табу

       Люцерис теряется во времени, бродя по бесконечным коридорам, взглядом цепляясь за знакомые и когда-то родные стены, ощущая внутри… ничего. Королевский Замок давно перестал быть для него родным местом, теперь дом для него — это Драконий Камень. И Люцерис не жалеет, что когда-то он уехал отсюда навсегда, оставив все воспоминания тут, больше никогда не возвращаясь к ним.        Ему было трудно здесь, в Королевской Гавани, где он встретился с жестокой правдой и болью, которая не затихает и по сей день.        Они с семьей прибыли сюда совсем недавно, и Люцерису уже успели надоесть эти пристальные взгляды, шёпоты и слово «бастард», которое произносится в каждом углу, когда он, или его братья, появляются в поле зрения. Джейс посоветовал не обращать на это внимание, но Люцерис не такой, как старший брат, умеющий прятать все свои настоящие чувства за маской холода и равнодушия.        Джейс и счастлив приехать сюда, предаваясь детским воспоминаниям, находя всё это забавным. Но Люцерис — нет.        Он хочет лишь быстрее уехать отсюда, больше никогда не переступая порог Красного Замка. Всё самое грязное собрано здесь, и это не место, в котором следует жить.        А здесь и не живут. Здесь выживают.        Он тихо и резко выдыхает воздух, сворачивая в темный коридор, и ощущая, как шестерёнки крутятся в его голове, а в мыслях сразу же возпроизводятся воспоминания того, что было в этом коридоре. Что тут творилось и сколько разговоров слышали здешние стены. Когда-то… когда-то давно, и вспоминать это Люцерису не следует.        Ведь глупая привязанность ещё никуда не исчезла, а раны слишком свежи, чтобы ковырять в них. Веларион не желает этого.        Это сложно.        — Гуляешь, мой сильный племянник? — словно в противовес его мыслям, раздаётся знакомый голос сзади, и горькая ухмылка растягивается на губах Люцериса, когда он поворачивается назад, встречаясь с горящим, единственным, фиолетовым глазом дяди, который в темноте светится ещё ярче.        Люцерис сглатывает вязкую слюну, образовавшуюся во рту, жадно хватаясь за черты лица Эймонда, едва ли видимые в темноте, освещаемые лишь тусклым светом факелов с двух сторон. Он видел его ещё утром, в поединке с сиром Кристоном Колем, но так и не смог хорошенько рассмотреть дядю, отвлёкшись резким появлением Веймонда Велариона, что выбило из его легких всякий воздух.        «Кто же настоящий наследник Дрифтмарка?», — вот самый актуальный вопрос на сегодняшний день, и то, ради чего они приехали сюда.        Их снова — неудивительно — обвиняют в самом большом позоре. И Люцерис даже не смеет этому как-то противостоять, ведь недовольство людей вполне оправдано. Он — дракон, но в нем нет и капли крови Веларионов. Поэтому, Люцерис даже не видит смысла бороться за что-то, хоть и мать отчаянно пытается отвоевать место Лорда Дрифтмарка для него.        Может быть, лишь для матери, можно сделать вид, словно он этого хочет.        Люцерис устало прикрывает глаза, как ни кстати вспоминая об этом, и отворачивает голову в сторону, желая побыстрее убраться отсюда.        Ему незачем контактировать с Эймондом сейчас.        Это опасно.        — Дядя, — пусто кивает он, поправляя свою одежду. Внимательный взгляд Эймонда откровенно нервирует. — Я, пожалуй, пойду. Всего хорошего, — вежливо проговаривает он, делая шаг и уже желая пройти мимо него, как его резко хватают за плечи, сильно сжимая их и заставляя место хватки гореть огнём.        — Куда ты так торопишься, мой принц? — с полуулыбкой на устах спрашивает Эймонд, заглядывая прямо в доверчиво открытые глаза Люцериса, которые когда-то горели восхищёнными огоньками при виде него, но сейчас, там можно лишь увидеть пустоту и холод. Синева стронговских глаз затягивает в свою пучину отчаяния, и словно прогоняя наваждение, он слегка качает головой, а Люцерис, наблюдающий за этим, не сдерживается от короткой ухмылки.        Глаза говорят слишком много, а единственный глаз дяди так и подавно.        — Вам не спится, дядя? — нейтрально спрашивает Люцерис, ожидая того, что Таргариен сейчас отпустит его плечо и отступит на несколько шагов назад, ведь близость между ними слишком.        