Тонкости русской классики

      Знаю, знаю, что человеку нельзя быть ангелом.

      Да и не надобно быть и чёртом.

***

      Лиза в итоге возвращается домой — ну, а как иначе-то? Возвращается после того, как мама Виолетты — тетя Лена — отпаивает девочек горячим чаем и чуть ли не силой заставляет поужинать; возвращается после трёх подряд просмотренных серий «Скуби-Ду» и тягучих разговоров о Мишель, о предстоящем походе к директору, о маме и вообще обо всём на свете.              Вилка, как самый верный друг, провожает Лизу обратно: по дороге шутит что-то привычно идиотское, без конца курит и пытается удержать в руках поводок, который Аляска то и дело норовит вырвать.              Уже на подходе к пятому подъезду Лизе снова звонит мама — в третий раз за последний час. Снова кричит, обвиняет во всех существующих грехах и даже строго называет дочь «Елизаветой».              Лизе дурно — Лизу так называл отец.              — Е-ли-за-ве-та, — по слогам произносит Вилка. — Вторая, что ли?              Андрющенко пожимает плечами:       — Да я всегда вторая.              — Я не… — Виолетта даже голову в плечи вжимает.              — Да всё нормально, — Лиза смеётся. — Не парься.              Аляска жалобно скулит и крутится вокруг хозяйки — на улице холодает с каждой минутой. Андрющенко наклоняется и успокаивающе гладит спутанную грязную шерсть, а после чешет собаку за ухом.              — Ладно, — Лиза тяжело выдыхает и поднимается. — Если я завтра не приду в школу, то учти, что я предпочитаю кремацию, хорошо?              — Кого? — Вилка хмурится.              — Не кого, а что, — бурчит Лиза. — Ну, это когда сжигают.              — А нахера тебя сжигать? Ты чё, ведьма что ли?              Лиза смешно мотает головой в разные стороны:       — Всё, отвали от меня.              Виолетта усмехается и кивает:       — Ладно. Тогда удачи…              А после показывает рукой в сторону подъездной двери.              — Удача для слабаков, — отрезает Андрющенко.              — Не выёбывайся, а?              Лиза смеётся, подходит к однокласснице ближе и одним ловким движением чёрную короткую шапку натягивает ей прямо на глаза, — а после быстро исчезает в подъезде, пока Вилка пытается понять, что к чему.              На этаж Лиза поднимается, перепрыгивая через несколько ступенек сразу: перед смертью ведь всё равно не надышишься. Стараясь не думать о предстоящем с мамой разговоре, Андрющенко переключает своё внимание на Виолетту — и даже хмурится недоумённо, пытаясь понять, в какой именно момент они умудрились стать чем-то большим, чем просто школьные приятели.              Лиза насчёт Виолетты никаких иллюзий не питает. Лиза прекрасно знает, что друг из Виолетты — так себе; знает, что Вилка обязательно сбежит с поля боя в тот момент, когда у Кристины в очередной раз сдадут нервы; знает, что как только учебный год закончится, Малышенко снова на всё лето потеряется в компании своих сомнительных подруг и привычно сделает вид, что они с Лизой едва знакомы.              Знает — и поэтому всем сердцем старается к однокласснице не привязываться, лишь бы только не пожалеть потом.              Лиза отпирает дверь своим ключом и проходит в тёмную квартиру, искренне надеясь на то, что мама, устав ждать свою непутёвую дочь, всё-таки легла спать. Но не тут-то было: в коридоре моментально загорается свет, а мама, уперев руки в бока, смотрит на Лизу так, словно она — главный враг трудового народа.              Одинокая яркая лампочка, не заслужившая за несколько лет работы даже простенького абажура, заставляет Лизу нелепо прищуриться. Андрющенко привычно вешает на крючок сумку с формой, быстро стаскивает с себя куртку и выдыхает тяжело — сердце гулко стучит где-то в горле.              — Извини, — вместо приветствия бормочет Лиза еле слышно.              Лизе стыдно. Стыдно за то, что она непутёвая такая; стыдно за то, что мама упорно в ней отца видит, хоть Лиза и, задыхаясь, изо всех сил бежит подальше от отцовского образа; стыдно за то, что у мамы в глазах, несмотря на злость, слёзы стоят.              Стыдно за то, что нормальной быть не получается — ни в чём не получается, начиная от школьных драк и заканчивая глупой влюблённостью в ветреную одноклассницу.              — Где ты была? — строгий голос заставляет нелепо вздрогнуть.              — У Виолетты.              — Отлично! — женщина всплёскивает руками. — Я тебя жду здесь, думаю, может, случилось что, а ты таскаешься где попало с этой своей? Ещё и трубки не берёшь!              Лиза сглатывает, понимая, что спорить с мамой нет никаких сил.              Собрав остатки терпения, Андрющенко пытается оправдаться:       — Я не взяла трубку один раз, потому что не услышала. И сразу перезвонила.       Наталья крепче сжимает в руках кухонное полотенце.              — Я была у Виолетты, — Лиза выдыхает устало. — Можешь позвонить тёть Лене. Она подтвердит.              Лиза уже давно привыкла к тому, что чужим людям мама верит в разы сильнее, чем собственной дочери; привыкла, что общественное мнение для неё значит гораздо больше, чем слёзы родного ребёнка.              Андрющенко ведь с детства заложник родительских стереотипов и рамок; ребёнок, у которого на лбу калёным железом выжжена мамина фраза: «Лиза, ну что люди подумают, а? Перестань!».              — Вот и позвоню, — раздражённо проговаривает женщина. Затем добавляет рассержено: — А тебе самой не стыдно? Время уже одиннадцатый час, а ты чужих людей беспокоишь! Они тебя не выгнали только потому, что им самим неудобно было, вот и всё!              Лиза кивает:       — Хорошо.              — Что хорошего-то? — женщина снова руки недоумённо вскидывает. — Что хорошего? Что я завтра буду краснеть за тебя перед директором? Это хорошо? Только позоришь меня!              В следующую секунду Лиза чуть морщится: кухонное полотенце с какими-то цветастыми бабочками прилетает ей точно по руке, обжигая кожу.              От абсурдности ситуации почему-то вдруг становится смешно — Андрющенко потирает руку и расплывается в неловкой улыбке.              — Насилие ничего не решит, — смеётся Лиза.              Только смех этот наигранный какой-то, будто на грани истерики.              Мама накидывает полотенце на плечо и показывает дочери кулак:       — Я тебе дам, блять, не решит! Иди к себе!              Лиза кивает послушно и, забрав из кармана куртки телефон, быстрым шагом идёт в свою комнату.              — Подожди, — мама окликает Лизу в самый последний момент. — Завтра семь уроков у вас?       — Да, а что?       — Мария Владимировна предупредила, что восьмым будет разговор с директором. Постарайся не сбежать никуда, как ты это обычно делаешь.       Лиза прикрывает глаза и выдыхает, кивая: с маминой манерой преувеличивать всё равно ничего не сделаешь, поэтому и обижаться на неё нет никакого смысла. Дверь в свою комнату Андрющенко прикрывает аккуратно — хлопать дверьми в этом доме запрещено — и, пройдя чуть вперёд, падает на кровать, зарываясь в пушистый плед носом.       Слишком много всего в последнее время — и контролировать себя от этого с каждым разом всё сложнее.       В горле стоит ком из нерешённых проблем, и распутать его никак не получается: потяни за одну — ещё десять тут же наружу вылезет. От мерзкой несправедливости, что забирается под кожу сотнями маленьких паучков, даже хочется заплакать, но, увы, не выходит: по венам уже давно вместо крови течёт привычка всё в себе сдерживать и слабость ни в коем случае не показывать.       Плакать Лиза умеет только во время сумасшедших истерик, что изредка накрывают её с головой. Последняя такая случилась прошлой зимой, в прощёное воскресенье — в тот день отец отправил Лизе картинку в Ватсапе с изображением церкви и надписью: «Прости меня за всё, и я тебя прощаю». Минутой позже Андрющенко вдребезги свой телефон разбила, запустив его точно в стену, и вот уже как год вынуждена ходить со старым маминым.              Звук нового уведомления бьёт по ушам, но Лиза только сильнее зарывается в плед и устало прикрывает глаза. Отвечать на сообщение — если это, конечно, оно — нет никакого желания; так же как и нет желания идти завтра в школу, а после оправдываться перед директором и выслушивать мамины нотации.              Единственное, чего сейчас Лизе искренне хочется, это банально свернуться у Мишель на коленях, чувствуя, как вечно холодные пальцы мягко перебирают тёмные крашеные волосы, а после задремать под тихое бормотание о том, что все вокруг уроды и ничего не понимают.              Остатками по уши влюблённого разума Лиза понимает прекрасно, что всё это вряд ли возможно — во всяком случае, уж точно не в этой вселенной. Андрющенко сворачивается в комок и укрывается пледом, чувствуя, что засыпает.              А за секунду до того, как задремать, слышит тихое:       — Спи давай, глупая, я рядом.              И следом:       — Я же обещала, помнишь?       

