Превращение крови

Посадив детей на поезд, они снова решили зайти в Дырявый котел, чтобы повспоминать прошлое. За три последних года это стало почти доброй традицией. И не то чтобы они рвались общаться друг с другом, они никогда не договаривались об этом заранее, не было ни совиной, ни эльфийской почты, между ними даже наоборот как бы до сих пор царило что-то вроде неприязни — но это не мешало их общей тяге, понятной с одного взгляда, заставляющей их желать говорить об этом, вспоминать это, как когда у тебя во рту наросла ранка, и ты трогаешь ее языком, зная, что не надо так, а ты все равно трогаешь, а потом еще и еще. Да, все так. Ей снова придется вести их магловскую машину самой. Несправедливо, тем более, что, видимо в той или иной степени, скучая по магловской жизни, он ведь сам настоял поехать на вокзал на машине. Но поделать тут Джинни уже ничего не могла, или, кто знает, может быть, не хотела. Она устала приглядывать за Гарри так, словно он был еще одним ее ребенком, и в этот раз втайне планировала вместе с ними дойти до бара лишь затем, чтобы попросить Альберта трансгрессировать мужа домой как только он дойдет до кондиции. — Два пива, — кивнул Гарри молодому парню за стойкой, внимательным тяжелым взглядом проследив за тем, чтобы Джинни оказалась в туалетной комнате как раз в тот момент, когда он делал свой заказ. И когда дверь за ней закрылась, его душу, словно пламя, пожирающее дрова в камине, охватила радость оттого, что все идет по плану. Ему было хорошо, в сердце царило одно сплошное благодушие, в сущности, его было так много, этого благодушия, что он мог поделиться им со всеми вокруг, со всем окружающим миром, и Гарри заговорил с этим вот мальчиком, который так откровенно смущался его и так сильно напоминал ему своей внешностью молодого отца, — как родители, Альберт? Еще несколько глотков, и он снова окажется в старой гостинной Гриффиндора, и его снова накроет, может быть, страх, а, может быть, радость от предчувствия борьбы. И Малфой придумает очередную шуточку, чреватую смертельным исходом. Ну и что? Ну и что? Наконец-то, он начнет хоть что-то чувствовать, наконец-то, забудет на минуту об этой извечной вине, которую ощущает перед женой все последние годы — за то, что она больше не делает его счастливым, за то, что ничто его уже не делает по-настоящему счастливым. — Отец в Восточной Европе, оставил вот меня подменять его в первый раз, — Альберт несмело улыбнулся и потупил взгляд. На круглых щечках появились застенчивые ямочки, как это было всегда, когда он встречал хоть и лучшего папиного друга, но от этого же ведь совсем не менее легендарного, не менее храброго и, скажем прямо, не менее привлекательного мужчину в самом расцвете сил, — маму взяли на замену, преподавать травологию. Ваше пиво. — Ваше пиво, — передразнил его Малфой, презрительно глядя на коричневое пенящееся содержимое высоких бокалов, — ты действительно будешь это пить, Поттер? — Буду, — кивнул Гарри, и в глазах его мелькнул огонечек, который, он надеялся, Малфой не заметил. Малфой и понятия не имел, насколько сильно ему хотелось это выпить, он понятия не имел, — так, серьезно, что ли, Альберт? Ханна теперь преподаватель в Хогвартсе? — Ээм… нет, ну, то есть, да! В последнее время профессор Тортлнэк экспериментировала с некоторыми наборами трав в теплицах, и сначала все думали, что это она, ну, типа, для научной и все такое, а потом на нее напал смех, который длился сутки, и оказалось, что… она все эти годы… эээ… ну, она понимала, что