Физиология

      Под пристальным взглядом Виктории Хэви от волнения потел все больше и больше, не зная куда деть бегающие от растерянности и нервозности глаза и на чем зафиксировать по-прежнему откровенно плывущий взгляд.       Папа, на удивление, его душевных метаний не замечал, и, педантично раскладывая на кухонной тумбе новые баночки со специями, пряностями и сушеными травами, воодушевленно ворковал что-то про полезность всех этих купленных приправ, которые «препятствовали развитию в кишечнике гнилостных процессов, улучшали метаболизм, повышали усвояемость некоторых продуктов и снижали количество патогенных бактерий».       Хэви периодически согласно кивал, расставляя в холодильнике продукты, и стоически игнорировал пугающий прищур матери, которая не упускала из своего поля зрения ни одно лишнее движение младшего сына.       Он до последнего надеялся, что она так пялилась не на его возможно обконченные штаны, которые он что-то позабыл проверить на наличие сомнительных пятен.       После того как папа замолкает и переводит недоуменный взгляд на задумчивую супругу, Хэви гулко сглатывает, мысленно смиряясь с тем, что мама что-то поняла. И он не знал даже, что хуже: когда какой-то втихаря сделанный пиздец быстрее доходит до папы или до мамы.       — Хэви.       Один только оклик и рыжий дёргается, роняя из рук коробку с молоком и лишь чудом не опрокидывая вместе с ней и остаток не выложенных на дверцу холодильника яиц.       — Д-да, мам? — с нервной улыбкой отзывается Хэви и мысленно даёт себе оплеуху, голосом Ди ворча о собственной отвратительной актерской игре. Видимо, не настолько его душенька настроена скрываться, раз так легко палится. Позорище.       — Ты чё так дергаешься, а? — с наигранным удивлением вопрошает женщина и до Глэма, кажется, наконец-то доходит, чего это его жена такая напряжённая. Пристальный взгляд ледяных глаз приковывается к Хэви вслед за зелёными и пригвождает к месту, отчего рыжий чувствует стекающую по затылку каплю пота.       — Н-ну блин… Ты так смотришь на меня, будто прибить хочешь… — буркнул себе под нос Хэви, решив выбрать образ недоумевающей святой невинности.       И из-за этого его образа Виктория возмущено фыркает, всплескивая руками и обращаясь к мужу:       — Ну ты глянь на него, а! Ни грамма совести! Стоит и строит из себя нехуй что, будто ничего не сделал!       — А что я успел сделать то?!       Вики складывает руки на груди и неожиданно жёстко выдает:       — Это ты выдузил последнюю мою банку пива, а? Пиздюк.       Папа неожиданно вздыхает и, отворачиваясь от жены, закатывает глаза.       Хэви бы хихикнул глядя на эту картину, ведь, ну надо же, стойкая маска папиной ледяной невозмутимости треснула, стоило только подняться теме небольшой тяги к алкоголю у его супруги, но лишняя эмоция на лице может с головой выдать его некоторое облегчение, идущее вразрез с «адекватной» реакцией на его обличение кражи маминого пойла, прямо говорящее о том, что за его душонкой скрывается косяк похуже этого.       И даже если мама ничего такого не заметит, то это легко может заметить папа. А если он ещё спросит где Ди…       — А с чего вдруг вся вина на меня-то?! — лучшая защита — это нападение.       И именно так у него начинается небольшая перепалка с мамой, которая закончилась его признанием вины — ну действительно же он банку спиздил — и болезненным подзатыльником, после которого точно останется синяк. К счастью, разбушевавшуюся матушку быстро успокоил папа, который незаметно ему даже подмигнул, невербально как бы говоря «спасибо, что не дал ей выпить ещё одну банку, но нас все равно ждёт отдельный разговор об алкоголе, молодой человек», и в какой-то степени этот мини-диалог даже перекрывает рой мыслей в голове, от которого та грозилась разболеться ещё сильнее.       Продукты были разобраны, а по времени с возвращения родителей прошло уже минут пятнадцать, отчего мама, громко сюрпнув чаю, наконец соизволила спросить:       — А принцессу нашу где носит?       На счастье рыжего, за это время он успел придумать правдоподобную ложь. Хотя, отчасти, это и не ложь даже. Просто правда с некоторыми опущенными деталями.       — Да он незадолго до вашего прихода из душа вышел. По-любому сейчас сидит там, красоту наводит, — лениво откликается Хэви, молясь на то, чтобы мама не стала задавать лишних вопросов, а папа не вздумал от скуки покопаться в эмоциях на его лице или начать анализировать тон его голоса.       — Понятно, — лишь скупо ответила мать.       Выждав ради приличия ещё минуты три, дабы не было нового потока вопросов, Хэви, отстранив от себя чашку с чаем, со вздохом поднялся, на недоуменный взгляд родителей пояснив, что наверное выйдет погулять — все равно уже вечереет и поди не так жарко — и не став ждать ответа быстрым шагом вышел из кухни, на секунду застыв в коридоре в растерянности: а куда он пойдет то? Телефон сейчас лежит в комнате, а туда он сейчас ни за что не сунется из-за вероятности столкнуться носом к носу с братом, отчего следует, что далеко уйти у него вряд ли получится. Без телефона нет смысла в наушниках, оказавшихся на тумбе в коридоре, скейт тоже в комнате, друзей на связи нет, денег — аналогично.       Просто пойти во дворе что-ли посидеть?       — Эй, Хэви!       Двором по итогу его прогулка не ограничилась: мама решила отправить его в магазин за тарой стеклянных бутылок с пивом, так как через час, оказывается, в гости нагрянут ещё и Чес с Анной, с которыми если и веселиться во время игры в карты, то только под небольшим градусом и закуской во рту.       Плюс этого похода в магазин заключался в первую очередь в том, что пока папа не слышал, мама разрешила взять ему одну бутылку, а упускать шанс подумать о серьезном под спиртным он однозначно не собирался.