***

             Просыпается Лиза за полчаса до будильника с чётким ощущением того, что всю ночь её без устали пинала Кристина вместе со своими друзьями. Спину ломит из-за неудобной позы, а одежда, в которой Лиза вчера умудрилась заснуть, оказывается просто в отвратительном состоянии.              Андрющенко хмурится, пытаясь прийти в себя, а в следующую секунду понимает, что со всеми происходящими вокруг драмами она наглухо забыла о домашнем задании, в частности по математике. Лиза быстро запихивает в себя завтрак, заботливо оставленный мамой в знак того, что она уже практически не злится, после наспех собирается и несётся в школу, попутно проклиная собственную память на чём свет стоит.              Не сдать задание по математике Лиза не имеет никакого права — учитель ведь и так её терпит, кажется, из последних сил.              Уже на подходе к школе Андрющенко в голос смеётся от сообщения Вилки: «скажи что мне вбольничку надо я к третьему приду ок???», а после широко улыбается из-за Мишель, которая, как оказалось, ещё вчера вечером написала Лизе глупое: «мне уже выбирать тебе венок на могилку?».       

Это же Мишель

8 ноября

Доброе утро.

Венок нужен будет, если ты скажешь, что не сделала математику.

доброе тебе только одно от меня и нужно ( сделала я, сделала а что мне за это будет?

И после этого только мне одно и нужно, да?

Сможешь прийти?

Сейчас.

нетерпеливая какая       

Захлопнись.

Придёшь? Пожалуйста.

