Осталась только Таня

      По заснеженной дороге шли ребята разных возрастов. Дома давно кончились, и теперь только белесое поле и черный лес где-то вдалеке рисовали пейзаж.       Солнце едва-едва зашло над горизонтом, и было ещё темно. Под ногами хрустели ледяные корочки после мороза.       В черной куртке с облезлым мехом на воротнике, в рваных, но старательно подшитых дутых сапогах шла девочка. Серая шапка с огромным помпоном сбилась набекрень. Девочка калевала носом.       — Танчик, не спи, замёрзнешь — худощавый парень семнадцати лет тронул девочку за нос и легонько сжал.       Таня улыбнулась. Лицо ее было мягким, с лёгким румянцем. Прядь русых волос выбилась из-под шапки.       — Какой ты, Гришка, дурак — девочка почти обиженно надула губы       Таня спрятала руки с карман. Кисти замёрзли так, что костяшки пальцев покраснели и потрескались. Кое-где в трещинках выступили алые полосы.       — Ой, ну ты, плакса-вакса-колбаса. Руки решила отморозить. Отругать бы тебя за то что варежки забыла. Мать вон, в город ездила, специально покупала теплые — Гриша снял серые перчатки на почти насильно надел из на руки девочки.       Подзатыльник вышел лёгким, даже не ощутимым, будто лишь прикоснулись к голове.       — Я потеряла… Потеряла варежки — Таня всхлипнула. Родители убьют, если узнают что она потеряла почти новые варежки.       Девочка заплакала. Слезы покатились по щекам. Замезшие пальцы не слушались, поэтому соузв так и оставались на щеках. Морозец больно кольнул мокрое лицо.       — Так, плакса-вакса-колбаса, не реви, придумаем что-то. Вот сейчас слезы накапают и сосулька на носу вырастет — почти обнадеживающие сказал Гришка, хватая девочку за нос. Таня через силу улыбнулась.       Перебежав через мертвую ледяную автотрассу, по которой в такую рань не ездили даже дальнобойщики, не говоря уже про автомобили, ребята встали у края трассы, который в селе именовался «Междугородней остановкой»       Было холодно, но по радио так и не сказали заветной фразы об отмене занятий, хотя термометр на улице упорно уходил за минус двадцать восемь.       Синий дорожный где-то надо головой все так же упорно гласил всем проезжающим: Москва — направо, Ульяновск — налево, Болдино — прямо. Надпись не менялась десятилетиями, но Гриша каждый раз жадно всматривался в белые буквы, будто надеясь, что когда-то буквы или изменятся. Стать одно и то же изо дня в день одиннадцать лет было невыносимо тоскливо.       К трассе упорно подтягивались школьники, замотанные едва ли не целиком а шарфы и платки. Кто-то шел с родителями, кто-то один, с большими рюкзаками на спине. Зрелище действительно было жуткое. Будто попал в фильм про зомби: раннее-раннее утро, ещё темно, блестит снег, и какая-то толпа маленьких людей в куртках и болоневых штанах, шуршащих при ходьбе, монотонно, почти шесть километров идут к несчастной остановке в ожидании чуда.       И все смотрели куда-то вдаль.       — Семь пятнадцать, что-то газель задерживается — Гриша монотонно водит пальцем по разбитому стеклу телефона.       — Да это вообще возмутительно! Дети стоят мёрзнут, да и нам до фермы как-то доехать — возмутилась бодрая старушка, держащая за руку внука-первоклашку.       — Вот именно, шесть километров идём, идем в холод собачий. А теперь что? Пешком в Анютино идти? Это же Бог знает куда! А мне детей в Анютино в садик нужно, у меня два рта малолетних, мне их кормить ещё. Или пешком десять километров идти до сада и на работу, или шесть — домой — женщина, с деревянными санками на которых сидели двое малышей-погодок тоже возмутилась.       Гриша выдхонул теплый пар и обнял Таню, прижимая ее спиной с себе. Газель не придет ещё долго, а ребенок ещё заболеет, вот тогда пиздюлей от матери прилетит много.       — Не мерзнешь, плакса? — парень ещё крепче прижимает девочку к себе.       Таня кивает, но боится сказать, что ноги уже заледенели. В дутиках не было тепло, синтепон давно свалялся и осел где-то посередине. Да и лосины с начёсом тепло сохраняли плохо. Стояли больше получаса, газель все не шла. Народ начал медленно расходиться. Гриша плюнул и взяв Танюшку за руку потащил ее обратно домой. Шесть километров до дома казались неимоверно долгими. Сначало было поле, длинное, бесконечно белон, потом появились пустующие дома дачников, обшитые дорогими материалами. Когда закончилась асфальтированная дорога, потянулись дома селян. Повернув у заброшенной школы, которую закрыли ещё в 2009 году, по приказу свыше, переведя все тридцать учеников в школу села Анютино, в шестнадцати километрах от Кирпичного.       Узенькая тропинка тянулась вдоль дома Бузовых, куда убежал краснощёкий пятиклассник Максим, затем — дом Аляткиных, у которых все дети учились в городе, ведь родители возили их на машине.       И только потом начинался огород семьи Рябцун. Гриша дёрнул калитку, но замок примерз насмерть. Пришлось обходить двор.       — Танюшк, ты чего носом клюешь, не спи, замёрзнешь — Гриша толкнул девочку во двор и кое-как закрыл ледяными пальцами ворота.       Оранжевое скользкое крыльцо встретило школьников неприветливо. Гришка едва не упал. Потом заклинило замок, пришлось сильно толкать дверь и дышать теплым паром на ручку, чтобы механизм отпустил задвижку и дверь открылась. И вот, холодный коридор, за ним ещё одна дверь и долгожданное тепло.       — Таннння! — из коридора выбежала совсем маленькая девочка и обняла Таню на талию.       — Кира, я холодная. Подожди, сейчас разденусь — девочка расстегнула молнию на куртке дрожащими руками. Двухлетняя Кира бегала глазками, рассматривая то Гришу, то Таню.       — Ты чё, мелочь — Гриша усмехнулся и ущипнул малышку нос.       Кира хихикнула и потянулась чтобы тоже схватить брата за нос.       Таня разделась: сняла куртку, дутики. Аккуратно ступила на пол, жмуря глаза от боли в замёрзших ступнях. Почти на цыпочках она зашла в комнату.       — Гриша, Татянка, мама звонила, говорят приедут завтра — бабушка, сидевшая в кресле отложила кроссворд.       Гриша закусил губу и выдохнул. Ничего хорошего от этого ждать не стоило.