***

      На вкус пиво было ужасным.       Да, всяко лучше, чем в жестяной банке, однако отвратительно горький вкус это совершенно не меняло. Хэви понятия не имел, нахрена вообще пил эту дрянь, но это было равносильно вопросу, почему тогда курит Ди, если ему не нравится запах и вкус сигарет, и…       Опять мысли о нем.       Он сидит в тени деревьев заброшки, стоящей от их дома по соседству и тихо радуется, что окна комнаты брата не выходят на эту территорию. Да, тут балкон родительской спальни, но все равно они сейчас обосновались на первом этаже в ожидании гостей, а соответственно, резона для слежки у них не было. До него в принципе сейчас ни у кого не должно быть дела.       Кроме Ди, разумеется.       Которого, как Хэви сейчас с холодным ужасом внутри и пустым взглядом снаружи понимает, он…       Изнасиловал.       Да, в конечном итоге Ди позволил себе расслабиться и пойти брату навстречу, но как такового желания к сексу у него не было. Хэви его откровенно, блять, склонил, и понимание этой истины кажется ему сейчас до такой степени ужасающей, что ком в горле не сходит даже после отчаянных горьких глотков этой пивной дряни, что заканчивается, к счастью или нет, довольно быстро. Пива было чуть меньше половины бутылки, и Хэви ставит ту в сторону, зарываясь пальцами в волосы и грубо их оттягивая.       Мыслей было слишком много. Очень очень много. Так много, что головная боль его все-таки настигла, заслуженно врезав со всей дури по вискам и отозвавшись нытьем в области пострадавшего от маминой ладони затылка. Сердце билось также быстро как в минуты отчаянной дрочки глухо стонущему брату, а вина накатывала волнами, постепенно с головой погружая юношу в ядовитые воды самоуничижений.       Стыд. Вина. Ужас. Отвращение.       Отвращение к себе и своим низменным желаниям, своим слабостям. Отвращение к своей животной натуре, что повелась на поводу у похоти и, и…       Он уже говорил про то, что рискует сесть молодым за изнасилование собственного, мать их, брата? Сейчас это грозится стать реальностью, и Хэви совершенно не удивится, если по возвращении домой его встретит уже не подзатыльник, а четко поставленный жёсткий удар кулаком прямиком в ебало от взбешённой матери, только что узнавшей об изнасиловании ее старшего сына младшим.       Это звучит так тупо, отчасти забавно и так чертовски сюрреалистично, что на мгновение Хэви истерично фыркает, чувствуя холод растекающегося по внутренностям липкого страха.       В полной мере то, что он натворил, приходит не сразу, а постепенно. Факт есть факт, но окончательное понимание что-то не доходит до его головы. Боже, неужели из-за своей озабоченности он настолько отупел?!       Он… Боже, он же… Ди ведь не хотел… Отталкивал его, материл, и… Да, при сильном желании и действительном нежелании иметь какое-либо дело в сексуальном плане с братом Ди бы легко оттолкнул его от себя и надавал ему пиздюлей, чего он не сделал, и… Блядство, какого хрена он вообще автоматически пытается себя оправдать?!       Он склонил брата к сексу. Насильно. Надавил, склонил, обманул, вынудил, сука, все это правда… Он это сделал. Поступил так ужасно по отношению к своему близкому и родному человеку лишь из-за спонтанно ударившей в голову мысли о том, что такая «помощь», как дрочка, изменит его отношения с Ди в лучшую сторону. Да нихуя подобного! Где это вообще видано, чтобы адекватный гетеросексуальный парень осознанно обратил внимание в сексуальном плане не то что на парня, а на родного брата, блять?!       И, боже… Напоследок, вместо того, чтобы извиниться, Хэви что сделал? Предложил ему в случае чего повторить, только если Ди захочет!       «Да он не то что не захочет повторить, он меня, блять, видеть не захочет! Знать меня не захочет! Он правильно сделает, если сейчас сдаст меня родителям, боже, какой же я идиот, боже бля-я-ать».       Глаза неожиданно начинает пощипывать. В груди зарождается первый полный страха всхлип, и за это Хэви начинает ненавидеть себя ещё больше, ведь это не он тут должен, блять, плакать!       А Ди…       «Господи, что же… Что же я натворил…»

***

      За дверью слышится мамин хохот и глухая ругань прокуренного и высокомерно-резкого голосов. Звон бутылок, Бон Джови и Канзас на фоне, идущие параллельно по телеку новости.       Хэви пустым взглядом сверлит дверь, кусая белые губы и не имея сил войти, несмотря на логичные доводы разума о том, что атмосфера в доме благоприятная, и судя по весёлому маминому голосу — никто из членов семьи не в курсе произошедшего. Предварительно обойдя территорию участка и убедившись, что Ди у себя, судя по свету в комнате, Хэви предположил, что из своей обители брат так и не вышел, а если и покинул ее, то явно не надолго, так и не признавшись родителям о том, что произошло в их отсутствие.       На самом деле вероятность этого признания была крайне мала, ведь Ди не только не дурак, но и обладатель чертовски упрямых гордости и самолюбия, которые бы не позволили сказать кому-либо о том, что его нагнул собственный брат. И пускай справедливость была на стороне Ди, ведь тот не желал этой связи и как мог сопротивлялся — хотя, как верно заметил противный голосок внутри Хэви, от которого его затошнило только больше, Ди мог бы сопротивляться и получше — старший брат все равно предпочел держать это в себе и не дать всплыть этому позору на поверхность.       