лаадно                     Лиза быстро взбегает по лестнице и тянет на себя входную дверь. После с улыбкой кивает сонному охраннику, сдаёт в гардероб куртку и несётся на третий этаж, в кабинет литературы. Класс предусмотрительно открыт: Мария Владимировна всегда приходит за полчаса до занятий и заранее отмыкает кабинет, чтобы у старосты была возможность забрать журнал, а у дежурных — время на то, чтобы убраться в классе. Андрющенко усаживается за первую парту, достаёт тетрадь по математике и глупо пялится на огромное количество непонятных буковок и цифр, нервно барабаня пальцами по столу.       Мишель приходит минут через десять. Мишель вообще не особо уважает школьный дресс-код, но сегодня её образ превосходит абсолютно все ожидания: на Гаджиевой растянутая белая толстовка с капюшоном, накинутым на голову, и чёрные штаны с множеством карманов. Лицо уставшее, с характерными синяками под глазами, которые Мишель обычно замазывает; никаких серых линз, которые ей не идут просто до ужаса, и даже никаких нарисованных веснушек, к которым Лиза уже всем сердцем привыкла.       Андрющенко медленно моргает, оглядывая одноклассницу сверху вниз.       Мишель подходит ближе, достаёт из сумки тетрадь с какой-то дурацкой надписью и с громким хлопком кладёт её на парту.       — Должна будешь, — хмыкает Гаджиева. — Я из-за тебя даже накраситься нормально не успела.       Лиза расплывается в улыбке.       От осознания того, что Мишель и правда торопилась в школу, чтобы поделиться с ней домашним заданием по математике, внутри снова распускаются одуванчики: прорастают прямо через грудную клетку и заполняют собой всё пространство, заставляя вмиг забыть обо всём плохом, что произошло вчера.              — Хватит лыбиться, — ворчит Мишель, но спустя пару секунд сама улыбается тоже. Затем добавляет: — Я просто не хочу, чтобы твоя смерть была на моей совести.              Лиза кивает и подтягивает к себе тетрадь, открывая её на последней странице. Затем, нахмурившись, быстро ставит на своём листке вчерашнее число и красивым ровным почерком перерисовывает непонятные каракули Мишель.              Гаджиева садится на соседний стул и нагло укладывается на пару, оглушительно зевая.              — А где Маринка? — спрашивает лениво, прикрывая глаза.              Лиза пожимает плечами:       — Не знаю. Сбежала, наверное, от нас, непутёвых.              — Говори за себя, — фыркает Мишель.       А затем зевает снова, лбом утыкаясь в сложенные руки.       — Не выспалась? — интересуется Лиза.       При этом, стараясь не отвлекаться, медленно выводит решение уравнения, а после тянется за карандашом, чтобы нарисовать график.       — Не-а, — Гаджиева поднимает голову и бросает на Лизу заинтересованный взгляд. — Ты мне, кстати, сегодня снилась.       Лиза вздрагивает: карандашная линия теряет намеченный изначально курс и нелепо съезжает вправо.       — В смысле? — Лиза проговаривает себе это под нос, не решаясь даже взглянуть на одноклассницу.       Цифры уравнения по-дурацки скачут перед глазами, делают непонятные кульбиты и чуть было даже не язык показывают.       Андрющенко прекрасно знает, какими бывают сны.       Мишель усмехается:       — В прямом.       Лиза тянется за резинкой и стирает неровную линию.       А после так же тихо спрашивает:       — А что именно во сне было?       Мишель улыбается хитро, и от предыдущей сонливости даже следа не остаётся.       — Всё тебе расскажи, Андрющенко.       Лиза сглатывает, с горем пополам дорисовывая несчастный график. Мишель ведь тоже очень часто ей снится — даже чаще, чем хотелось бы; только об этих снах Лиза однокласснице расскажет лишь в том случае, если её будут жестоко пытать.       Мишель придвигает стул ближе — мерзкий скрип разносится по классу — и с любопытством заглядывает в чужую тетрадь.       — Что у тебя за проблема с графиками? — усмехается Гаджиева.       Лиза хмурится:       — Ты просто меня отвлекаешь.       — Правда? — голос у Мишель какой-то подозрительно хитрый.       Андрющенко хочет что-то ответить, но в следующую секунду вдруг чувствует на бедре наглую ладонь одноклассницы.       Лиза замирает — Мишель ведёт руку выше.              Лиза резко втягивает носом воздух, а пальцами с силой сжимает основание карандаша. Все слова теряются среди многочисленных цифр в тетради, а ещё Лиза какого-то чёрта забывает, как правильно дышать: только сглатывает шумно и всем богам молится, чтобы в класс никто не зашёл.              Затем бормочет еле слышно:       — Почему твоя рука…              — Что? — Мишель ухмыляется. — О чём ты, Лиз?              Андрющенко медленно опускает взгляд вниз: на идеально выглаженных школьных брюках лежит ладонь Мишель с небрежно облезшим чёрным лаком на ногтях.              Это выглядит настолько неуместно, что Лизе кажется, будто бы вселенная наглым образом над ней насмехается.               Мишель несильно сжимает ладонь на бедре — Лиза выдыхает, неосознанно прикусывает нижнюю губу и жмурится.              — С-с-сука, — то ли шепчет, то ли шипит Андрющенко.              Мишель усмехается:       — Пиши давай. Звонок скоро.              