Возляг же.

«Забавна наша природа,

невозможно ее изменить:

всей душой мы любим того,

кто эту душу может разбить.»

      Эта жизнь непроизвольно прекрасна. Изыскана в своей манере причинять боль, ломать душу, срывать маски. Кажется, больше никто так безупречно не умел вгонять в отчаяние, чтобы задыхаться, чтобы рваться спастись, но всегда проигрывать этому дегтю.       Сичэнь в своей игре уже сдался, позволил крови заливать собственные руки, запирая дверь в свой домик на окраине, запирая мысли от всех. Это не хорошо: кровоточили уже пять Цицяо и, значит, совсем скоро… Вэнь Цин обещала скрыть симптомы, обезопасить от вопросов, но с каждым днем ее лекарство будто переставало действовать, заставляя беспокоиться сейчас и о «завтра», которого, наверное, к счастью, могло и не быть.       Боли в теле уже были привычны, их удавалось игнорировать, если на людях, но в одиночестве это разрывающее на куски чувство убивало, сдирало кожу прямо так, без дурмана и сон-травы.       — Ванцзи, мой милый братец, ты должен понимать, что совсем скоро… Вся ответственность за наш Клан ляжет на твои плечи. Я рад, что эту ношу тебе не придется делить одному, уверен, молодой господин Вэй не оставит тебя в этом деле, и вместе вы справитесь, как справлялись всегда, — улыбчиво произносит Хуань.       Они с братом уже больше часа беседовали в спальне говорящего — у того едва ли хватило бы сил добрести хотя бы до приемной комнаты, где располагался его рабочий стол.       — Брат, к чему эти слова?       — Кажется, болезнь углубилась. Меридианы почти полностью распались, и моей духовной силы едва ли хватает передвигать Сяо и вытягивать из нее ноты. Прости, я обещал быть подле тебя всегда, а теперь вот так бросаю… — зато не бросают его. Сичэнь чувствует это по нежным объятьям младшего, по его чуть подрагивающим пальцам. Им положено быть вместе весь пусть бессмертия, но как же судьба нахальна в своих шутках, как же ей претит эта робкая надежда на лучшее! Хотя, они солгут, если скажут, что давно не оставили эту надежду где-то глубоко в подсознании.       — Выйди, — вдруг раздается грубый голос в комнате, и Лань Чжань тут же поднимается, доставая Бичэнь. Пусть это и был Глава Цзян, но он зашел без стука, он повышает тон, он смотрит так, будто еще шаг и Цзыдянь уничтожит все живое в этой комнате. Только вот ничего не происходит: все замирает в этом моменте, и даже палочка благовоний теряет мягкий дым в этом моменте. Ванцзи уходит. Быстро, ровно, и Сичэнь даже готов за ним было кинуться, попросить остаться, да вот чужая рука крепко впечатывает в мягкость футона кровати, — Подыхать удумали, Глава Лань? Вы своей праведностью только к демонам попасть и можете, слышите? Все время рядом, прикосновения, разговоры! Совместные трапезы, поцелуй… Признание? Вы позволили себе поцеловать меня, а после произнести, что целовали другого? Других? Это так бессердечно с Вашей стороны. Но ничего, я заставлю Вас забыть и Яо, — поцелуй, — И Минцзюе, — поцелуй, — И даже Ваше собственное имя…       Очередной поцелуй забирает воздух из легких, тело сдается на милость этих прикосновений, этого напора. Чужая рука на шее сжимается больно, но Хуань знает, что и слова поперек этому человеку не скажет, лучше уж задохнется от этого пламени, от непередаваемого жара губ человека в фиолетовом. Оттолкнуть ведь даже не пытается, лишь позволяет, уступает… А мысли и воспоминания такой лавиной обрушиваются на чувства!       Одеяло скинуто к гулям, прикосновения так приторно приятны и тут же, по старому опыту, отвратны: Ваньинь пальцами скользит по бедру Сичэня, сжимает, как всегда делал Яо, и… Лань, точно на рефлексе, издает всхлип, который в моментальном поцелуе больше похож на стон. Такой сдавленный, сжатый. Это сносит крышу — А-Чэну больше не остановиться, не прекратить этого безобразия. Руки сами собой тянутся выше, стягивают пояс с белого ханьфу, и ему уже плевать на жалкие, слабые попытки Хуаня отстранить его. Нет… он не пожелает подобного, это подтверждает синяя змейка молнии, что судорожно поползла по бедру, прячась под самую кожу, заставляя дрожать от некой боли и растекающегося удовольствия.       — Знал бы ты, как сильно я тебя ненавижу за эту одержимость смертью. Мой Цзыдянь… Ты ведь знаком с ним? Только погляди, как ему нравится твое тело, как он исследует его миллиметр за миллиметром… Ты слишком много говоришь, — и снова поцелуй, искрящийся табун молний тает внизу живота, сворачиваясь узлом и вызывая слезы на глазах Нефрита, ему не сбежать, — Ты так хотел сделать мне больно, что теперь будет больно тебе, верно? Яо так же касался твоего тела? Или его руки были наглее? Он сразу тебя раздевал?       Глава Лань еще лелеет надежду вырваться, но одежды так легко стягивают с измученного болезнью тела, так легко тащат лобную ленту и запястья… Он в ловушке и никуда не сбежит… Так вот, значит, какова его судьба.       — Это тело принадлежит тебе, Ваньинь… Знал бы ты, как сильно я тебя люблю… Не смогу жить, если ты умрешь…       — Предлагаешь мне жить, когда умрешь ты? Вот уж нет. Твое тело хочу, твою душу хочу, твою любовь хочу… И у тебя нет права на смерть, пока я не получу этого в полной мере. А я никогда не насыщусь этими чувствами.       Снова поцелуи сквозь воспоминания, болезненные прикосновения, отзывающиеся истомой… Хуань честно любил этого человека, честно бы позволил прикасаться к себе добровольно, но тогда, в детстве, ему показали, как должна выглядеть такая «любовь». В детстве ему было так больно, что он зарекся никогда не позволять даже видеть себя без ханьфу. Цзян Чэн рушил его сознание и мир, что так долго и болезненно выстраивался на озере слез и скорби по себе. Маленький мальчик в белых одеждах теперь капризно кричал и требовал прекратить разрушать остатки замка, которые еще можно превратить в крепость!       Поздно. Первый же толчок в болезненно узком теле вызывает забытие. Пусть тело хочет, мозг отрицает, но Сичэнь ведь еще живой… Почему с его мнением не считаются? Почему используют как способ успокоиться? Ответа ему не найти, потому лишь терпеть, прислушиваться к телу и поддаваться на противно-приятные движения. Так заложено программой его жизни. Ему не сбежать.       — Прости… Прости, я не хотел, честно! — Ваньинь плачет, развязывает запястья от передавившей их ленты, пытается прикрыть главу клана одеялом, скрыться самому, но это пустяки, потому что Хуань улыбается, тянет Чэна чуть ближе и целует в лоб, заставляя улечься рядом.       — Это не важно… Если бы не ты… Возможно, идеального момента так бы и не наступило. Ваньинь… Сколько тебе понадобится времени, чтобы отойти от моей смерти?       — Я вырыл для нас могилу на двоих, мой дорогой.