Хэви даже не знал, что хуже: то, что Ди держит этот кошмар в себе, или если бы обо всем этом узнали родители. Но как бы то ни было, долго торчать на улице рыжий не мог, ведь время близилось к девяти, а он итак простоял на пороге без малого минут двадцать, что попахивало идиотизмом и идущим вкупе мазохизмом.       «Нет» — мысленно буркнул Хэви, обхватывая дрожащей ладонью ледяную дверную ручку, — «Не идиотизм, а инстинкт самосохранения.»       И открыл входную дверь с прерывистым вдохом, жмуря глаза от ударившего по ним света.       — О! Пришел наконец, — довольно крикнула Вики, широко улыбаясь до очаровательных ямочек на красных от похмелья щеках, — Долго ж ты гулял. Заходи давай, чё — ик! — стоишь?       Хэви виновато поджал губы и поспешил отвернуться, когда мама перевела свое внимание на хихикающую рядом тетю Анну, что-то говорящую про верно идущую к алкоголизму подругу. Во главе стола сидели папа и Чес, что-то обсуждающие про программу идущую по телевизору, пока из колонки на столе надрываясь голосил мамин любимый Джейк Роджерс, на плите грелся куриный суп, а на тумбе гордо возвышалась тара с бутылками бухла, куда ранее их изначально поставил Хэви.       Шмыгнув носом, младший Метал обречено посмотрел на лестницу, ведущую на второй этаж, и на секунду допустил трусливую мысль о том, чтобы провести ночь в гостиной или в коридоре цепей. Беда в том, что тогда это вызвало бы уйму ненужных вопросов со стороны родителей, а они принесли бы только больше лишних проблем.       Вдох, выдох, сжатые пальцы в кулак и уверенная походка до злосчастной лестнице, пока сердце истерично билось где-то в горле. С Ди нужно было поговорить, и как бы Хэви не хотел трусливо слинять или сделать вид, будто бы ничего не случилось, делать нечто подобное было нельзя, ведь это сто процентно гарантировало разрушение их с братом отношений. А Хэви, пускай и мечтал хотел перейти эту невидимую, но крайне ощутимую грань, головой понимал, что ему это не светит, и лучше сохранить хоть какие-то отношения, ведь совсем без брата он банально не протянет.       Стоя перед дверью уже в комнату, Хэви в который раз жалеет, что она напрямую связана с Ди, и слегка отсрочить неизбежное у него не выйдет. В самой комнате темно и душно, и затхлый воздух только больше нервирует и без того напряжённого парня. От вида вскрытой на столике боли посылки Хэви невольно вздрагивает и как можно тише ступая спешит к ней, дабы скрыть с глаз долой, ибо воспоминания та навевала слишком яркие.       Коробка убрана, шкаф закрыт, окно открыто, и Хэви замирает, стараясь не обращать внимание на почти болезненно грохочущую мышцу в груди и вслушаться в тишину соседней комнаты. Полностью абстрагироваться от ненужного шума не выходит, ведь забитая взрослыми кухня находится прямо под ними, однако Хэви не оставляет попыток услышать хоть какие-то намеки на присутствие брата в комнате, которого не было в других уголках их огромного дома. Но как бы рыжий не старался, слышно ничего не было…       Ему было страшно зайти в дом. Страшно зайти в комнату. Страшно просто быть здесь. Что уж говорить о том, чтобы постучаться в постоянно закрытую и редко когда ему доступную дверь.       Ди не откроет, Хэви был в этом почти уверен, но надежда, смешавшаяся с холодным страхом, все равно отчаянно трепыхалась где-то в районе живота, толкая Хэви на такой шаг, как лёгкий стук в деревянную дверь. Из комнаты по сей момент ничего не было слышно — даже шороха — и это безмолвие угнетало, заполняя тяжёлую, свинцовую от переживаний, вины, страха, ненависти и стыда голову лишним стрессом. Кулак от двери он не отводит, но и не стучит. Гипнотизирует взглядом золотистую дверную ручку и сглатывает, вспоминая, как пару часов ранее он бесцеремонно распахнул эту же дверь и увидел перед своими глазами самую желанную и самую горячую сцену в своей недолгой жалкой жизни. В те минуты его сердце билось от восторга и предвкушения, от желания и восхищения, а мысли о неизбежном наказании за момент слабости упрямо гнались из головы, наполняя ту розовым туманом любви и похоти, которыми он одарил не ожидавшего подобного Ди.       Тогда все было хорошо — прекрасно — и не было и секунды на размышления о чем-то ужасном. О том, что ждало его, когда эта «вспомогательная дрочка» закончится. О том, как их с братом отношения изменятся, в одно мгновение перевернувшись с ног на голову. О том, что будет потом…       …а потом его ждало «ничего хорошего».       Руку он все же опустил.       Сглотнул ком в горле солёными слезами, как можно крепче сжал дрожащие бледные губы и не дал выйти наружу отчаянному грустному скулежу. Отошёл от двери на один шаг, второй, третий, и глухой поступью прошёлся до кровати, садясь на нее как можно тише и как можно крепче стискивая в руках хрустящую ткань покрывала. Холод подушки целует разгоряченные щеки, отклеившиеся уголки плаката цепляют взгляд, сквозняк из окна скользит по комнате и остужает жар, делая воздух свежее, чище. Приятнее.       Где-то внизу во всю веселятся взрослые, болтая о невзгодах и падениях, успехах и радостях, говоря о жизни, пока на втором этаже переживают личную драму два мальчишки, нагрузившие себя мучительными самобичеваниями по вине одного из них.