Лиза кивает, мысленно соглашаясь с правилами игры: берёт со стола ручку и медленно выводит решение уже второго по счёту уравнения. Сосредоточиться, конечно, не получается: Мишель придвигается ближе, горячим дыханием обжигает кожу на шее, а ладонь ведёт по бедру вверх. Большим пальцем цепляет пуговицу на брюках — Лиза вздрагивает. Гаджиева в ответ что-то довольно бормочет, руку запускает под белую рубашку и кончиками пальцев ведёт по прессу, едва-едва царапая.              Лиза пытается продолжить писать — честно пытается! — но вместо цифр выходят какие-то каракули: ещё хуже, чем у Мишель. Вдоль позвоночника разрядом пробегается уже знакомое ощущение, а Андрющенко жмурится привычно, чувствуя, как в голове из-за смущения слышится звон колоколов.              Только вот колокола эти далеко не церковные.              Лизе неловко и стыдно, и она взглядом изучает исписанную мелом доску, пока ладонь одноклассницы нагло изучает её тело. Однако, несмотря на ворох смущающих ощущений, Лизе совсем не хочется, чтобы всё это безобразие прекращалось — ей наоборот, хочется воссоздать алтарь всем богам несуществующим и в жертву себя принести, лишь бы только Мишель не останавливалась.              Но Гаджиева явно ни в одного из придуманных народом богов не верит, потому что усмехается довольно и убирает руку, напоследок аккуратно прикусывая мочку уха.              Лизе хочется выть от дикой смеси несовместимых эмоций: она кладёт ручку обратно на парту и резко поворачивается на стуле. Протягивает руку — пальцы характерно дрожат — и, поместив ладонь Мишель на подбородок, резко девушку к себе притягивает.              — Какого… — цедит Лиза прямо в губы однокласснице.              — Ого, — Гаджиева расплывается в довольной ухмылке. — Как там говорится… В тихом омуте, да?              Мишель явно в восторге от происходящего: она улыбается широко, а взглядом раззадоренным бегает по лицу Лизы, от глаз к губам — и обратно.       У Лизы в голове неожиданно вспыхивают вчерашние слова Виолетты, и она с силой сжимает зубы, пытаясь избавиться от мерзкого ощущения. Андрющенко не хочет думать о том, что, возможно, Мишель не раз в этом кабинете с Кристиной целовалась, — а может и не только. Лиза вообще не хочет о Кристине думать до тех пор, пока у неё есть возможность так Мишель касаться — и ей глубоко наплевать на то, насколько дорого потом за это придётся заплатить.       Андрющенко слегка улыбается и вглубь себя запихивает все переживания, искренне надеясь, что это не выплеснется потом какой-нибудь сумасшедшей истерикой. Тянется вперёд — и целует одноклассницу мягко и аккуратно, вкладывая в этот поцелуй абсолютно всё принятие, какое только удаётся внутри отыскать.       — Как ты так быстро переключаешься? — отстранившись, смеётся Мишель.       Она протягивает руку и ладонью ерошит Лизины волосы, а Андрющенко только глупо улыбается, понимая, что момент этот теперь запечатлён в её памяти, словно фотография на старой выцветшей фотоплёнке.       Однако Мишель, явно недовольная тем, что Лиза её маленькую авантюру испортила, приближается вдруг, чуть улыбаясь. Целует одноклассницу сначала спокойно и лениво даже, а потом аккуратно нижнюю губу Лизы прикусывает и языком нагло толкается внутрь.       Лиза толком даже не успевает ничего сообразить: только выдыхает неловко в поцелуй и даже неумело пытается отвечать, но Мишель почти сразу мягко отстраняется.       — Дышать не забывай, — усмехается Гаджиева.       — Да ты издеваешься!       Лиза бросает взгляд на часы над доской и поворачивается обратно — до урока математики остаётся ещё минут двадцать.       Из-за озвученной Мишель фразы в голове со свистом проносятся картинки с недавней вечеринки: и драка, и глупо выключенная лампочка, и первый неловкий поцелуй. Лиза с трудом осознаёт даже, что с момента Хэллоуина прошло чуть больше недели, — хотя складывается ощущение, что целая вечность.       — Кста-а-ати, знаешь что? — тянет Мишель.       Лиза знает — эта дурацкая манера тянуть слова ничего хорошего за собой не обещает.       Андрющенко чуть склоняет голову, не отрываясь от тетради:       — А?       Только вот Лиза не пишет ничего, ведь все её силы уходят на то, чтобы угомонить свою разбушевавшуюся фантазию, которая наглым образом отказывается сидеть на поводке.       — Жаль, что ты галстуки не носишь, — выдаёт вдруг Мишель.       Лиза моргает медленно и поворачивается к однокласснице:       — Почему это?       — Потому что в моём сне, — Гаджиева зевает в подтверждение своим словам. — Ты была только в нём.       Лиза сглатывает — Мишель с довольной ухмылкой следит за её реакцией.       Ещё Лизе вдруг кажется, что из карих глаз Мишель прямо сейчас выпрыгнет ворох чертят — выпрыгнет и начнёт танцевать вокруг неё сальсу.              — Я… — Андрющенко сбивается. — Стесняюсь спросить, честно говоря…              — Да ладно тебе, — смеётся Мишель. — Поздно уже стесняться.              Лиза выдыхает и уточняет аккуратно:       — А что-нибудь помимо галстука на мне было?..              — Рубашка, — Гаджиева кивает. — Вот прямо такая же, как сейчас.              — Ладно…              — Но потом я это исправила, и остался только галстук, — ухмыляясь, заявляет Мишель.              — Пиздец, — резюмирует Лиза.       

