Возляг же.

«Избыток любви — это яд,

особенно если эта любовь

безответная.»

      И они втроем хлебали этот яд, точно чай или безвкусную еду Ланевскую. Пили и давились.       Руки дрожат от каждой мысли: они так давно делят ложе, что и шага вкось не сделаешь, если жить хочешь. Мэн Яо услужлив и нежен, но каждая ночь так и остаётся медленной пыткой, ярой агонией и саднящей болью то ли от меток, что оставлял насильник на теле жертвы, то ли от его движений и толчков в так и не привыкшем нутре. Сичэнь часто старался избежать контакта, порой жаловался на плохое самочувствие или просто предлагал посидеть вместе, поговорить…       А потом умер отец… И Не Минцзюе тоже встретил погибель, а потом кто-то еще и сил не осталось совсем: Хуань закрылся в своих мыслях, переставая ощущать что-либо. Кажется, Яо приходил несколько раз, плакал и раздевал его, ломал и снова помогал одеться, если не засыпал, пару раз так было и на совете в Башне Кои, но мысли на том не циклились, разве что тело начинало голодать по эмоциям и каким-то действиям, требовало от мозга реакций на боль, но тому было плевать. Он как-то отвернулся от своего хозяина, отдавая на милость мучителя.       У него хороший мучитель на самом-то деле. И не важно совсем, что руки дрожат от переглядок, что тело бьет озноб от прикосновений и разум отключается от толчков на каждом проникновении. Без Минцзюе Яо терял контроль и ломал свою игрушку, точно так и должно было быть. На самом же деле любил безбожно, хотя и не осознавал.       Нефрит даже пару раз думал уйти в медитации, но его выдергивали из того мира спокойствия какими-то делами, вопросами. Его выдергивали по важности, но на самом деле просто отдавали обратно на растерзание Гуаньяо. Тому было отчего-то плевать, и они эту боль глушили друг в друге, тогда выяснилась непереносимость Ланем алкоголя, вспомнились его же именины и тот заплывший жаждой взгляд… Те глаза видел лишь один его мучитель, ведь по итогу в глазах-то ничего и не было, кроме пелены слез. Диких, спутанных в тугой узел, но все еще таких же соленых и горьких.       Порой, чтобы успокоиться от очередного приступа дрожи, Хуань вспоминал объятья Минцзюе. Тогда накрывала паника и едва ли не истерика, но… слез-то не осталось. И он отчаянно надеялся, что со слезами уйдет и боль, и пустота, но ничерта не получалось и он просто мирился с этим.       И людей рядом много, а поддержки найти не выйдет. Что ему вообще можно сделать? Ну, расскажет он дяде о надругательстве над собственным телом, тот сощурит глаза и дарует наказание в десяток ударов дисциплинарным кнутом за каждую ночь в чужих руках, потом жену со старейшинами найдут ему и замолчат навсегда, чтобы об этом позоре не узнал никто. А если брату сказать? Он ведь поймет, он должен… Ничего он не должен на самом деле, может, за руку возьмет, по плечу похлопает в знак поддержки, но, как и дядя, даже словом не обмолвится. Да и смысла в том никакого нет…       И тогда почему-то жизнь надламывается. Он — Глава Ордена, но его пользуют, как последнюю шлюху, раскладывая тогда, когда хотят. Его слова и мольбы давно перестали нести смысл, оттого почему-то становилось больнее, но деваться ведь некуда? Он должен? Он все еще ненавидит себя за смерть старшего брата Не и пару раз говорит себе, что близость с Яо — наказание свыше. Видимо, так и было, потому что отказаться не выходило, и всем было плевать. Хотя никто и не знал толком ничего. Не положено, видите ли.       Тогда, на этом чертовом разломе души и жизни, меридианы дали сбой. Тогда и Ци начала путаться, тогда Хуаню пришлось смириться с мигренями, головокружением. Его заставляли есть, да и то не всегда, чаще всего даже одна ложка съеденного риса через пару секунд стремительно покидала тело тем же путем, коим в него и попала. И так всегда, так раз за разом. Да, иногда он ел и сам, спал больше положенного, даже когда ругался Цижэнь, но он за старшего племянника тоже переживал, и когда на одном из ужинов в присутствии адептов своего клана Сичэнь закашлялся, еще надеялся, что тот подавился едой, о чем-то задумавшись, как часто бывало в детстве, но рукава светлых одежд были безбожно испачканы кровью, обагрившей и бледные от головокружения губы.       Глава Лань в тот вечер сам даже из-за стола встать не смог, благо брат оказался рядом и помог кое-как дойти до спальни, позвал лекаря, но и тот ничего толком не сказал, разве что приказал контролировать Хуаня и помочь с соблюдением постельного режима. Помочь… Для этой роли пригласили Яо, как надежду, как друга и названного брата, но потом Сичэню стало совсем худо: еда не усваивалась и даже толком не попадала в рот (тошнота и рвота появлялись раньше, чем ложка в поле зрения), силы покидали тело, Ци не регулировалась даже под музыку гуциня, а меридианы, как сказал лекарь, начали распадаться… саморазрушаться, если вам так будет угодно.