***

      Проснулся Хэви почти болезненно неожиданно.       Ненадолго закрыв глаза под успокаивающий свист уличного ветра, Метал и не заметил, как провалился в беспокойную дрёму, в которой то и дело сквозили ругательства Ди, его тихие, робкие стоны, мамин пугающий прищур, прощальные солнечные лучи, выглядывающие из-под раздробленного потолка заброшки и хорошо знакомый черный силуэт, угрожающе зависший над его, Хэви, телом. И только проснувшийся от лёгкой тревоги юноша хотел сделать вздох, как от внезапной тяжести на груди он каркающе закашлялся, инстинктивно дернувшись в попытке скинуть с грудной клетки неприятный груз.       Однако этот груз с таким решением был не солидарен, и уже через секунду руки Хэви крепкой хваткой были задраны над головой, а побледневшее лицо опалило горячее дыхание.       — Ещё раз дернешься — и получишь кулаком в челюсть.       О, это грозное шипение Хэви знал прекрасно. Как и горящие священным гневом глаза, отливающие синевой в неверном лунном свете.       Хэви, что уже было хотел заорать от испуга, послушно застыл на месте и захлопнул рот, жадным взглядом впившись в осунувшееся веснушчатое лицо брата, который пристальным взором пялил на младшего в ответ. Какое-то время они молчали, сверля друг друга взглядами и собираясь с мыслями, пока окончательно проснувшийся Хэви не очухался и задушено не всхлипнул, сжав зубы и по-новому посмотрев на мелко дернувшегося Ди.       — Ди, я…       — Завались!       — П-прости меня, я…       — Я сказал закрой рот!       Обижено поджав губы и сверкнув мокрыми глазами, Хэви как мог вжал голову в плечи и отвернулся, мелко дрожа от пристального внимания к своей персоне со стороны старшего. И все бы ничего, не будь в родных глазах столько презрения и затаенной внутри боли.       — За такое я тебя точно никогда не прощу, — на грани слышимости прохрипел Ди, отпустив руки дернувшегося как от пощёчины брата, — Такое в принципе не должно прощаться.       — Ди…       — И твои оправдания тут ни к черту, — перебил затравленный голос Ди, сжав зубы до глухого скрежета, — Я понятия не имею, что в этой твоей ебнутой голове творится, но то, что ты сделал, это, блять, уголовно наказуемо, Хэви.       Хэви вновь задушенно всхлипнул и откинул голову назад, молча принимая правоту брата.       — Ты хоть знаешь сколько дают за изнасилование, а, Хэви? — рыжий вновь дёрнулся, сжав руки в кулаки до побеления костяшек и впивающихся в кожу ногтей, — Знаешь, каким ударом это будет для родителей?       Каждое слово как соль, нет, как самый настоящий яд на открытую рану.       — Каким ударом это было для меня? — злое шипение в ухо и Хэви до крови прокусывает губу, отчаянно, с мазохистким рвением вслушиваясь в холодный голос и игнорируя теплую бегущую к подбородку дорожку крови, — Я тебе, блядь, всю жизнь это буду припоминать. Чтоб на корке твоего мозга отпечаталось, если он вообще имеется. Чтоб ты, блять, помнил, какую хуйню ты сделал, с этой своей ебаной медвежьей услугой.       Хэви вновь сглотнул, зажмурив слезящиеся глаза и проглотив рвущиеся наружу извинения и виноватые рыдания.       — Радуйся, что мне хотя бы понравилось.       Хэви хочет вцепиться самому себе в горло и удавить себя нахуй, чтобы действительно запомнить, за что он решил себя заду… Что?       — Что?.. — на грани слышимости выдавливает Хэви, испугано дергаясь, стоит Ди с по-прежнему презрительно перекошенным лицом контрастирующе нежно стереть большим пальцем дорожку крови с братского подбородка.       — Я ему про запоминание говорю, а этот еблан «что?», — раздражённо отозвался в ответ блондин, возведя горе очи к потолку и раздражённо зарычав, — Правильно Хэви, правильно. Забудь нахуй о чем я говорил, и что произошло двенадцать часов назад. Мусолить этот пиздец нам ни к чему, как и портить наши и без того хуевые отношения высранным тобою приступом долбоебизма и мудачества.       — Что?..       — Приказываю тебе, говна кусок, все забыть, — продолжил тем временем старший, ловко соскользнув с чужой крепкой груди и ступив босыми ногами на пол, — И вести себя как обычно. Не дай бог предки прочухают чё было, и все, пизда нам обоим, а в особенности твоей тупой башке.       Глупо моргнув и приоткрыв от непонимания рот, от чего на прокусанной губе вновь выступила капля крови, Хэви растерянно повторил:       — Что?..       — Да Господи! — почти в голос рявкнул только отошедший на пару шагов Ди, что спустя мгновение вновь стоял возле кровати и крепко сжимал рыжие волосы на макушке зажмурившегося от боли брата, — Тебе, еблану, опять все повторять надо, да? Запомнить так тяжело с первого раза? Как трахать кого-то без разрешения так мы горазды, а как взять на себя ответственность так нет?!       — Ди, отпусти…       — Отпустить?! — ядовито зашипел блондин и сжал свободной рукой чужие щеки до болезненного писка, — А чё ж ты меня не отпускал, когда я тебя просил, а, Хэви? Чё не отстал от моей задницы, когда я прямо, языком сказал тебе что и сам прекрасно справлюсь и твоя помощь мне нахуй не сдалась, а?!       — Ди…              — Нахуй иди! — рявкнул тот, едва сдержавшись от пощёчины, — Повторяю для тебя ещё раз: делаем вид, словно ничего не было. Ты меня не трогаешь, я тебя не трогаю, хотя ой как хочется тебя отпиздить, а при родителях умело играем роль любящих и дружелюбных братьев, между которыми, ха-ха, не было никакого секса. Понял?       — П-понял… — глухо буркнул Хэви, потирая отпущенные щеки и боясь лишний раз поднять глаза на брата.       