***

      Математику Лиза дописывает с горем пополам: одно уравнение в процессе перечёркивает полностью и переписывает заново, а в оставшихся двух допускает просто невероятное количество ошибок. Ещё Андрющенко слабо представляет, как ей этот день пережить — и вроде бы нужно думать о предстоящем разговоре с директором, но вместо этого получается только украдкой взгляды на Мишель бросать да улыбаться так, словно пять минут назад в лотерею суперприз выиграла.              Когда до первого урока остаётся минут десять, Андрющенко наконец заканчивает с домашним заданием и выдыхает расслабленно: в этот раз пронесло.              Мишель с интересом заглядывает в тетрадь, а после закатывает глаза.              — Катастрофа, — смеётся Гаджиева.              — Это всё ты виновата, — бурчит Лиза, поднимаясь из-за парты.              Андрющенко быстро скидывает в рюкзак вещи и прислушивается: за дверью кабинета уже слышны крики неугомонных школьников, а значит, пора идти на урок. Лиза накидывает на плечо сумку, а после оборачивается, с удивлением наблюдая за тем, как Мишель быстро собирает волосы в хвост.              — Тебе идёт, — быстро бормочет Андрющенко и кладёт ладонь на дверную ручку.              — Погоди.              Лиза оборачивается и недоумённо смотрит на девушку. Мишель чуть криво улыбается — будто бы даже слегка стесняясь — и подходит ближе.              Гораздо ближе, чем просто подруга или одноклассница.              Андрющенко выдыхает и отводит взгляд, а неуместную реакцию собственного тела хочется из себя огнём выжечь, лишь бы только не думать о том, насколько это всё неправильно.              Мишель склоняет голову:       — Я забыла спросить… Что с мамой-то?              В голосе Мишель сквозит непривычная для Лизы забота; Андрющенко непонимающе сводит брови, а взгляд её тут же становится чуть более напряженным, чем обычно.              — Нормально… Ну… Как обычно, то есть, — настороженно отвечает Лиза.              Мишель протягивает руку и мягко касается ладони одноклассницы. После аккуратно ведёт руку ниже, переплетает пальцы и слегка сжимает в качестве немой поддержки.              Лиза выдыхает и расслабленно улыбается — металл от кольца на большом пальце Мишель приятно холодит кожу.              — А если честно? — спрашивает Гаджиева еле слышно.              — Да ничего особенного, честно… — Лиза пожимает плечами. — Просто сказала, что я её, как обычно, позорю. Она права, в целом.              — Почему это? — голос у Мишель недоумённый и будто бы капельку рассерженный.              Лиза кивает на наивно сплетённые пальцы.              — Даже сейчас, — Андрющенко выдыхает. — Мало того, что с девушкой целуюсь где попало, так ещё и с той, с которой мы даже не вместе.              Мишель моргает медленно и переспрашивает:       — А что в этом плохого?              — Помимо низкого уровня социальной ответственности? — уточняет Лиза.              — Душни-и-ила, — тянет Мишель.              — В общем, — Андрющенко быстро уводит опасный разговор в сторону, — сегодня у директора тоже буду её позорить, ага.              Затем добавляет:       — Даже если буду молчать. Короче, при любом исходе событий — я в минусе.              Мишель усмехается, чуть крепче сжимает ладонь Лизы и прижимается ближе, а носом утыкается в шею.              — Всё нормально будет, — бормочет Гаджиева.              Лизе этой простой фразы более чем достаточно — большего она и не требует. Андрющенко кивает — кивает, потому что безоговорочно Мишель верит, — а руку свободную перемещает однокласснице на спину, мягко придерживая.              Мишель выше Лизы на пару сантиметров, но сейчас, уткнувшись в шею, она выглядит совсем маленькой и хрупкой — как тогда, на вечеринке. Лизе снова наивно хочется Мишель от всего мира защитить, даже несмотря на то, что Гаджиева и сама вполне может за себя постоять — причём как словом, так и делом.              Конечно, если это касается кого угодно, кроме Кристины.              Лиза кладёт подбородок Мишель на плечо, выдыхает и прикрывает глаза: пара минут спокойствия ей сейчас необходимы даже больше, чем домашнее задание по математике. Правда, в следующую секунду Андрющенко резко распахивает глаза и расплывается в дурацкой улыбке, понимая, что Мишель сейчас является спонсором и того, и другого.              Гаджиева оставляет на шее Лизы аккуратный поцелуй — мягкий и абсолютно ни к чему не обязывающий, — а после выпутывается из объятий и быстро одёргивает толстовку.              — Всё, пошли, — Мишель улыбается. — А то меня стошнит от всех этих твоих…              — Ты, вообще-то, сама…              — Я тебя не слы-ы-шу, — тянет Мишель.       Затем притворно закрывает руками уши, а Лизе по-детски показывает язык.              Андрющенко закатывает глаза и наконец давит на дверную ручку, но дверь вдруг резко открывается с обратной стороны, а Лиза замирает с нелепо протянутой ладонью.              — О, а вы чё тут? — спрашивает Юля, останавливаясь на входе в кабинет.              Лиза сглатывает и неловко отступает назад — врать она практически не умеет. Пара секунд проходит в тягучем молчании, прежде чем Мишель берёт ситуацию в свои руки: проходит вперёд, мягко оттесняя Лизу себе за спину, и улыбается как ни в чём не бывало.              — Я Маринку жду, а её всё нет и нет… Мне домашку ей надо сдать, я обещала… Неделю назад.              — А я дежурю сегодня, — выдаёт вдруг Андрющенко то, что первое пришло в голову.              Юля усмехается, не обращая на Лизу никакого внимания.              — Ты как обычно, — фыркает Михайлова, поворачиваясь в сторону Мишель. — А я за журналом.              Мишель кивает и бросает взгляд на часы, что висят на стене прямо рядом с портретом Пушкина.               После пожимает плечами:       — Ну, короче, я её уже не дождусь, походу…              Гаджиева расплывается в улыбке и, ухватившись за лямку рюкзака, быстро выходит за дверь; Лиза неловко пожимает плечами и шагает за Мишель следом.              От подозрительного взгляда Юли, что упирается Лизе в спину, по позвоночнику пробегается мерзкая дрожь.       

