё было по-честному. И это честно — за четыре-то окна! Но и то, что за четыре окна отец его выдерет мягким широким ремнём, а не проводом от кипятильника, честно тоже. Кот вытягивает из-под топчана рукав телогрейки, прикусывает его, чтобы не вскрикнуть ненароком, и вместе с глубокой тягучей болью чувствует что-то большое и тёплое, похожее на умиротворение. Отец порет долго, основательно. Уже под конец говорит: — Бить окна — это не дело, Коть. Даже во имя справедливости. Кот тяжело дышит в телогреечный рукав. Отец заправляет ремень обратно в шлёвки, кладёт рогатку на самый краешек замусоленного рукава. За дверью дерёт горло петух. Новые стёкла отец ставит тёте Варе сам, без Кота.