смешивает, и, короче, нет, нет. Не для научной. — Знаем мы ее эксперименты, — проворчал Малфой и кивнул на ряды пузатых бутылок со сливочным пивом, — что-нибудь покрепче есть в этом старом ведре? — Приятель, — Гарри упреждающим жестом положил ему свою руку на рукав мантии, и Малфой метнул на него взгляд, полный огня, — давай без оскорблений. — Я тебе не приятель, Поттер, мы тупо пьем вместе раз в год, так что убрал руки. — Хорошо, убрал, — Гарри повиновался как будто бы с недовольным видом, но к горлу его опять подступило ничем не объяснимое возбуждение: и вот снова они препираются, как в детстве, все снова, как всегда. — Да, пожалуйста, можно без оскорблений? — Альберт обиженно поджал губки, — тем более, что у меня есть кое-что покрепче, мистер Малфой, вы правы, я могу вам предложить тортлнэк. — Что? — вскричали одновременно оба гостя. — Ну-у, то есть, официально-то все против… эээ… типа. Но вы ж понимаете, что профессор Тортлнэк со своим смехом, который длится сутки, стала легендой, да? Смеяться целые сутки без перерыва — это, ну, представляете себе, сколько примерно окситоцина? — Сколько? — спросила Джинни, вырастая из-за спины Гарри с Малфоем. И несмотря на то, что в голосе ее было довольно много жестких ноток и, по большому счету, Гарри даже огорчился, что она прервала их так не вовремя, на него от нее пахнуло ее старыми духами, которыми она снова тронула свои запястья, судя по всему, минуту назад, и он невольно испытал свою привычную смесь из противоречивых чувств: усталость от вечного повторения, от одного и того же, в том числе от этого осуждающего тона, от этого запаха, — и в то же время укол счастья, неизменный, вечный, никуда не девающийся укол счастья, с которым у него невольно ассоциировались ее духи. Потому что когда-то давно он полюбил ее и за это тоже, за то, что она словно носила в себе огромную поляну теплых весенних цветов. Осталось теперь только определить, чего в его сердце было больше. — Много, — ответил Джинни Альберт и кинул на Гарри ревнивый взгляд, — зелья такого небесно-голубого цвета не найдешь ни на одной улице Альбукерке, миссис Поттер, а у меня в Дырявом Котле есть. Есть парочка бочек. — Значит, ты знаешь, где хранится запас? — уточнил Малфой, и глаза его сверкнули. Он кинул на Гарри взгляд, который тот, зная Малфоя с малых ногтей, мгновенно разгадал как приглашение совершить шалость, — у мамочки с папочкой, небось, спер? — Ну, а где еще! — вспыхнула Джинни, — я немедленно отсылаю сову Ханне, Альберт. Да если бы она знала, что ты барыжишь, да еще из-под полы, да у нее бы был сердечный приступ! Ну, что же это, ну, ты же ведь всегда был такой хороший мальчик, ну, Альби, ну, что с тобой? Ну, что с вами со всеми? — Мне скучно, миссис Поттер, — пожал плечами Альберт, и Гарри кинул на него горящий взгляд, который на этот раз перехватила и Джинни, но скрывать от нее свои эмоции, вышедшие наружу, у Гарри не было никакого желания: каждый удар сердца обжигал, как удар плетью, и он вдохнул от радости, которую принес ему этот наплыв чувств. Кто бы мог подумать, впервые за долгие годы кто-то, да вот этот самый жеманный мальчик, сын двух его лучших друзей, в простых четырех словах обрисовал узор всей его жизни после того, как он выжил, после того, как победил Волан-де-Морта. Да, он выжил, но зачем? Зачем это все теперь, здесь и сейчас, если каждый новый день без борьбы он умирает от скуки? Зачем, если счастливая жизнь оказалась невыносимой? — Мне скучно, миссис Поттер, — пожал плечами Альберт, — а вам разве нет?

