Тонкости русской классики

      Я счастлив на несколько часов.

***

             Молчаливую идиллию прерывает телефонный звонок; Лиза нехотя разрывает объятия, морщится от чересчур ласкового поцелуя в щёку и тянется к карману шорт.              — Ну неужели, — ворчит.              На экране виднеется суровое «Мама»; Лиза поворачивается, подходит ближе к окну и наконец берёт трубку — а в следующую секунду вздрагивает, потому что со спины её тут же обнимают чужие руки. Разговор с мамой Лизу тотчас перестает интересовать: она глупо улыбается, опускает свободную руку ниже и накрывает ею ладонь Мишель — Мишель в ответ доверчиво укладывает подбородок на плечо Лизы и закрывает глаза.       В трубке слышатся какие-то странные помехи, через которые, спустя несколько секунд, наконец пробивается громкое: «Лиза? Слышишь меня?». Андрющенко кивает сама себе и тяжело выдыхает — мама, судя по голосу, до сих пор на неё злится.              — Да, да, слышу, — отвечает. — Я вчера не смогла до тебя дозвониться. Ты где вообще?              А сама всеми силами прислушивается к голосам на фоне, пытаясь уловить знакомый — отцовский, — но слышит, слава богу, только громкий женский смех.              — Я сама весь вечер тебе звонила, — мама вдруг смеётся тоже, — пока не поняла, что за городом связи нет.              Мишель вдруг еле слышно усмехается, а Лиза в ответ несильно щипает её за тыльную сторону ладони, пытаясь заставить таким образом замолчать.              — Я думала, случилось что, — Лиза хмурится. — Ладно. Ты скоро домой?              Мама отвечает, что они с коллегами уже, оказывается, едут — часа три и будут в городе; а ещё коротко извиняется и говорит, что всё обязательно расскажет по приезде — Лиза в ответ кивает и, сдержанно попрощавшись, сбрасывает звонок.              Мишель смеётся:       — Звучит пиздец как неубедительно.              — Мы с ней врать не умеем, ага, — Лиза кивает. — Семейное, видимо.              — Я заметила.              Андрющенко смеётся и чуть ведёт плечом, пытаясь заставить Мишель убрать голову, но Мишель, наоборот, только крепче сжимает объятия, улыбается и вдруг оставляет несколько наглых поцелуев на шее — Лиза от неожиданности вздрагивает всем телом и цепляется ладонью за оконную ручку.              — Ты…       — Три часа, говоришь?              Лиза смущённо жмурится, а вместо ответа нагло подставляется под поцелуи — Мишель отодвигает в сторону растрёпанные волосы, кончиком языка проводит по выступающим на шее позвонкам, а свободной рукой сжимает чужую футболку; и Лиза тут же вспоминает, почему она — ещё с того самого момента, когда Мишель впервые поцеловала её на вечеринке, — так сильно боялась оставаться с ней наедине.              Вчерашняя мысль о том, что Мишель якобы нужно только одно, больше её не беспокоит — потому что теперь Лизе стыдливо кажется, что это дурацкое «одно» и ей самой уже нужно не меньше. Мишель отодвигает и без того растянутую футболку, покрывает поцелуями сильные плечи, а свободную ладонь запускает под одежду — короткими ногтями царапает торс, плавно ведёт руку выше и замирает. Большего себе не позволяет — и Лиза ей за это безумно благодарна, — только обжигает поцелуями бледную кожу на шее, едва-едва кусается и беззлобно смеётся от того, как Лиза растерянно подаётся навстречу касаниям.              А после бормочет заботливое:       — Мне перестать?              И Лиза тут же кивает, хотя, на самом деле, совсем этого не хочет — Мишель с улыбкой убирает руки, возвращает футболку на её законное место и коротко целует в шею; а после помещает ладони Лизе на плечи и одним движением заставляет её повернуться к себе.              — Всё хорошо? — шепчет участливо. — Я не… Не слишком?              