***

      — Штирлиц никогда не был так близко к провалу! — весело бормочет Лиза, шагая вслед за Мишель по коридору.              Гаджиева смеётся, кивает и ловко огибает кучку младшеклассников, которые, встав в кружок, смотрят на телефоне какое-то сомнительное видео, так ещё и на полной громкости. От бесконечного шума Лиза недовольно хмурится, чувствуя, как в висках отдаётся звук сотни детских голосов одновременно, и, неосознанно протянув руку, пытается пальцев Мишель коснуться.              Сцепленные руки всегда Лизу успокаивали — ещё с самого детства.              Мишель тут же ладонь отдёргивает.              — Не надо, — шепчет Гаджиева одними губами и головой качает.              Лиза, смутившись, коротко кивает, неловко прячет руки в карманах брюк и взглядом упирается в пол.              — Извини, — бормочет Лиза, с силой сжимая зубы. Затем добавляет: — А почему, кстати?              — Потому что, если она увидит… — Мишель выдыхает. — Или узнает, или… Короче, сначала она прибьёт тебя, потом меня, а после, возможно, к хуям взорвёт школу.       Андрющенко смеётся, думая, что такая последовательность действий была бы вполне в духе Кристины.       — Ты же знаешь, что я бы тебя защитила, — аккуратно бормочет Лиза, поворачивая влево по коридору.       — Ты себя-то защитить не можешь, — отрезает Мишель.       — Грубиянка, — бурчит Андрющенко. — Это другое! Я же тебе уже объясняла.       — То, что ты объясняла, не значит, что я это поняла, — усмехается Мишель.              Лиза цепляется за лямку рюкзака и хмурится, пытаясь удержать неуместный сарказм на месте. Однако попытка оборачивается полным провалом: Андрющенко бросает на одноклассницу полный раздражения взгляд и даже не специально повышает голос.              — И, вообще, тот факт, что Кристина у тебя такая плохая, что-то никак не мешает тебе с ней целоваться!              Мишель резко останавливается посреди коридора и вроде бы даже хочет что-то ответить, но в спину ей тут же врезается очередной неугомонный школьник. Гаджиева раздражённо выдыхает, оборачивается и хватает за рюкзак уже убегающего ребенка, ловко разворачивая его к себе.              — Какого хрена ты здесь бегаешь, объясни мне? — шипит Мишель. — Это коридор. По нему надо ходить. Ногами. Понял?              Лиза, не выдержав, усмехается и ладонью прикрывает рот, пытаясь не рассмеяться в голос.              Мальчик, на вид лет девяти, судорожно кивает и сглатывает, — а перед глазами у него, кажется, пролетает целая жизнь. Мишель недовольно цокает и разжимает руку, отпуская чужой рюкзак.              — Вали отсюда.              Мальчишка разворачивается и пулей уносится в неизвестном направлении, а Лиза, не выдержав, смеётся всё-таки.              Гаджиева бросает на одноклассницу красноречивый взгляд и, схватив Лизу за запястье, тянет за собой.              — А ты иди сюда, — недовольно бурчит Мишель, заворачивая в небольшой тупик между общими раковинами и столовой.              Тишина обрушивается на Лизу так же неожиданно, как обычно лавина сходит на ничего не подозревающего путешественника; Андрющенко останавливается и глупо озирается по сторонам. Столовая ещё закрыта — именно по этой причине возле раковин нет сумасшедших очередей, вечно орущих подростков и учителей, что безуспешно пытаются навести хоть какой-то порядок.              Лиза бросает на Мишель недоумённый взгляд: та подходит к окну и нагло усаживается прямо на подоконник, предварительно отодвинув в сторону еле живой цветок в старом потрескавшемся горшке.       Андрющенко смеётся, указывая рукой на объявление, висящее на стене рядом.       «НЕ курить!        НЕ сидеть на подоконнике!»              Мишель закатывает глаза и скрещивает на груди руки, а взгляд её неожиданно теряет привычную Лизе теплоту. Андрющенко недовольно морщится от повисшего в воздухе напряжения, подходит к однокласснице ближе и устало опирается плечом о стену.              — Я тебя ни в чём не обвиняю, — аккуратно начинает Лиза. — А ещё мы опоздаем на урок.              — Обвиняешь, — чуть ли не шипит Мишель.              Затем выдыхает, а ладонью неловко трёт переносицу.              — Извини, — Гаджиева сглатывает и поднимает взгляд вверх, быстро-быстро моргая. — Блять, Лиз…              — Что? — Лиза усмехается едва и пожимает плечами.              — Чего ты хочешь?              — А ты? — вторит Лиза.              — Я первая спросила, — Мишель чуть улыбается от абсурдности ситуации.              Андрющенко выдыхает и взглядом упирается в противоположную стену, изучая трещины в кафеле. Затем вдруг замечает медленно бегущего по стене маленького таракана — и толкает Мишель кулаком в плечо, привлекая её внимание.              — Смотри, — усмехается Лиза, показывая в сторону раковин. — Из твоей головы сбежал.              Мишель закатывает глаза:       — Во-первых, отвали. Во-вторых, мои тараканы в несколько раз больше.              — Это я поняла, — кивает Лиза. Тут же переводит тему: — Почему ты с ней? Только честно.              — Я не с ней, — Гаджиева качает головой. — Я ни с кем. И никому ничего не обещала. В чём проблема-то?              Лиза подходит чуть ближе и, протянув руку, аккуратно касается плеча Мишель.              — Нет проблемы. Я просто спрашиваю.              Андрющенко выдыхает и добавляет:       — Это не претензия, если ты об этом. Я ничего не требую, просто… Интересуюсь.              — Я не знаю, — бормочет Мишель. — Честно. Мы ведь вчера говорили об этом… Откуда ты, кстати, узнала?              Лиза пожимает плечами:       — Виолетта сказала.              — Кто бы сомневался, — фыркает Мишель недовольно, а затем всё-таки отвечает на заданный раннее вопрос: — Мне её жалко… В какой-то степени.              Андрющенко сжимает зубы с такой силой, что на скулах проступают желваки.              Мишель продолжает:       — И я её боюсь немного. Не того, что она мне там может сделать, нет… Она может тебе что-нибудь сделать, понимаешь? Или, не дай бог, с собой… Мы через многое вместе прошли.              Лиза молчит: вмешиваться в монолог одноклассницы почему-то не хочется.              — Ты её знаешь только с плохой стороны. Она может быть другой, типа, совсем другой… Ты бы удивилась, если бы увидела, — Мишель выдыхает, сбиваясь. — Её просто… Её сделали такой, вот и всё. И я не хочу поступать с ней так же, как все вокруг.              Лиза кивает:       — Допустим. Но со мной ты хочешь так поступать, да?              — С тобой тем более не хочу! — Мишель повышает голос. Затем признаётся: — Я никогда не была одна даже, всегда с кем-то, и мне нужно время чтобы разобраться, и я…              Мишель сглатывает, старательно отводя взгляд. Лиза выдыхает и подходит ближе, пока в голове со свистом сходят с рельс товарные поезда.              — Эй, ну чего ты, — неловко бормочет Андрющенко. — Всё нормально.              Мишель качает головой:       — Ничего нормального в этом нет. Не вовремя мы это всё…              — Никогда не бывает вовремя, — усмехается Лиза, взглядом изучая профиль одноклассницы. — Посмотри на меня.              Мишель послушно поворачивается: в карих глазах стоят непролитые ещё слёзы.              — Разберёмся, — Лиза слегка улыбается. Повторяет: — Всё нормально, слышишь?              Гаджиева кивает и выдыхает резко, а во взгляде её виноватом отражается ворох невысказанных чувств, в которых Мишель, кажется, сама уже давным-давно запуталась.              — Я просто не хочу тебя… — Мишель сглатывает снова и чуть склоняет голову. — Потерять?              — Да куда я денусь, дурочка, — Андрющенко смеётся. — Себя главное не потеряй.              Мишель, не выдержав, придвигается к Лизе ближе и растерянно утыкается лбом девушке в плечо — в оглушительной трели школьного звонка тонет её еле слышный жалобный всхлип.       

