Возляг же.

«Среди беспорядка найдите

простоту; среди раздора найдите

гармонию; в трудности найдите

возможность…»

      Лань Сичэнь глаза на этой постели закрывает раз за разом, смотрит на человека, спящего рядом, и жмется сам поближе. Хочется тепла любого, наверное, если хорошо попросить, то Цзян Чэн обнимет, как обнимал Минцзюе… Наверное, пора забыть того человека и методичность поглаживаний по спутанным темным волосам: этого уже не будет, он уже мертв. Они все уже мертвы, просто Хуань никак не покинет землю, на веки уйдя под нее.       — Что с тобой? — слышится так близко, поцелуй на лбу ощущается так горячо… Это отчего-то больно, нервно, но Хуань молчит, прижимаясь, как хотел минутой ранее, опускает голову на чужую, вздымающуюся от дыхания грудь, что-то вторит себе в голове и вновь смыкает веки.       Он хочет любить, правда хочет. Только вот самое обидное в этом то, что они уже любили друг друга, но были слишком молоды, они ещё не умели любить. И никогда не научатся — колесо жизни так мягко ехало со скалы, что повозка разломалось, наехав на своих господ, раздробив кости, точно то был лишь хрусталь.

С этого начался их круговорот.

      Катится медленно, кости похрустывают, боль остается, но ее нужно забыть. Каждая почти что ночь любовью коронуется, ему нельзя не любить, нельзя оторваться от губ напротив, нельзя запретить прикосновения к телу, нельзя дышать слишком ровно.       Когда-то Сичэнь думал, что правила Гу Су несправедливы, теперь радовался тайно, что держать себя в руках умеет идеально. И настоящую улыбку уже давно не отличить от поддельной, а настоящую боль не смешать с выдуманной. Ваньинь все еще по ночам ставит чашу у кровати, запасается платочками и еще одной мисочкой с водой, дабы ткань по необходимости смачивать или выполаскивать, но это помимо увесистого графина и стакана. Старший все еще по ночам задыхается в кровавом кашле, но это лучше, чем бояться мысли, что утром он не проснется.       Это определенно лучше для всех… И эта пугающая тень, бродящая по Облачным Глубинам, кажется правильной, точно ничего и нет, не было и не будет. На самом же деле все и вправду осталось неизменно, просто у единственной некогда радости этого мира правил отобрали эту самую улыбку, душу с корнем, точно лотос из пруда, вырвали и хорошенько ботинками по пристани размазали. Этим помышлял, казалось, сейчас каждый.       Хуань плачет иногда… Но обычно это ближе к вечеру, когда Цзян Чэн уходит в гостевую комнату, чтобы разобрать неотложные дела, когда все Лани уже ложатся спать. Тогда тихих всхлипов в подушку под действием заглушающих талисманов и вовсе не слышно. Но ему нужно оставить эту слабость, чтобы чуть позже, когда придет Ваньинь, не плакать от его поцелуев, поддаваться на ласки и по итогу возлечь, разделив на двоих сбитое дыхание, приглушенные терзанием губ постанывания и весь этот хаос сплетения тел. Сичэнь желал этой близости, сам порой просил, но тело и разум никогда, видимо, уже не возжелают работать едино: сломанной игрушке не положено наслаждаться любовью.       Вэнь Цин осмотры проводила на каждое второе утро. Всегда выгоняла А-Чэна и никогда не слушала просьбы остаться… Ему незачем слушать исповеди умирающего. Особенно, если умирающий просил лишь продлить срок на пару недель, хотя бы на пару дней, лишь бы успеть задохнуться, утонуть в том, кого сердце предпочло и привязало к себе на века. И в одно утро все изменилось.       — Сколько? — произносит Ваньинь, даже не отрывая взгляда от бумаг. Смирился, чертов предатель, пожелал отказаться от любви, лишь бы душе легче стало. — Я знаю, что он просит тебя говорить цифры, лишь бы я был спокоен. Сколько он попросил на этот раз? Неделю?       — По меркам ему… осталась неделя, верно. Даже меньше, наверное… Только, Глава Цзян, вспомните, о чем я Вас просила: подарить ему смысл не желать смерти, повод жить. Не знаю как, но вы справились. Очень медленно, но меридианы восстанавливаются, даже Ци в его теле начала протекать более четко, ее даже можно ощутить прикосновением к запястью — отзывается на подпитку, восстанавливая тело носителя. Если сейчас начать медленные, щадящие тренировки, то совсем скоро Глава Лань придет в норму полностью! Только вот… В таком состоянии эта Ци неустойчива, вам стоит быть аккуратнее и контролировать даже небольшие ее всплески, увы, для ослабленных путей это понесет лишь одно последствие — смерть.       Он слушает внимательно. Слушает с расстановкой и лишь после, когда девушка замолкает, осознает, что все это время сидел, задержав дыхание.       У них есть шанс, надежда и… Это уже вовсе не наваждение, она ведь не могла врать о таком, не посмела бы!