Лиза мотает головой, подаётся вперёд и целует Мишель сама; хочет таким образом её успокоить и показать, что всё в порядке, но получается почему-то с точностью до наоборот. Поцелуй выходит нетерпеливым и требовательным: Лиза помещает ладонь на заднюю сторону шеи, а пальцы второй руки привычно переплетает с пальцами Мишель — и нагло толкается языком внутрь в тот момент, когда Мишель растерянно выдыхает.              Во второй раз остановиться уже не получается: Мишель вздрагивает, легко позволяет Лизе вести и с силой сжимает в ладони футболку — Андрющенко в ответ руками давит Мишель на плечи, заставляя отступить назад, нехотя разрывает поцелуй и бормочет что-то про то, что на балконе очень холодно. Мишель согласно кивает, переступает через невысокий порог и тянет Лизу на себя в сторону так и не заправленного дивана — Лиза в последний момент разворачивается, медленно усаживается на его край и протягивает Мишель руку; а Мишель, тут же сообразив, что от неё требуется, послушно забирается на чужие колени.              После беспомощно утыкается носом Лизе в шею, пытаясь восстановить дыхание, и в отместку легонько прикусывает кожу.              — Научила, блять, целоваться… — бормочет еле слышно. — На свою голову.              Лиза негромко смеётся, зарывается пальцами в светлые волосы и аккуратно тянет Мишель на себя. А после целует снова: в этот раз плавно и медленно, но от этого не менее требовательно; Мишель в ответ цепляется ладонями за плечи, прогибается в спине и прямо в поцелуй еле слышно стонет — и где-то в эту секунду Лиза понимает, что им жизненно необходимо остановиться.              Понимает — но всё равно почему-то не может. В голове на повторе крутится смущающая мысль о том, что непривычно низкий голос Мишель, наверное, отлично сочетается с её именем; руки интуитивно опускаются ниже, задирают футболку и нагло сжимаются на бёдрах; а колено и вовсе оказывается между разведённых ног — Мишель разрывает поцелуй, утыкается носом в шею и, к удивлению Лизы, делает несколько поступательных движений.              Всхлипывает, стонет, кусается; Лиза плавно ведёт плечом, заставляя Мишель отстраниться, снова тянется за поцелуем, а ногу осторожно сгибает в колене — Мишель в ответ с силой кусает Лизу за нижнюю губу, отстраняется и запрокидывает голову. Шипит тихое: «Блять, Лиз, ну что ты…» — но не договаривает — потому снова срывается на стон в тот момент, когда Лиза с силой сжимает чужие бёдра.              Губы касаются шеи: Лиза оставляет бесконечные поцелуи на смуглой коже, тяжело дышит и с трудом понимает, в какой момент они умудрились зайти настолько далеко — Мишель нагло трётся о её бедро, вздрагивает всем телом и подставляется под касания.              — Стой-стой-стой, погоди, — тараторит Лиза растерянно.              И неважно, что, кажется, в этот раз она во всём виновата сама.              Мишель послушно отстраняется и замирает, а Лиза, сглотнув, закрывает глаза и думает, что это всего лишь очередной её сон — который, как и всегда, закончился на самом интересном моменте. Мишель неловко улыбается, опускает взгляд и бормочет неловкое: «Прости», а Лиза только мотает головой и кладёт ладонь на чужой подбородок. Двумя пальцами тянет Мишель на себя, перехватывает чужой растерянный взгляд и понимает, что Мишель, на самом деле, чертовски красивая. Особенно сейчас — растрёпанная, смущённая и в одной лишь Лизиной футболке; Андрющенко мягко подаётся вперёд, оставляет пару поцелуев в уголке губ и широко улыбается.              — Ты красивая, — бормочет банальное. — И тебе идут мои вещи.              Мишель улыбается тоже, тянет Лизу на себя за плечи и аккуратно целует — а после, отстранившись, сцепляет руки за её шеей.              Выдаёт с ухмылкой:       — А тебе иду я.              И снова подаётся вперёд.             