***

      До кабинета математики Лиза добирается спустя пять минут после звонка. Правда, уже одна, ведь Мишель предусмотрительно уходит чуточку раньше, напоследок бросив: «Давай ты сделаешь вид, что ничего не видела, ладно?». Андрющенко легко соглашается, думая о том, что готова сделать буквально всё что угодно, лишь бы Мишель больше не чувствовала себя настолько разбито.              Лиза выдыхает, считает от пяти до одного и коротко стучится в дверь кабинета, мысленно готовясь к полному разносу за опоздание на урок. Не услышав в ответ привычно-сердитого «Открыто!», Андрющенко аккуратно давит на дверную ручку и нелепо просовывает голову в появившийся проём.              — Да нету его, заходи давай, — раздается насмешливый голос Киры.              — Слава богу, — Лиза усмехается и послушно проходит в кабинет. Затем добавляет: — Надо будет свечку поставить.              — За упокой, я надеюсь? — шутит Медведева.              Лиза смеётся и кивает, усаживаясь за свою привычную первую парту. Соседний стул уныло пустует, а Андрющенко вдруг ловит себя на мысли о том, что без Виолетты и её дурацких неуместных шуток ей как-то совсем непривычно, — и расстроенно поджимает губы.              Учитель математики нещадно опаздывает, поэтому Лиза, воспользовавшись ситуацией, медленно оглядывает кабинет. На улице сегодня непривычно холодно — особенно для ноября, — и видимо из-за этого в классе отсутствуют сразу несколько человек: нет Кристины, Виолетты, Леры и Идеи.              Лиза подпирает голову рукой и параллельно думает о том, что Захарова, кажется, вообще бесстрашная, ведь прогуливать уроки в день вызова к директору — это сильно.              — Можно я сяду? — знакомый голос заставляет моментально забыть обо всех размышлениях.              Андрющенко переводит взгляд на Мишель: девушка, неловко переступая с ноги на ногу, мнётся возле парты, а в руках умудряется одновременно держать телефон, учебник, тетрадь и ручку.              — Садись, конечно, — Лиза пожимает плечами, всеми силами стараясь скрыть удивление.              Мишель послушно занимает пустующее место, а Лиза на последнем листе открытой тетради пишет карандашом дурацкое: «Уже соскучилась?». Затем пихает одноклассницу в бок и пододвигает тетрадь ближе; Мишель быстро пробегается взглядом по надписи, усмехается и даже глаза закатывает.              А после берёт ручку и кривым почерком выводит: «почти сразу как ушла)». Лиза забирает тетрадь обратно, глупо улыбается и щурится, а на полях мелко-мелко царапает: «Будешь приставать — выгоню». Мишель нетерпеливо заглядывает в тетрадку через плечо, усмехается и как бы невзначай касается руки Лизы в попытке забрать карандаш, ведь писать на полях ручкой изначально было плохой идеей.              И на ухо шепчет еле слышно:       — Сама попросишь.              Андрющенко с громким хлопком закрывает тетрадь, а головой упирается в сложенные на парте руки.              — Отвали от меня, — бурчит Лиза.              Мишель громко смеётся, и в этот же момент распахивается дверь кабинета, представляя классу изрядно запыхавшегося учителя.              Мужчина, быстро перебирая ногами, скидывает с себя куртку и грубыми движениями стряхивает с шапки снег.              — Невозможно доехать, весь город в снегу! — сетует учитель. — Никакой управы на них нет!              Затем медленно оглядывает класс и добавляет:       — И на вас тоже. Где остальные?              — Очевидно, не доехали, — усмехнувшись, выдаёт Диана.              Мужчина недовольно цокает и бормочет быстро:       — Ладно, у нас не так много времени. Давайте, быстренько сдаём домашние задания… Так, а где…              Учитель хмурится и вновь пробегается взглядом по кабинету:       — Гаджиевой тоже нет?              Мишель поднимает голову и произносит удивлённо:       — Тут я! Не узнали, что ли?              — А, у тебя передислокация случилась с утра пораньше? — шутит мужчина. — Собери тетради, будь так любезна.              Мишель недовольно выдыхает и поднимается со стула: берёт сначала свою тетрадь, а затем требовательно протягивает руку. Лиза исподлобья зыркает на одноклассницу, всеми силами пытаясь скрыть свои так не вовремя покрасневшие щёки, и лениво пододвигает тетрадь к краю парты.              Пока Андрющенко изучает взглядом свои бледные обветренные руки с незаживающими из-за постоянных тренировок костяшками, Мишель быстро собирает у остальных присутствующих домашнее задание и кладёт стопку тетрадей на стол.              Мужчина кивает:       — Спасибо, садись.              Гаджиева возвращается за парту и шёпотом бормочет:       — Будто я, блять, без тебя не знаю, что мне делать.              Лиза прикрывает ладонью рот, пытаясь скрыть смешок.              Учитель тем временем продолжает вещать:       — До конца урока осталось двадцать пять минут, так что смысла вам объяснять ничего нет, всё равно ничего не поймёте…              — Да я бы и за сорок минут ничего не поняла, — шепчет Андрющенко с улыбкой.              Мишель едва-едва усмехается, а Лиза в ответ горделиво приподнимает подбородок: из-за удачной шутки её самооценка быстро несётся вверх, преодолевает сразу несколько делений и замирает на строчке «Вы восхитительны!».              — Давайте так, — предлагает мужчина, громко хлопая ладонью по столу. — Я проверю ваши домашние задания, а вы посидите тихо. Хорошо?              — Хорошо, — отвечает Михайлова за всех.              Учитель утыкается в чью-то тетрадь, а Лиза достаёт из сумки свой небольшой блокнот, с которым почти никогда не расстаётся. Затем берёт карандаш и, периодически бросая на Мишель незаметные взгляды, быстро делает небольшой набросок, пока Гаджиева сонно пялится в окно. Чуть ниже профиля одноклассницы Лиза рисует две руки, пальцы которых почти друг друга касаются — не хватает буквально одного неловкого движения — и сама улыбается от того, насколько метафоричным получился этот рисунок.              — Красиво, — бормочет Мишель.              Лиза дёргается и ладонью поспешно прикрывает лист.              — А ты не подглядывай, — ворчит Андрющенко.              — Так ты и не скрываешь, — парирует Мишель. — И, тем более, если ты рисуешь меня, я имею право на эти рисунки тоже… Как этот… Как его…       Мишель щёлкает пальцами, пытаясь вспомнить слово.              — Ну, ну, — подначивает Лиза с ухмылкой. — Как кто?              — Соавтор, вот! — довольно выдаёт Мишель.              