Окинув сжавшуюся фигуру младшего, что выглядело несколько комично, учитывая габариты последнего, злобным взглядом, Ди презрительно хмыкнул, сунув руки в карманы свободных штанов и длинно выдохнув, тщетно стараясь себя успокоить и не разнести эту сраную комнату к чертям собачьим в первом часу ночи.       Ди, несмотря на блестящие в свете луны белые волосы и голубые глаза, все равно казался пугающе опасным, отчего вся романтичность и эстетика момента быстро сходила на нет. И как бы мозг Хэви не хотел переключиться с пережитого стресса на нечто приятное, коим был дьявольски красивый Ди перед носом, совесть не позволяла и мысли лишней допустить о брате в каком-то ином, кроме как родственном, контексте.       Новый вздох заставляет Хэви поднять голову и наткнуться на холодный взгляд, где несмотря на усталость и раздражение все ещё мелькали проблески боли и обиды. То, что Ди не стал зажиматься и чуть было не прибил Хэви, даже несмотря на то, как сильно уступал младшему в силе и размерах, довольно быстро успокоило рыжего, ведь это значило, что его сильный духом брат не сломался. Не сломался, не прогнулся и не ушел в себя, а наоборот, пошел ставить зарвавшегося и в край ахуевшего уже-не-мальца на место, напоминая, кто тут старше и кто тут круче. Невольно это пустило мурашки восхищения по коже, отчего Хэви даже пришлось передернуться, чтобы не акцентировать на этом внимание и сбить реакцию тела.       Дёрнув плечами, Ди вновь злобно хмыкнул и напоследок предупреждающе оскалившись угрюмо потопал в свою комнату, больше не удостоив младшего Метала и взглядом перед громким закрытием двери.       Поджав губы Хэви крепко зажмурил глаза, не зная, что и чувствовать в этот момент, ведь в груди все противоречиво металось и буйствовало, начиная страхом и виной, и заканчивая влюбленностью и мнимым облегчением.       Пускай Ди его и не простит никогда, главное, что он приказал все забыть и вести себя как обычно, а это всяко лучше, чем насовсем потерять брата.       Верно?..

***

«Насколько Вы оцениваете наш товар по десятибалльной шкале?»

      От этого вопроса взгляд невольно сам метнулся к приоткрытой дверце шкафа, откуда зловеще выглядывал уголок обратно запечатанной картонной коробки. Хэви от этого даже как-то болезненно улыбается и едва сдерживает всхлип, когда возвращается к монитору и продолжает закрывать всю кипу мешающихся вкладок, среди которых затерялись и некогда открытые интернет магазины секс-шопов и тот самый злосчастный сайт с новыми способами мастурбации. Перед закрытием последнего Метал даже морщится в отвращении и злости, щёлкая мышью особенно агрессивно, а после со стоном откидывается на спинку скрипнувшего стула, возведя горе очи к потолку в откровенно усталой апатии.       Он и Ди не контактировали уже больше недели.       Не контактировали наедине, ведь если бы они вели себя аналогично при родителях, то избежать множества неудобных вопросов у них бы не вышло, что при их и без того расшатанном эмоциональном состоянии стало бы лишним грузом.       При маме с папой Ди улыбался, ухмылялся, отпускал ехидные комментарии и вел себя до того естественно, до того обычно, что непривычно тихому и болезненно выглядящему Хэви казалось, будто бы у них с Ди все в порядке, что ничего не случилось, и ему просто приснились события минувших дней в одном из его нечастых кошмаров. Кошмаров, что в итоге продолжались и после пробуждения, ведь стоило только им покинуть поле зрения родителей, как Ди закрывался, менялся в лице, и напоследок окидывал Хэви таким взглядом, что внутри все сжималось, скукоживалось и скулило в ужасе и отчаянии от вины, стыда, злости на самого себя и всепоглощающей тоски.       В ледяном взоре брата не было ни гнева, ни отвращения, ни равнодушия. В нем было лишь такое тяжёлое и пригвождающее к месту разочарование, что подобные взгляды отца во время косяков Хэви казались цветочками на солнечном лугу. И это было ужасно. Это было отвратительно. Это так сильно било по сердцу и внутренностям в целом, что у Хэви потом до конца дня стоял ком в горле и эта неприятная тяжесть в животе.       Ему хотелось сдохнуть.       От вины, злости, стыда, тоски, разочарования, надежды, любви, ненависти. От всего. Чувств было так много, что даже изрядно эмоциональному и чувственному Хэви было тяжело разобраться в каждом из них и разложить по полочкам, что уж говорить об интерпретации каких-то более сложных и изощрённых примесей. У него болела голова, ныло в груди, кидало в озноб, а затем в жар.       Было неудивительным то, как плохо он выглядел в последние дни, и соответственно было неудивительно обращенное к его персоне внимание родителей: сначала отца, а потом уже и матери.       Говорили они с папой долго. Начал тот разговор издалека, а именно припомнив тот момент с банкой маминого пива, которую ранее спиздил Хэви, и тем самым невольно введя сына в предобморочное состояние, ведь вместе с тем самым маминым подзатыльником за спизженное пойло он вспомнил и то, как стонал от его языка и пальцев брат двадцатью минутами ранее.       Глэм, к счастью, помутнение в глазах младшего ребенка не заметил — что было даже несколько удивительно — и продолжил с рвением многолетнего ЗОЖника затирать рыжему о том, как это плохо, начинать рано пить и пить вообще, будто бы не беря во внимание бухающую где-то в гостиной буквально в этот самый момент супругу.       