***

      — Напомни мне больше никогда с тобой не ночевать, — бормочет Мишель смущённо.              Бегает взглядом сверху вниз, кусает губы и неловко жмурится — попытка пойти позавтракать, чтобы отвлечься, закончилась взаимной капитуляцией, потому что уже через десять минут Мишель оказалась на низкой кухонной тумбе, а Лиза — снова без футболки.              Вечно ледяные пальцы пробегаются по сильному торсу, очерчивают кубики и цепляются за резинку шорт — Лиза вздрагивает, но не отстраняется.              Мишель, усмехнувшись, мотает головой:       — Я не буду. Не бойся ты так.              — Знаю, — Лиза кивает. — Я просто…              Мишель ласково касается растрёпанных волос, ведёт руку ниже и тянет Лизу на себя за подбородок — а после успокаивающе касается губами губ и почти сразу же отстраняется.              — У меня со вчерашнего разговора ничего не изменилось, — смеётся. — Нам необязательно… Я никуда не тороплюсь, ладно?              Лиза прижимается ближе и доверчиво утыкается носом Мишель в шею.              — Извини за вчера, — бормочет. — Ещё раз. Я просто… Просто не понимаю, зачем тебе всё это.              Мишель с улыбкой гладит обнажённую спину, зарывается руками в волосы и легонько тянет их на себя — Лиза послушно поднимает голову.              — У меня было много времени на подумать, я же говорила.              Лиза смеётся:       — И что надумала?              Мишель аккуратно подаётся вперёд, оставляет короткий поцелуй в уголке губ и улыбается.              — Что хочу быть с тобой. Ну, то есть… По-настоящему.              Андрющенко глупо моргает, сглатывает и отстраняется — а Мишель, тут же уловив чужую панику, с силой хватает Лизу за плечи.              — Нет, нет, нет, — бормочет. — Это не предложение, если что. Я просто говорю.              Лиза осторожно улыбается:       — Я, если честно, не уверена, расстраивает меня это или не очень…              — Балда, — фыркает Мишель. — Я просто не хочу торопиться, понимаешь?              А после с улыбкой ведёт кончиками пальцев по обнажённому торсу и смешно дёргает бровями.              — Ни в чём.              Лиза моментально краснеет — даже несмотря на то, что минут двадцать назад была готова позволить Мишель буквально всё, что угодно — и снова беспомощно утыкается носом в чужую шею; Мишель мягко смеётся, гладит Лизу по волосам и привычно-очаровательно морщится.              — Ты мне завтрак обещала.              — А ты мне — свидание, — еле слышно бормочет Лиза.              — Я помню, — Мишель кивает. — Уже даже придумала, куда мы пойдём.              Лиза заинтересованно поднимает голову и уточняет по-детски наивно:       — Правда?              И у Лизы, на самом деле, от одной только мысли о том, что Мишель позвала её на свидание — подумать только! — последняя еле живая бабочка в животе с трепетом машет своими криво сросшимися после перелома крыльями; Мишель мягко улыбается, тянет Лизу к себе ближе и ласково целует снова.              Андрющенко отстраняется спустя пару секунд и заинтересованно склоняет голову:       — А куда?              — Ага, так я тебе и сказала, — фыркает Мишель. — Завтра узнаешь.              А после давит Лизе на плечи, заставляя отойти, и ловко спрыгивает с кухонной тумбы.              — Но если ты меня сейчас же не покормишь — я никуда с тобой не пойду.