***

Когда спустя восемнадцать часов сначала Гарри просто перестало рвать, а потом он попросил немного куриного бульона и начал внятно разговаривать, выяснилось, что они с Малфоем договорились перевести весь запас тортлнэка в родовое поместье Малфоев. И Джинни всплеснула руками — ведь это означало, что ей придется вытерпеть обед у Люциуса и Нарциссы Малфой! Она посмотрела на Гарри злым взглядом; скрывать раздражение становилось все тяжелее. Как же она устала приглядывать за ним, а рядом с таким количеством тортлнэка за Гарри, безусловно, нужен был глаз да глаз. Когда-то она выходила замуж за мужчину, который казался ей самым сильным и самым смелым на свете человеком. Кто бы мог подумать, что со временем ее роль сведется к роли хорошо если сиделки, не матери, потому что если матери, которая вечно следит за тем, чтобы сын не напроказничал, а потом еще и спит с ним, это же, получается, что она просто больна. А он? Он что, он еще хуже нее. Давно закончились те времена, когда на него глазели все вокруг, куда бы он ни приходил — время стирает все, в этом его огромное преимущество и недостаток, и оно уничтожило даже великую славу Мальчика, Который Выжил, но иногда ей казалось, а не уничтожило ли время и самого Гарри? Джинни потянулась за кувшином и налила себе в длинный стакан свежего тыквенного сока. Часы показывали десять вечера, завтра суббота, а потом воскресенье, и целых два дня ей и ему придется думать, куда бы сходить, чем бы себя занять только, чтобы не проводить эти два ужасных долгих дня наедине друг с другом. И самое страшное, от чего болит душа, сводит сердце и дышать становиться почти что невозможно, так это то, что он же тоже все чувствует, все понимает, что он же тоже согласен на что угодно, даже на уикенд с Малфоями, кошмарными Малфоями, видимо, лишь бы убежать от этого давящего одиночества, которое с некоторых пор возникало внутри их пары, наполняло воздух и становилось буквально ощутимым, когда они оставались вдвоём. А может быть, это нормально? Может быть, все проходят через этап охлаждения? Ведь сколько лет они вместе? Лили стукнуло двенадцать, Альбусу четырнадцать, Джеймсу шестнадцать — господи, шестнадцать! Это ведь получается, они вместе шестнадцать лет? Джинни посмотрела в окно, за которым нарастала ночная чернота. Хоть бы, что ли, ее уже укусил дементор — с ним хотя бы было понятно, что делать и как его побеждать. Но это? Пальцы тонких рук, покрытых рыжими веснушками, въелись в деревянное полотно модной кухонной столешницы. На мгновение показалось, что в горле встал ком, огромный, как этот мир, и она сейчас задохнётся. Ей всего лишь тридцать восемь, и впереди у них еще таких же тридцать восемь лет вместе. Вот только что делать все это время, где находить радость и смысл жизни, она понятия не имела. Они не занимались любовью — сколько? Месяцев шесть? Гарри потерял вкус к жизни, к работе, кажется, даже к общению с детьми — как хорошо, что дети большую часть жизни проводят в Хогвартсе. Джинни содрогнулась. А ведь дети хорошо чувствуют, что с папой и мамой что-то не то. По этим коротким взглядам, которые они бросают на них украдкой, когда приезжают на каникулы, можно понять, что они о чем-то догадываются, но боятся спросить. И так не может продолжаться вечно. — Джинни, — Гарри, шатнувшись, появился в дверном проеме, на нем были уличные джинсы и джинсовая рубашка, рукава которой он небрежно закатал до локтей: мода последних лет на все магловское поглотила министерских, но не все они разбирались в повседневной магловской одежде так, как ее любимый и весьма состоятельный муж экс-маггл, — меня вызывают, там какая-то гламурная дева в доме русских олигархов на Итон-сквер превращалась в лягушку и обратно раз сто десять: тяжелые наркотики, смешанные с русским оборотным зельем. Короче, теперь у нее огромные губищи, и никто не может разобраться. Судя по всему, без вариантов: надо вызывать профессоров из Дурмштранга на аутсорс, но я съезжу гляну, мало ли. Если народ из Дурмштранга не поможет, то, конечно, останется только надеяться на чудеса пластической хирургии. Тяжелые котики? Платоническая иерархия? О чем это он? Джинни внимательно вгляделась в лицо любимого. Конечно, она уже привыкла к тому, что иногда Гарри нес магловскую несусветицу, но последние восемнадцать часов стойкого бреда, настоенного на парах сливочного пива, заставили ее усомниться в том, что это тот самый случай. — Ты сейчас туда? А разве Рон не там? Он, вроде, говорил, что берет по несколько смен подряд, — Джинни решила понять, что происходит. Она попыталась понять, интересно ли Гарри с его депрессией было сейчас вот это все, в принципе: одеваться, принимать душ, куда-то там ехать, колдовать