Сичэнь жить не хотел уже давно.

Почему-то только обидно от этого было.

«Вы здесь не для того, чтобы вас поняли другие. Вы здесь, чтобы понять себя.»

      А понять себя в этом мире кажется вообще невозможным, потому что ты хватаешься за других, ты даруешь свою жизнь в их грязные от чужих людей руки и надеешься, что они найдут проточную воду, дабы эту мерзость смыть, но на самом-то деле каждый является несмываемой мерзостью.       Лекари руками разводят, боятся даже начинать лечение главы, но готовят какие-то настойки, отвары, запечатывают благовония в тканевые мешочки и раскладывают у постели, чтобы хотя бы снять приступы удушья, пару раз возникшие из-за кровотечения из носа или рта. И ведь взаправду сделать ничего нельзя, только надеяться на лучшее.       Цижэнь рвался разнести весть и найти лекарей в других кланах, а старейшины были против, мол, это поставит Гу Су под удар, сделает беззащитными на фоне других кланов, это… Это важнее жизни одного человека, тем более есть Ванцзи, что был не слабее брата в силе и навыках. Разве что молчал часто, но то и лучше, не придется затыкать.       Когда приходит время брать новых адептов из других орденов на обучение, Хуань все же находит в себе силы подняться, даже принимается за работу под тщательным присмотром пары доверенных человек и семьи. Теперь его покои стали едва ли не проходным двором: если глава в комнате — здесь всегда будет кто-то находиться. Чаще всего это были Сычжуй и Цзинъи, с ними даже как-то легче становилось. Мальчишки получали возможность чуть отвлекаться от обучения, но зато ценили каждую минуту с Сичэнем, стараясь запоминать все наставления, коих было не мало, даже в простых беседах, которыми ребята с удовольствием делились с мужчиной.       В какой-то момент все поверили, что все на самом деле хорошо. Что Хуаню стало лучше и можно уже не беспокоиться, но это ровно до одного дня…

*****

      Стояла отчего-то мерзкая погода: влажный тяжелый туман, прохладный ветер, неприятно оседающий в болезненно сжимающихся легких. И тогда снова появился кашель с головокружением. Тогда Лань Сичэнь искренне порадовался, что у его домика так много деревьев, что уже стемнело, что его не видно в этом припадке кашля кровью.       И он был бы рад умереть прямо здесь, прямо на этой мягкой и прохладной земле, прижимаясь спиной к широкому стволу, но слышит совсем близко знакомый голос…       — Глава Лань! Да где Вас, мертвец подери, черти носят?! А ну отзовись, негодяй!       В голове приятная ассоциация и робкий смех касается перепачканных кровью губ. Что было дальше? А-Хуань не вспомнит даже под угрозой смерти.