Хэви тогда важно покивал, согласно помычал, почти сломал пальцы, пока хрустел костяшками, и за мрачными мыслями да воспоминаниями в голове не сразу заметил, как замолчал отец, смотрящий на младшего задумчиво-тревожным взглядом. Заметь Хэви это раньше, он бы сиюминутно улыбнулся и включил свой актерский талант на полную, в тщетных попытках отвлечь внимание папы от своего состояния. Но он этого не заметил, а потому в итоге застрял в отцовском кабинете на ещё один час, где его подвергли допросу относительно самочувствия и эмоционального состояния, припомнив сыну даже отбитый копчик, предполагая, что тогда это был не просто ушиб, а нечто посерьёзнее.       С трудом отмахнувшись от подозрений и убедив (нет) папу в том, что все в порядке, морально изнасилованный Хэви направился к себе.       В тот же вечер он столкнулся на лестнице с Ди.       Тот был без макияжа, с распущенными волосами и в растянутой майке, открывающий вид на веснушчатые ключицы и плечи. Худющий, бледный, несмотря на испепеляющее солнце за окном, высокий и весь такой из себя эстетически хрупкий. Смотрящий тяжёлым, но ничего не выражающим взглядом, с этими плотно сжатыми тонкими губами и ладонями стиснутыми в кулаки.       Такой прекрасный и такой недоступный. Такой вкусный, такой шумный и чувственный. Такой открытый в интимный момент уединения…       Такой чужой.              Такой злой.       Ненавидящий.       Воспоминания, вернувшиеся к Хэви в кабинете, нахлынули на рыжую голову новой волной, окрашивая осунувшееся лицо в яркую краску, за которую перед братом стало стыдно в сто крат. Ему не было стыдно за свой вид побитой собаки, но за смущение и горящий взгляд — ещё как, ведь те будто бы говорили, что никакого урока из ситуации он не вынес, и его по-прежнему пидорасит — во всех смыслах — от желания быть вместе с братом.       Не в плане физическом. Точнее, не только в этом, а во всех.       Ди его реакцию, к счастью, никак не прокомментировал.       Даже не хмыкнул, как обычно делал, а с лицом аля покер фейс прошел мимо брата, извернувшись так, что на столь узкой для них лестничной площадке не задел младшего и кусочком кожи.       Вроде бы, вздохни спокойно и радуйся, что хуй не стоит, а вроде бы… Так погано… Так неприятно. Так обидно.       Но справедливо.       От отвращения к себе хочется скулить побитой псиной и содрать с себя кожу. Казалось бы, домогался и, Господи прости, изнасиловал он, а синдром жертвы, кажется, ударил по нему даже сильнее, чем по брату. По крайней мере, Хэви так казалось и он на это очень надеялся, ведь в противном случае свой грех он не искупит перед старшим никогда.       Горло сжимает спазм и Хэви едва не падает со стула от фантомной удушающей хватки на горле. Перед глазами темнеет, по щекам скользят брызнувшие слезинки. Грудь будто бы снова ощущает на себе тяжесть братского тела, а ухо опаляет жар ядовитого шёпота, желающего ему самые жестокие пытки известные человечеству.       Хэви с этими словами согласен, Хэви крайне солидарен, Хэви хочет удавиться, Хэви хочет… Господи, как же он хочет вернуть время вспять и удержать член в своих штанах. Чёрт возьми, а что было бы, если бы он тогда действительно его достал?       От того как сильно и агрессивно он трясет головой, складывается впечатление, будто бы она вот-вот возьмёт и оторвётся от шеи. Справедливости ради, было бы замечательно, случись оно так, ведь, как показывает практика, головой он не пользуется и ей спокойно можно исчезнуть за ненадобностью. Так часто ему говорил Ди, и Хэви, опять же, был как никогда сильно с ним согласен.       От мыслей о брате ему не лучше, ведь он итак и без того часто посещал его то в кошмарах, то наяву, но это чёртово имя все равно исправно всплывает в голове, несмотря на тщетные попытки своего хозяина его вытравить.       В комнате жарко, душно, плохо, и пускай солнечные лучи в спальню не пускают занавески на окнах, положение это не спасает ни на йоту. Хэви в итоге долго не думает и, выключив компьютер, вытаскивает из стеллажа первое попавшееся под руку полотенце, решив не терпеть дальше собственную вонь да липкость тела и пойти наконец в душ. Дома все равно никого нет — опять — можно там застрять хоть до вечера, и рыжий согласно кивает самому себе, на секунду застывая рядом со шкафом.       Коробка вновь притянула к себе взгляд.       После того рокового события, Хэви себя даже не касался.       И думать забыл о мастурбации и сексе, несмотря на то, как часто его кошмары начинались с поцелуя с Ди и его низких стонах сквозь зубы. И думать забыл об этой чертовой коробке, где лежали приобретенные им приблуды, которые обошлись ему в кругленькую сумму. И думать забыл о том чертовом сайте, пока не начал чистить вкладки…       Коробку он все-таки вскрывает, алея щеками от открывшейся ему картины.       За все это время он так и не рассмотрел, как там его товары и что они из себя представляют в действительности, и, признаться честно, не горел желанием их изучать и сейчас. Всё что он сделал, так это достал из кипы игрушек ранее открытый лубрикант, сглатывая от нахлынувших воспоминаний. Тюбик смазки холодил кожу бедра даже сквозь шорты, пока он убирал коробку обратно в шкаф, и ощутимо терся об ткань всю дорогу до ванной. Скользил во влажной ладони и первое время отказывался выдавливать смазку. Был отложен на бортик ванной, когда достаточное количество лубриканта было выдавлено. Притягивал взгляд даже тогда, когда Хэви устало разглегся, скользя горячей ладонью по собственному торсу вниз.       Тишину ванной прервал первый робкий стон.