с кем-то на пару, и сделала шаг ему навстречу. — Несколько смен? Все настолько плохо? — Гарри поднял брови, посмотрел на Джинни, и та не смогла удержаться, засмеялась знакомому ироничному выражению на его лице, по которому скучала, она скучала по любой эмоции на его лице, она засмеялась, несмотря на то, что ничего смешного в том, что в последнее время происходило между Роном и Гермионой, не было, — чтобы наш знаменитый ленивец вкалывал по несколько смен, подряд, дома у него должен быть ад. — Да, Гермиона и не будучи министром была не сахар, — Джинни поднесла ко рту стакан с тыквенным соком и сделала глоток, — боюсь представить, что там сейчас происходит. — Так. Я поехал. А ты что будешь делать? — Не знаю, читать, наверное. Ты как вообще, нормально себя чувствуешь? После вчерашнего? Не переставая застегивать пуговицы на рубашке, Гарри пожал плечом и вздернул бровь, как-то так совсем по-мальчишески, по-озорному, и что-то в груди у Джинни екнуло. Зараза такая. Другой бы на его месте после той дозы пива, что они с Малфоем вылакали за вечер, наверное бы подох. Но только не он, только не Мальчик, Который Выжил. С его этим луженым желудком, который вынес годы сиротского детства, с этим его атлетическим, вымуштрованным за годы работы мракоборцем телом, которое еще в детстве отразило с десяток заклятий Волан-де-Морта, ему было все нипочем. Ох, нет. Атлетическое тело? Серьезно, Джинни? Она выдохнула. Ей нельзя было думать о нем вот так вот, нельзя, нельзя, нельзя, стой, прекрати, с учетом того, как холоден он был с тобой в последнее время, с учетом того, как он напился аки последняя свинья вместе со своим заклятым врагом, тебе нельзя позволять себе думать о том, какой мягкой на ощупь может быть эта слегка отросшая щетина на его щеках, как приятно погружать в неё пальцы, легко массировать косточку скулы, спускаться вниз по подбородку, позволяя мурашкам рассыпаться по нервным окончаниям на коже ладони. А потом, может быть — может быть — опускать нос и рот к этой шее, твёрдой и жилистой, нежно касаться знакомой кожи с лёгком запахом пота, запахом ношенной рубашки, какого-то нового магловского парфюма, погружаться в весь этот коктейль запахов, который и является им самим, Гарри, сводит с ума, заставляет терять голову здесь и сейчас, прямо на их дурацкой модной кухне — черт, черт, перестань! Нельзя думать о нем вот так, он не хочет тебя, ты ему не нужна так, как он нужен тебе, ведь это просто-напросто унизительно, господи, как же это унизительно. — Я в порядке, милая. А ты как? Я тебя утомил? — Почему ты так думаешь? — Ты какая-то… отвлечённая, что ли. Она хмыкнула — если бы ты знал: молчи, ничего не говори ему, не думай, не думай о нем, тебе нельзя о нем думать так. — У тебя тыквенный сок, — Гарри поднес палец ко рту и постучал по своей верхней губе. Одна из его ног никак не желала влезать в кроссовок, и тогда он просто откинул его и подошел поближе к Джинни. На нее обрушился его запах, запах его кожи — о, вау, подумала она, давай иди уже, давай иди лови свою лягушку. — Сок? — Ага, сок. Гарри медленно стер капельки с ее губ шершавым подушечками пальцев и наклонился над ней, кажется, чтобы поцеловать, — и сердце Джинни пустилось вскачь, застучало так громко, что она испугалась, что вот-вот он его услышит. Он поймет, что она ждала этого момента, она так ждала долгие месяцы, что их любовь оживет. На какое-то благословенное мгновение, может быть, потому что он оделся так, как в подростковые годы: простые джинсы, простая серая футболка под джинсовой курткой, — на какое-то мгновение ей показалось, что они снова на ее пятом курсе, его — шестом, за пару недель до летних каникул, накануне, можно сказать, конца света, находятся в таинственном полумраке выручай-комнаты. Которая открылась им, потому что была очень нужна. Потому что там никого не было. Потому что им был нипочем приближающийся конец света, но они бы точно не выжили, если бы сейчас кто-то помешал им дотрагиваться друг до друга губами, руками, телами, утопать в котле горячей плавящей каждую клеточку тела нежности, и чувствовать, насколько же это правильно и — удивляться, почему же это «правильное» не случилось раньше. Просто дотронься до меня снова, и это разламывающее бесконечную внутреннюю тоску мгновение можно будет нанизать на палец и положить в омут памяти как нечто прекрасное, просто дотронься, и я снова окажусь в надежном коконе твоего тела и души впервые за долгие, долгие месяцы… — Гарри? — она прикрыла глаза и положила дрожащую ладонь ему на небритую щеку — может, задержишься? — когда он мягко чмокнул ее в уголки губ, крутанулся вокруг себя и через секунду трансгрессировал куда-то в пустоту. — Я и так опаздываю, Джин.