Всё сейчас слишком.        Но, Эймонд не делает этого, лишь крепче сжимая плечо племянника, словно пытаясь залезть под его кожу. Взгляд Велариона цепляется за повязку на глазах, а длинный, тянущийся до самых скул, шрам, заставляет Люцериса вспомнить о его позорном поступке, который он совершил в попытках защитить брата, даже не ведая свои действия.        «Это честный обмен. Я потерял глаз, но получил дракона», — как ни кстати вспоминается в его мыслях, но чувства вины, сопровождающий его все эти годы, не потухает из-за этого. Ему всё ещё плохо от того, что дядя остался без одного глаза.        Из-за него.        — Да, — отвечает он, после недолгого молчания. — Как и тебе, — не вопрос, а утверждение.        Стоит быстрее убраться отсюда, пока он не совершил ошибку.        — Но я уже устал, поэтому, пойду к себе и отдохну. Завтра долгий день.        Где наконец определится, наследник ли он, или нет.        — Сбегаешь, — как факт, констатирует Эймонд, медленно беря Люцериса за подбородок свободной рукой, и притягивая к себе.        Веларион позволяет. Когда он мог что-то запретить дяде, это всегда было выше его сил, сколько бы он не копировал Джейса и не строил из себя холодного принца Драконьего Камня. Это не так, и от этого факта тошнит откровенно, хочется в этот же миг скинуть руки дяди, ударить его в челюсть и пригрозить, чтобы он больше никогда не смел касаться его, но…        Он не может. Никогда не мог. Поэтому позволяет и дальше, давая волю действиям Эймонда, когда он притягивает его к себе ещё ближе, носом проходясь по смуглым щекам, оставляя невесомый поцелуй где-то на районе подбородка.        Люцерис сглатывает.        Губы, слегка соприкасающиеся с его нижней губой, становятся последней каплей.        Он не выдерживает, запутывая пальцы в серебристых волосах дяди, прижимаясь к нему всем телом, беспорядочно целуя везде, куда он только может дотянуться, чувствуя лёгкий страх из-за того, что их увидят слуги или, ещё хуже, стража.        Но, всё меркнет в то же мгновение, когда губы Эймонда прикасаются к его губам, затягивая в абсолютно дикий поцелуй, грубый и жёсткий, заставляющий ноги налиться свинцовой тяжестью, а из уст сорваться позорному всхлипу, который приходится по вкусу Эймонду.        Этот поцелуй не похож на тот, что был между ними несколько лет назад. Тогда они целовались легко и непринуждённо, невинно и по-детски, но так сладко и нежно. А сейчас, это жадно и порывисто, словно он не может утолить свой голод, кусаясь и языком проходясь по языку Люцериса, вызывая у него ещё один жалобный стон, утопающий в звенящей тишине коридора.        Ничто не останавливает их.        «Я скучал», — зависает где-то в воздухе, так и не сорвавшись с уст обоих.        Безумие, что творится между ними.        Безумие, что началось ещё до того злопамятного дня, когда Люцерис лишил Эймонда одного глаза, полоснув его лицо кинжалом брата. Он не знает, и напрочь не помнит того момента, когда настолько сильно увлёкся своим дядей, что это дошло до такого. Может, это в его крови? Ведь он всегда был именно сыном Рейниры, подходящей ей и по мягкой — «девчачьей», как называл старший брат — внешности, и по огромной любви к своим дядям, которая гложет его с каждым днём в свою бездну всё сильнее, и сильнее.        «Кажется, в тебе всё-таки есть кровь Веларионов», — однажды сказал ему Эймонд, когда тринадцатилетний Люцерис признался ему в том, что возможно, ему нравятся его собственный пол. Тогда, они ещё были в ссоре из-за несчастного случая, после похорон леди Лейны Веларион, но винящий себя Люцерис, таки смог выпросить мать отправиться в Королевскую Гавань хоть на некоторое время, откуда, после и ушли в скором времени, больше не планируя возвращаться туда, по крайней мере, до того времени, как Рейнира не займёт трон и не станет Королевой.        Но, наверное, несколько месяцев, проведённых там, были лучшими из всех его воспоминаний.        Сладостные поцелуи с дядей в тёмных углах коридора он ещё хорошо помнит, бережно храня в своей памяти, но не желая больше возвращаться к этому, ведь…        …любовь привязанность к Эймонду никогда не приведёт его к чему-то хорошему, не тогда, когда он — сын Рейниры, а Эймонд — сын Алисенты, и младший брат Эйгона.        