***

      Настроение наконец стало хотя бы на грамм лучше.       Да, то, что объектом его фантазий опять стал старший брат сильно удручало, но было неудивительно, и оттого достаточно быстро принято и забыто расслабившимся рыжим.       Отмокал он долго: без малого час. А ведь раньше его в душ можно было только под палкой загнать. Кто бы мог подумать, что сейчас он сам будет туда лезть и намыливаться аки блондинистая часть семейства. Впрочем, хуже от этого Хэви не было, ведь запах пота наконец ушел, тело было расслабленным, изнеженным горячей водой, и наконец чувствовало прохладу гуляющего по дому сквозняка.       Дома было тихо.       Так тихо, что в собственном одиночестве не было и сомнения. И доли сомнения, ведь родители ушли по своим нескончаемым делам ещё утром, а Ди, дождавшись их отъезда, прошмыгнул следом.       Хэви был уверен, что он дома один.       До внезапного столкновения с, казалось бы, ушедшим старшим братом на стыке их комнат.       Младший Метал аж споткнулся на пороге и едва не пропахал носом пол, благо успел ухватиться за край комода и удержать равновесие. Жалкое полотенце, которым рыжий себя обмотал, от этого едва не скользнуло на пол вместо него, отчего он поспешил вцепиться в махровую ткань, стремительно краснея от смущения, неловкости и напряжения, градус которых Ди только повышал своим пристальным взглядом.       Красноречивое молчание угнетало.       Хэви бы очень, очень хотел просто уйти отсюда. Сделать вид, будто бы все в порядке и, освободив брату дорогу, пройти вглубь своей комнаты, ожидая, пока тот ее покинет, чтобы наконец одеться.       Но Ди упрямо стоял. Не сдвинулся с места даже тогда, когда Хэви медленно освободил проход, продолжая держать полотенце и ёрзать от неловкости. Стоял и смотрел странным взглядом, метаясь им по красному влажному лицу, переходя к вспотевшей шее, оттуда — к тяжело вздымающейся груди, а затем и к грёбанной прикрывающей пах тряпке. Такое пристальное внимание прельщало, и оттого грозило вылиться в настоящую проблему для рыжего, отчего тот поспешил сделать очередной шаг в сторону, стараясь не смотреть на брата, который после нового движения младшего прерывисто выдохнул.       — Сука…       Спросить, кто «сука», что «сука» и почему «сука» Хэви не успел.       Успел лишь испуганно вскрикнуть и болезненно застонать от удара грудью и тазом об все тот же злосчастный комод, который всего минуту ранее выступал для него в качестве поддержки. Впрочем, кажется, сейчас он тоже будет выступать именно ею…       — Ты че-       — Как же ты заебал…       Хэви даже не понимает, что он сделал, и не понимает ещё больше, когда цепкие пальцы старшего впиваются ему в бедра, чуть притягивая назад к себе, пока другая ладонь требовательно давила на лопатки, унизительно нагибая над тумбой.       — Что ты-?!       — Да завались ты уже!       Сердце испуганно трепещет, не понимая, что происходит, пока перед глазами все плыло, а лёгкие отказывались нормально функционировать. От того, как резко проезжаются по ляжкам ногти старшего Хэви вновь болезненно мычит, внутренне содрогаясь от мысли, что там точно останутся царапины, которые Хэви ещё долго будет изучать и гладить, наслаждаясь своеобразной отметиной…       Вот только… Зачем Ди эту самую отметину оставил?       Кожу вновь царапают, и на этот раз на животе, в опасной близости к линии полотенца. Которое, однако, быстро сдергивают и отправляют на пол, тут же принимаясь царапать приоткрывшиеся участки кожи и там, где их прикрывала махровая тряпка. И от того как требовательно, нагло, жарко и безжалостно его кожу гладили, сжимали, царапали и откровенно лапали, Хэви испускает первый стыдливый стон, тут же закрывая рот ладонью и закатывая глаза от опалившего шею дыхания.       — Мелкий потаскун.       Хэви хочет сказать, что он давно уже не мелкий и никакой не потаскун, но вновь не может выдавить из себя и слова, когда ягодицы жёстко сминают и вновь вырывают из его горла пошлый звук.       — Озабоченный пидорас.              Черные ногти впиваются в тазовые косточки и щипают кожу над ними, усиливая давление после раздавшегося всхлипа. Неловкий толчок, покачивание бедрами, и с стремительно вставшего члена уже тянется ниточка предэякулята, от одного взгляда на которую Хэви вновь мучительно вспыхивает, давя в себе стоны стыда и наслаждения, даже если мозг до сих пор панически не понимал, что происходит.       — Извращенец инцестник.       Метал хочет взвыть, что это не так, что он пытается, что Ди стоит заткнуться, и в моменте задыхается, стоит большим ладоням раздвинуть напряжённые ягодицы. По промежности бьёт холод, чужие тонкие губы прижимаются к лопатке, от постоянных поглаживаний боков и таза твердеют соски. Хэви позорно хнычет и дёргается, когда по испуганно сжимающемуся анусу мимолётно мажут кончики пальцев.       То, какой сфинктер влажный и растянутый, сказало им обоим многое.       — Хах… А я думал, мне показалось, что ты опять там стонешь.       Хэви сейчас сдохнет от стыда.       