От учителя тут же прилетает хлёсткое: «Тише!»; Гаджиева тушуется и что-то недовольно бурчит себе под нос.              Лиза усмехается:       — Понахваталась умных слов… Никакой ты не соавтор.              Затем поясняет:       — Соавтор — это тот, кто принимал участие в создании чего-либо. А ты, скорее, муза…              — Пойдёт, — Гаджиева кивает. — Ещё немного с тобой пообщаюсь, и можно будет устроить дебаты.              — Давай для начала диалог освоим?              Пальцы Мишель в отместку быстро пробегаются по выступающим рёбрам одноклассницы; Лиза смешно морщится и сжимает зубы, пытаясь не дёргаться и не смеяться. Гаджиева, быстро выяснив, что такой формат пытки на Лизу не действует, слегка приподнимает край белой рубашки и пальцами мягко касается кожи.       От лёгкого, почти невесомого прикосновения привычно холодных рук тараканы в голове Лизы тут же вывешивают белый потёртый флаг и требуют немедленной капитуляции.              — Я поняла, — шепчет Андрющенко, моментально сдаваясь. — Убери.              Мишель смеётся и послушно убирает руку, а после мягко отодвигает ладонь одноклассницы и с любопытством рассматривает карандашный портрет. Затем нагло пытается перевернуть предыдущий лист назад, однако Андрющенко быстро закрывает блокнот и отодвигает его на край парты.              — И что там такого страшного? — насмешливо уточняет Мишель.              — Ничего, — бормочет Лиза. — В основном ты.              — А почему не покажешь?              — Не собираюсь поощрять твою и без того высокую самооценку, — фыркает Андрющенко.              Это, конечно же, наглая ложь. Весь блокнот Лизы (а ещё поля большинства школьных тетрадей) усеяны либо портретами Мишель, либо чем-то, что так или иначе с Гаджиевой связано: начиная от небольшого скейтборда — как-то давно Мишель упоминала, что иногда катается, — и заканчивая пачкой тонких сигарет со странным названием.              Ещё в блокноте есть и более интересные рисунки: на одном из них, например, кухонный стол, кружка и разлитый по поверхности чай, а на втором — рука с кольцом на большом пальце, что удерживает два худощавых запястья, заведённых за спину.              — Андрющенко!       Строгий учительский голос вызывает у Лизы желание залезть под парту и остаться там жить.              — Я? — бормочет она тихо-тихо, словно бы перед казнью.              — Молодец, четыре, — выдаёт вдруг учитель.              — Чего? — недоумённо переспрашивает Лиза.              Мужчина поясняет:       — Много ошибок, конечно, но зато сразу видно, что сама сделала.              — А, да, я… Спасибо…              — Наконец-то за голову взялась, — учитель закрывает тетрадь и кладёт её в стопку уже проверенных. — Дальше так и будет, я надеюсь?              Лиза неловко трёт переносицу, думая о том, что только она могла влипнуть в подобную ситуацию.              А затем отвечает с улыбкой:       — Я тоже на это надеюсь.              Мишель, не сдержавшись, в голос смеётся и прячет лицо в ладонях.              — Я что-то смешное сказал? — строго спрашивает мужчина.              Гаджиева мотает головой и ладонью вытирает выступившие от смеха слёзы:       — Нет, нет… Извините.              Мишель замолкает и терпеливо дожидается момента, когда учитель снова вернётся к проверке домашнего задания, а после наклоняется к подозрительно притихшей Лизе.              — Ты у нас за ум взялась, получается? — шепчет Мишель еле слышно.              — Твоими стараниями, — усмехается Андрющенко.              Параллельно Лиза бросает взгляд на часы, висящие над доской, и ей впервые в жизни не хочется, чтобы урок математики когда-нибудь заканчивался.              — Ладно, я тебя потом похвалю, — проговаривает Мишель с улыбкой. — Сними.              Лиза поворачивается резко и недоумённо спрашивает:       — Кого?              Мишель смеётся и пододвигает ближе к однокласснице свой телефон, лежащий на парте экраном вниз.              — Чехол.              — А-а-а, — тянет Лиза. — А я-то думала…              В следующую секунду Андрющенко получает показательный тычок в бок и что-то еле слышно ворчит себе прямо под нос.              Затем послушно берёт в руки телефон с дурацкой круглой кнопкой блокировки внизу, цепляет пальцем чехол и медленно его снимает. На парту тут же валятся две банковские карточки с инициалами, жетон из метро и сложенный в несколько раз клетчатый листочек, вырванный из тетради.              Лиза, уже прекрасно понимая, для чего Мишель это всё устроила, медленно разворачивает листок и с улыбкой изучает взглядом нелепый карандашный рисунок, который она не так давно самолично Мишель подарила.              — Знала бы, что ты будешь его с собой носить, нарисовала бы что-нибудь… Не такое печальное, — усмехается Андрющенко.              Мишель пожимает плечами:       — Да нет, он, наоборот, такой, знаешь… В твоём стиле.              Лиза кивает и зачем-то переворачивает листок, а на обратной его стороне вдруг обнаруживает маленькое кривое солнышко и едва-едва заметную дату, нацарапанную чёрной ручкой.       «27.10».              Андрющенко расплывается в улыбке, аккуратно складывает рисунок и протягивает его однокласснице; а двадцать седьмое число наглым образом врезается в память и занимает место рядом с образом смущённо-растерянной Мишель, что надевает чехол обратно на телефон.              — Без комментариев только, — бурчит Гаджиева.              — Ладно, — Лиза кивает. — В следующий раз покажу тебе свои рисунки.              Мишель поворачивает голову и бросает на Лизу заинтересованный взгляд. До конца урока остаются считанные минуты, а солнечные лучи, настырно пробивающиеся через старое пыльное окно школы, теряются в светлых волосах — Гаджиева от этого улыбается и смешно морщит нос.              Лиза ловит себя на мысли, что Мишель похожа на главного героя детской сказки, которую Андрющенко несколько лет назад брала почитать в местной библиотеке.              Когда наконец звенит звонок, Мишель быстро скидывает в рюкзак вещи, что-то тихо напевая себе под нос.              В этот момент Лиза думает о том, что влюбиться в Мишель ещё больше в её случае уж точно невозможно.              Когда одноклассницы выходят из кабинета, Мишель напоследок аккуратно касается руки Лизы и бормочет тихое: «Увидимся».              Андрющенко расплывается в глупой улыбке и понимает, что чертовски сильно ошибалась.