Колесо крутится и сторонкой обходит перебитые кости.

Медленно скользит и стирает всю боль…

      Они занимаются каждый день. Нет, вовсе не любовными ласками, о коих вы подумали, лишь заклинательством. Проходят с самых азов, контролируя потоки, силы, важность. Каждый элемент должен быть идеален, каждая накопленная крупица должна соответствовать усилиям. Нельзя чуть больше, недопустимо меньше. Каждый день увеличивать порцию, наблюдая долго и отчаянно пугливо.       Лань Сичэнь тоже боится, потому при возможности просит укрыть. Не одеялом, нет, только объятьями, ласками, нежностью. Он настолько скован в этих просьбах, что Ваньиню пришлось через себя переступить, каждый раз самолично втягивая в эту желанную ловушку.       — Хуань… — зовет тихо, отвлекая из мира мыслей, за подбородочек придерживает, желая встретиться взглядом. — Мне нужно уехать в Юньмэн на пару дней. Соседние кланы решили, что если там нет меня, то можно устроить восстание, поэтому я должен вернуть покой. Быстро вернусь, ты даже не успеешь нарисовать идеальный лотос, спорим?       Нежный поцелуй в лоб, податливые ласки и их принятие. Сичэнь так болезненно отучался от страха чужой близости, что теперь научился ее ценить, всегда с жаждой отвечая даже на секундные поцелуи. Конечно, его оставят. Там, где началась война, слишком опасно для заклинателя без духовных сил, верно? А ему так хочется просто быть рядом… Не как заклинателю, как… кем он стал для Главы Ордена Цзян?       Этот вопрос страшил больше всего, но не позволял отстраниться и на пару сантиметров, утопая в столь родных глазах.       Пара дней? Как бы не так. Шел уже пятый, но ни вестей, ни его самого так в Глубинах и не появилось. Цзэу-Цзюню снова становилось хуже от волнения, потому было решено отправить его в Пристань Лотоса, конечно, в сопровождении младшего брата и его супруга. Как не крути, но они были лучшей и единственной надежной сейчас защитой.       Пристань горела Синим пламенем…       Дома съедались медленно, точно истлевали от этой жажды жить, но смерть сильнее, им не давно противостоять. И мужчине на конце улочки тоже не дано… Цзян Чэн приближается медленно, но подходит до неприличия близко, подрагивающей ладонью скользит по бледному лицу Первого Нефрита и только теперь звучит их общий приговор, их смерть, расписанная кровью:       — Они сожгли все… Сичэнь, прошу… Что мне делать.? Я позволил уничтожить наследие родителей, предков… Это все моя вина.!       Еще что-то кричит, но стеклянный взгляд теряет из виду фигуру в белом. Так мало времени… Изможденное тело не успевает подобраться ближе, когда вокруг Главы Лань светится небольшой купол. Он там один… Он не сможет ведь ничего исправить!       — Брат, ты не восстановился достаточно! Это заклинание ненасытно! В тебе слишком мало Ци! — ругается Ванцзи, стараясь разрушить этот купол, но все кажется таким туманным, неправильным.       — Верни мой дом… — не думая, произносит воин в фиолетовых одеждах и этого более чем достаточно.       Техники Ланей слишком губительны к своим носителям, но так великолепны. Вот и сейчас… Под тихо зачитываемое заклинание Синее пламя скользит к небу, скользит и не просто отступает, оно восстанавливает каждый фэнь изувеченных зданий, поднимается и освобождает живых, настоящих людей из своего плена. Так страшно и завораживающе одновременно, что Ваньинь теряется, только вот едва ли не плач Ванзци с попытками убедить брата остановиться становится точкой конца отрезка. Им уже не вернуться…       Цзян кидается к ним, стучит кулаками по куполу и требует, приказывает остановиться, прекратить. Кричит, что пусть хоть мир в этом пламене сгинет, но жить без любимого ему уже не получится. И понимает, что слишком поздно, когда огонь стихает, когда по губам Хуаня бежит дорожка крови, когда купол распадается и истощенное тело падает… Его ловят, тянут ближе, целуют, плачут…       — Кажется, перестарался… — мягкая улыбка сквозь боль от кровоточащего изнутри тела, от осознания, что это последняя секунда… — Спасибо и… прости…       Веки смыкаются навсегда. Тело слабеет и окончательно расслабляется в руках А-Чэна… Больше не дышит, больше Ци не течет, золотое ядро угасло, как жизнь в нем. Больше ничего не осталось. Он и вправду сумел потерять едва обретенную любовь? Сумел проиграть эту битву, едва начав?!       — Нет, ну же, ты не можешь… Не-е-ет… НЕ-Е-Е-Е-Е-Т!!!