Возляг же.

«Приказано любить, но

любить это отвратительно.»

      Сичэнь в очередной раз думает, что любовь лишь на словах безумно прекрасна, на деле же ты больше страдаешь, нежели празднуешь эту попойку боли и скорби над своим сознанием и телом.       Они как-то привыкают, как-то запоминают, как нужно двигаться, как правильно думать и прикасаться, чтобы братья замирали с шумным придыханием и позволяли передышку. Хуань тогда так радовался, что сам поддавался, заводя эту игру, нарушая собственный порядок.       Тогда его целовали. Нежно, мягко, судорожно. Гладили плечи, грудь, кусали изгиб шеи и где-то у ключиц, стягивая волосы в тугой узел и заставляя запрокидывать голову в тягости мыслей.       — С днем рождения, Брат Сичэнь… — шепчет Яо где-то совсем близко и только тогда юный Лань вздрагивает, понимая, где они находятся.       Учебный павильон, старый класс для маленьких адептов, здесь не подобает шуметь, здесь не подобает хулиганить, здесь нужно учить правила Гу Су. А еще каллиграфию и исчисление, а потом можно чтение и названия некоторых приемов с демонстрацией. Яо вновь прикасается непозволительно ниже от поясе штанов, и Хуань молится, боясь издать слишком откровенный звук.       — Брат Яо, Брат Минцзюе… Меня… ждут дядя и Ванцзи… Уже начали приезжать гости и тогда… тогда мне подобает их встречать, — под действиями того мальчишки руки дрожат и комкают поля одежды: он так старается, что отстранить будет кощунством, разгорается желание… Прерваться с каждой секундой все сложнее и, о Боже, как же радуется именинник, когда слышит голос разыскивающего его дядюшки.       — Старый… Ой, прости, — улыбается Яо, но приподнимается, смотрит в разомлевшее лицо любимого, на растрепанные волосы, задранное ханьфу… Если Цижэнь зайдет — приступ сердечных болей доведет бедного учителя, — Минцзюе, приведи его в порядок, а я отвлеку учителя. Продолжим после праздника, — цмокнув в висок.       И уходит… Быстро, шумно и улыбчиво — Сичэнь для себя отмечает, что брата не расстроил, но что продолжить придется, как бы ему самому не хотелось. Противно от этого, мерзко почти что до слез, только выбора не остается: их чувства должны иметь другой отклик, нежели с кровными братьями, еще такими юными… Лань думает, что если однажды Ванцзи найдет родных людей и создаст ту же дружбу, что и он сам — Хуань ему запретит. Запрет где-нибудь, очернит имя и заставит убить тех негодяев, но не позволит испытывать то, что испытывает сам. Этого никому не пожелаешь.       — Мы тебе противны? — глухо раздается в комнате, от чего Сичэнь вздрагивает и всем корпусом поворачивается к говорящему, боясь упустить нужные в такой ситуации эмоции.       — О чем ты, брат Минцзюе? — как же он мечтал о том, что спросил мужчина. Противны… это глупо, но слишком мягко. Они ему омерзительны, но лишь тогда, когда снимают одежды, когда не слышат просьб остановиться, когда нарушают покой каждой мышцы и вызывают слезы. Тогда парню казалось, что он становился ничтожеством и простой борделевской шлюхой.       — Мы делим ложе втроем так давно, но ты никогда не проявлял желания в ответ. Если ты попросишь — я… не посмею тебя касаться, но могу находиться рядом, чтобы контролировать Яо. Если попросишь — объясню ему о вреде таких отношений, и он так же перестанет. Любое твое решение не повлияет на наше общение и наши чувства.       Это так дурманит, так манит! Хуань слушает с придыханием, тянется к каждому слову, каждой мысли, но в ответ роняет лишь тихое, слишком тихое для этого мира:

— Прошу. Прошу тебя об этом…

*****

«Жизнь с кем-то, кого ты любишь,

может быть более одинокой, чем

жизнь в полном одиночестве, если тот,

кого ты любишь, не любит тебя.»

      Праздник был так прекрасен… Лань Сичэнь так обнаженно-счастливо смеялся, не скрывая и капли эмоций, Ванцзи тоже радовался, пусть и тихо, но он наливал брату вино и что-то рассказывал, наслаждаясь этим волшебным вечером… А потом пришел Мэн Яо. Пришел, взял названного брата за тонкие пальчики и потянул прочь из зала. Это было так медленно и дурманяще, что не последовать было сложно, потому он шел туда, куда его тянули, даже не задумываясь о том, что помнил эту дорогу, что помнил свою собственную комнату…       Яо, наученный опытом, наливает в три чаши вино. И одну из них передает Сичэнь, что с трудом контролировал руки, подрагивающие от близости обоих братьев.       Потом его роняют на простыни, осыпают поцелуями, но взгляд так отчаянно цепляется за мужчину, сидевшего на краю этой же кровати… Минцзюе спокойно пил вино, закинув ногу на ногу и любуясь этой картиной: он обещал не прикасаться, не вмешиваться, потому лишь смотрит и даже тогда, когда Хуань от очередного толчка, выгибаясь на простыни и глотая слишком громкий стон боли, тянется к нему, — не тянется в ответ.       Лишь наблюдать, лишь пожирать взглядом и наслаждаться тем, как от стыда у обоих его братьев горят уши, как Яо глотает рыки, а Сичэнь — слезы, как у второго ниточка слюны, смешанной с кровью, затяжно бежит по губам, пачкая материю и своего обладателя.

Волшебно. Неподражаемо.

Так хочется вновь раздеть его и глубже поставить вопрос эстетики.

      Он наклоняется лишь потом, когда Яо успокаивается и «отлипает» от своей жертвы, когда уходит в сторону купальни, когда… Когда Сичэнь так сжимается, сворачиваясь клубком около Минцзюе, плачет и хватается за зеленые одежды, вышитые золотом. Бедный… Тогда глава клана Не подтягивает его выше, гладит по лицу и целует… Тогда Лань засыпает без кошмаров, так и оставаясь в слишком важных объятьях.