Ему было тринадцать.        Он был обычным мальчишкой, открывший для себя интересный мир, понявший одну истину для себя — возможно, он не такой как все. Всё, что было между ним и дядей, это всего лишь глупый эксперимент. От недолгих, почти что детских поцелуев, Эймонд не перестанет его ненавидеть, не перестанет хотеть мести за отнятый глаз, сколько бы Люцерис не просил прощения.        Пусть обида затянется и забудется, но шрам на лице — никогда.        Это будет как вечное напоминание об ошибке Люцериса, как вечное напоминание самого большого унижения Таргариена, вечное напоминание причины ненависти Эймонда к нему.        Грубые пальцы дяди почти что ласково откидывая упавшую на его лоб кудрявую прядку волос, и в глазе напротив, Люцерис видит открытую насмешку над собой.        — Прошло… — начинает Эймонд. — М-м, сколько, Люк? — тихим, интимным шёпотом спрашивает он, отчего мурашки бегут по коже Велариона. — Четыре года?        — Да, — хрипло выдыхает Веларион, чувствуя, как места, куда прикасался дядя, жгут словно от кнута, словно от пламени дракона.        Он готов сгореть в этом пламени, если дядя даст ему шанс.        — Красиво, ты конечно меня бросил. А я уже тогда поверил в твою искреннюю любовь, — почти что пустым голосом говорит он, кончиком пальца водя по очертания его подбородка, и Люцерис яростно качает головой.        — Я тебя не бросал.        Эймонд молчаливо смотрит на него пол секунды, кажется, даже слегка удивлённый таким гневным ответом, словно его слова правда задели что-то внутри младшего Велариона.        А после он улыбается, и эта улыбка даже нежна и ласкова, что сердце Люцериса начинает стучать с новой силой.        — В любом случае, — начинает дядя, наконец отпуская племянника, и отходя на несколько шагов назад, аккуратно поправляя повязку на лице. Люцерис резко чувствует пустоту. — Ты сделал правильный выбор, мой принц. Мы оба… — он запнулся, словно пытаясь подобрать слова, и это заминка дала Люцерису долгожданный воздух.        — …ошиблись, — заканчивает за него Люцерис, тяжёло выдыхая.        — Нет, — снова улыбается дядя, и в этой улыбке не чувствуется ни капли злобы. Эта улыбка похожа на улыбку маленького Эймонда, который дружил с ним и был к нему добр, не смотря, на, иногда, жестокие шутки Люцериса, которые он устраивал вместе с Джейсом и Эйгоном, просто слепо следуя за ними. — Это не было ошибкой, племянник. Просто детская забава, которую ты вовремя прекратил. Я бы тебя похвалил даже, но, думаю, это уже будет не в моём характере, — мягко заканчивает он, но улыбка тут же стирается с его губ, а выражение лица холодеет.        Прежде чем, это скажет Эймонд, поспешно заговаривает Люцерис:        — Ты прав, — он снова сглатывает, теребит край своего чёрного камзола, чувствуя, как хаос медленно захватывает всё его сознание.        Его короткая, детская история с Эймондом закончилась ещё давно. Нет смысла начинать это снова, ведь Люцерис понимает, чем всё это может закончиться.        Он вспоминает слова Джейса, который поневоле узнает про его давнюю связь с Эймондом, и про его, некоторую привязанность к нему. Нет, он тогда не был зол, даже оттенок раздражения, или, что хуже, разочарование, не наблюдалось на его лице. Джейс лишь сказал:        «Трахайся с кем хочешь, люби кого хочешь, но на дядю заглядывать не смей, Люк. Эймонд — это большое табу. Ты меня услышал».        — Спокойной ночи, дядя, — притворно безразлично говорит он, и на этот раз, Эймонд его не останавливает.        Последняя надежда в сердце Люцериса потухает.        Вот теперь, наверное, точно, наступил конец.        Много несказанных слов осталось между ними. И наверное, эти слова и останутся внутри них, так и не выйдя наружу. Люцерис иногда забывает, что в первую очередь, между ними не любовь, а ненависть. Обжигающая, ядовитая и убивающая в своём пламени. Они сгорят в этом. Оба.        В конце концов, они не Рейнира и Деймон, нашедшие друг друга после стольких лет.        Счастливого конца для них никогда не будет. И то, что было между ними, так и останется детской забавой.        Наверное…