***

      Лиза заинтересованно оглядывает содержимое холодильника: высокая эмалированная кастрюля с супом, закрытая подложка яиц и забитый фруктами нижний отсек — кажется, на этой неделе мама за продуктами ещё не ходила. Что, безусловно, странно: обычно их холодильник забит различной едой, а мама, если планирует уехать даже на три дня, всегда наготавливает столько, что больше половины Лизе приходится выкидывать.              И вновь неприятное чувство — то ли интуиция, то ли тревожность — забирается куда-то под рёбра; Лиза хмурится, тянет ладонь к пакету с фруктами и с кривой улыбкой вкладывает Мишель в руки небольшое яблоко.              — Повар из меня хуёвый, — признаётся честно. — Могу яиц пожарить. Пойдёт?              Мишель садится на табуретку, щедро кусает яблоко и с набитым ртом бурчит:       — Потрясающе. Мы умрём с голоду.              Лиза недовольно закатывает глаза, ставит на старенькую плиту — с многообещающим названием «Юность» — сковородку и тянется к бутылке с маслом.              — А вообще, да, — пожимает плечами. — Как только съеду от мамы — реально умру. Она ж мне ничё делать не даёт.              Мишель переводит на Лизу заинтересованный взгляд:       — Чево? Почему?              — Да ты прожуй сначала, потом говори! — Лиза смеётся и, пока Мишель не видит, кончиком вилки осторожно достаёт из сковородки кусочки яичной скорлупы. — Потому что она мне с самого детства говорила, типа, знаешь… «Не лезь, ты только мешаешь», и всё такое.              Мишель быстро-быстро кивает:       — А. Поняла.              И снова с хрустом кусает яблоко — Лиза громко смеётся.              — У меня из обязанностей только мусор выносить и чтоб по математике без двоек.              Мишель широко улыбается:       — Везёт. Хотя у меня тоже не особо: в прошлый раз мама попросила ужин погреть, а у меня микроволновка взорвалась. Больше меня вообще ни о чём не просят.              Лиза смеётся снова, неровными кубиками режет найденный в холодильнике помидор и, боязливо зажмурившись, отправляет его в сковородку. Затем предусмотрительно закрывает её крышкой и на всякий случай отходит подальше — Мишель в ответ расплывается в широкой улыбке.              — Дурацкая ты, — выдаёт. — Иди сюда.              Лиза послушно подходит ближе, замирает на расстоянии вытянутой руки и с улыбкой вглядывается в чужое лицо. Вот так проводить с Мишель время на утро после ночёвки ей определённо нравится: Лиза внимательно рассматривает очаровательно растрёпанные волосы, футболку с мультяшным псом и горящие улыбкой глаза — а после опускается перед Мишель на корточки и подаётся вперёд.              — Тебе идёт без веснушек, — улыбается и ласково кладёт ладонь на щёку. — Зачем ты их рисуешь вообще?              Мишель недовольно фыркает:       — Меня бесят эти корни отцовские. Всегда хотела быть блондинкой с голубыми глазами, знаешь?              Лиза удивлённо дёргает бровями — Мишель смеётся снова.              — И с веснушками? — уточняет Андрющенко. — По такой логике нужно было в рыжий краситься.              Мишель закатывает глаза:       — И так сойдёт.              — Дура ты, — бурчит Лиза беззлобно. — Но красивая очень. С любым цветом волос, если что.              Мишель улыбается и тянется вперёд за очередным поцелуем; Лиза легко касается чужих мягких губ своими обветренными, всё ещё пытаясь осознать происходящее, а Мишель легко отстраняется и бормочет что-то про то, что романтик из Андрющенко так себе. Лиза в ответ обиженно бурчит, мол: «Больше вообще тебе ничего не скажу», Мишель смеётся и в качестве извинений ласково треплет тёмные волосы.              Первое с Мишель совместное утро — не считая, конечно, того, когда Лиза разбила свою кружку и выгнала Мишель на мороз, — растекается по телу наивной подростковой влюблённостью; Лиза расплывается в глупой улыбке, прижимается лбом ко лбу и доверчиво закрывает глаза.              Андрющенко старается не думать о том, что будет, когда они снова всё разрушат — разрушат ведь? — и всеми возможными силами пытается в Мишель поверить, хоть у неё и совсем-совсем не получается. Получается только пока что не поднимать болезненную для обеих тему, ласково целовать Мишель в уголок губ и наивно переплетать пальцы; получается тонуть в невозможно похожих карих глазах, доверчиво прижиматься ближе и оставлять на удивление невинные поцелуи на шее; получается бормотать бессвязные глупые комплименты, трепетно касаться пальцами волос и жалеть о том, что в этом безмятежном утре не получится застрять навсегда — ведь способностью перематывать время её, увы, никто не наградил.              — У тебя там сгорит… Чего-нибудь, — смеётся Мишель, пока оставляет мягкие поцелуи по линии челюсти. — Ну Ли-и-из.              Лиза сжимает в руках футболку Мишель и снова подаётся вперёд: целует-целует-целует — и остановиться никак не может, потому что ей постоянно кажется, что всё это не взаправду. Кажется, что сейчас она снова проснётся и ещё долго будет рассматривать потрескавшийся потолок с тусклыми звёздочками, пока на губах будет ощущаться чересчур реалистичное послевкусие от мятно-табачных касаний; или что Мишель обязательно передумает и снова растворится в бесконечных школьных коридорах — и в чужих сильных объятиях; или что, в конце концов, Мишель просто напугается и снова отпустит руку Лизы у всех на виду — а после вновь побоится взять на себя ответственность за произошедшее.              Лизе всё ещё страшно — и что делать с этим чувством, она, на самом деле, по-детски наивно не понимает.              Мишель с трудом отстраняется — кажется, с третьей попытки, — щёлкает Лизу по носу и бурчит с улыбкой: «Хватит ко мне приставать, а?». Лиза показательно поднимает руки ладонями вверх и наконец встаёт, а после, шипя и матерясь, снимает с плиты нечто, даже почти похожее на яичницу — и тянется к шкафу с тарелками. Затем щёлкает кнопкой на чайнике, перекладывает содержимое сковородки в два небольших блюдца и с тяжёлым выдохом ставит их на стол.              — Это мой максимум, прости, — смеётся. — Чай тебе?              Мишель вдруг широко улыбается:       — Хочешь секрет, Лизк?              — Не называй меня так, — Андрющенко недовольно фыркает. — Что за секрет?              Мишель опускает взгляд вниз и растерянно поджимает губы; Лиза хмурится.              — Я не пью чай. Практически. Просто это было что-то такое… Не знаю. С тобой ассоциировалось, что ли.              Лиза неловко улыбается и касается ладонью выбритых на затылке волос:       — Ну… Может, кофе тогда?              А затем, не сдержавшись, делает шаг вперёд и вновь тянет Мишель к себе в объятия.              — А вообще — ты идиотка, — бурчит. — Раньше нельзя было сказать?              Мишель смущённо выдыхает и жмётся к Лизе ближе.              — Надо было, — бормочет. — И не только про чай, если честно.             