Прямо тут, на месте, пока его, совершено голого, разморенного, блядски растянутого прижимает к деревянному комоду старший брат. Пока этот самый старший брат тискает и нежит его тело, горячо дышит в шею, ядовито шипит ему в ухо и гладит ягодицы, то и дело раскрывая их для себя и пристально рассматривая расселину. Этот взгляд был таким ощутимым и почти физически осязаемым, что Хэви снова дёргается, на этот раз в слабой попытке вырваться из непривычно крепких объятий, которые с каждым порывом младшего только усиливаются, до момента, пока в рыжем не взыгрывают злость и азарт.       Он почти смог. Избежал подсечки, дёрнул плечами, отогнав наконец от своей чувствительной шеи чужую голову, и почти оттолкнул брата от себя.       Почти. Почти.       Проникновение в задницу стало внезапным.       Два пальца. Сразу. Махом. Прямо внутрь.       Хэви от такой наглости и шока аж задохнулся, не в состоянии выдохнуть и прийти в себя. Где-то за спиной всхлипывает и Ди, а через секунду младшего вновь прижимают к тумбе, наклонив даже сильнее, чем в первый раз, вынуждая выставить напоказ задницу.       Пальцы у Ди длинные, умелые, не то что топорные, короткие пальцы Хэви, и пускай последний тоже умеет неплохо орудовать своими, Ди показывает, кто тут из них старше, опытнее, способнее.       — Какая же ты…       Пальцы лезут глубже, другая горячая узкая ладонь ложится на грудь, чувствуя, как бешено колотится чужое сердце.       —…шлюха.       Хэви отчаянно мотает головой и беззвучно стонет, захлебываясь слюной.       Пальцы исследуют территорию внутри, гладят, изучают, тыкают, ищут.       Находят и мажут, гладят, бьют, вырывая из Хэви низкие, едва слышные стоны, кружат голову, перекрывают кислород, заставляют сердце скакать галопом и кипеть кровь в венах.       Это слишком. Всего этого слишком много.       Ди вновь роняет голову на его плечо и прижимается горячим лбом к потному стыку между плечом и шеей, одаривая кожу влажными поцелуями. Пальцы гладят уплотнение внутри с нарастающим энтузиазмом, дрожа от жара и узости кишки.       Это так хорошо…       Настолько хорошо, что голова отключается. Что ее заполняет розовый туман влюбленности и похоти, похоти и влюбленности. Что младший Метал надрывно дышит, сжимает чужую руку на своей груди до отпечатков полумесяцев на ней.       Он готов ему отдаться хоть прям здесь. У этой чертовой тумбы. После спонтанной дрочки в душе. После недельного игнора. После приказа Ди «все забыть».       Забыть, блять!       — Так сильно нравится трахать себя пальцами, что ты не сдержался, и опять повторил этот опыт?       Ди ничего не стоит трахнуть его сейчас. Войти по самое основание, жёстко, грубо, без страха и опасений, что порвет. Оттрахать по самое не хочу, до стонов, криков, всхлипов. Пока не сорвётся голос. И это зная, что Хэви хочет, Хэви не против, Хэви только «за».       Потому что не хотел взять и «забыть».       — З-завали-и-сь…       Он шипит, кусает губу, подмахивает бедрами и смотрит на блондина из-за плеча томным взглядом последней бляди. Видит затопленные румянцем веснушчатые щеки, видит покрытые пеленой небесные глаза. Видит приоткрытые губы, слышит тяжелое дыхание, чувствует жар чужого тела и распирающий внутренности восторг.       Он сейчас кончит.       — Ди…       Он сейчас кончит.       — Пожалуйста…       Он сейчас…       Губа вновь взрывается болью, когда ее грубо прокусываюют и засасывают в рот. Обволакивают жаром, нежат, лижут. Переходят на язык, играются, хлюпают слюной. Оттуда переключаются на зубы, вылизывая клыки. И по кругу. Снова и снова. Вновь и вновь. Голове не дают отстраниться, не дают вдохнуть воздух, дергают за волосы и сжимают рыжие вихри. Другая рука все быстрее двигает пальцами, почти до боли тараня раскалённую простату.       Его хватает только на усталый низкий стон.       Бедра дёргаются, член выплескивают белесое семя, а Ди все нежнее и нежнее, все ласковее и бережнее гладит его обмякающее дрожащее тело.       И все это до момента сталкивания взглядов.       Из разморенного, довольного и возбужденного он быстро становится испуганным и растерянным. Хэви резко отталкивают от себя, от чего тот мгновенно выныряет из блаженной неги, просыпаясь и болезненно охая от очередного неприятного столкновения с комодом. Живот поджимается от соприкосновения с липкой спермой, выплеснувшейся на дверцу ящика, и рыжий тихо шипит, осторожно оборачиваясь назад.       — Блять…       Ди мотает головой. Трясущейся рукой приглаживает волосы, поправляет красный пиджак, одергивает майку и стыдливо тянет ее вниз, чтобы прикрыть топорщащуюся ширинку. Злобно щурится, кусает губы, напоследок что-то неловко и раздраженно шипит про «шлюховатого брата» и пулей вылетает из комнаты, чудом не забыв лежащую на пороге комнаты сумку.       Быстро, стыдливо, испуганно.       Хэви бы обидеться на кинутое в лицо оскорбление, разозлиться на произошедшее, взять себя в руки и постараться, блять, прийти в себя, но все что он может, так это медленно осесть на пол, уже без лишней брезгливости и отвращения уткнувшись щекой в дверцу комода с подтеками собственного семени, и блаженно улыбнуться, устало прикрывая глаза и продолжая вздрагивать голым телом, медленно остывающим под лёгким сквозняком летнего ветра.       Ему было на удивление хорошо.