***

             За завтраком Мишель аккуратно расспрашивает Лизу о будущих планах — не зря ведь та утром обмолвилась, что понятия не имеет, как будет выживать в другом городе без даже минимальных бытовых навыков; а Лиза с улыбкой признаётся, что планирует поступать либо на тренера, либо на учителя — и что в Москве есть один из лучших в стране спортивных университетов, но у неё туда сто процентов не хватит баллов.              — Почему не хватит-то? — снова с набитым ртом бурчит Мишель. — Математика же там не нужна? База только?              — Биология, — бормочет Лиза. — Русский-то я вывезу… Ну и вступительные ещё.              Мишель расплывается в хитрой улыбке:       — С биологией я тебя подтяну, не боись.              Андрющенко отставляет в сторону пустую тарелку и обхватывает ладонями кружку с кофе.              — Ага, — фыркает недовольно. — Анатомию только если.              Мишель усмехается себе в кулак и быстро доедает даже почти не подгоревшую яичницу — а после собирает грязную посуду и составляет в раковину.              — Спасибо, — улыбается. — Не так уж и плохо всё вышло.              Лиза смеётся:       — Да там много ума не надо.              И следом недовольное:       — Оставь, я сама помою.              Мишель кивает и возвращается обратно: обвивает Лизу руками за шею, с приторной улыбкой целует куда-то в макушку и расстроено выдыхает.              — Надо идти, да?              Андрющенко тянется к лежащему на столе телефону, открывает список вызовов и медленно кивает.              — Надо, — бурчит. Добавляет с улыбкой: — Ну, минут через десять.              Мишель смеётся и быстро-быстро кивает; Лиза двумя глотками допивает уже остывший кофе, поднимается со стула и привычно цепляет Мишель за руку — а после тянет её за собой в комнату. Отпускать Мишель не хочется — Лиза переживает, что с её уходом они снова вернутся к тому, с чего начали; и поэтому Андрющенко всеми силами тянет остатки времени: плавится в чужих объятиях, уже, кажется, в сотый раз за утро лезет целоваться и с силой сжимает ладони на талии.              Но Мишель снова Лизу останавливает, заботливо поправляет её вечно съезжающую футболку и треплет короткие волосы.              — Никаких ночёвок, — бурчит на выдохе. — Я так не могу больше.              Лиза с хитрой улыбкой склоняет голову:       — Ты о чём?              Мишель только что-то бурчит неразборчиво, опускает взгляд вниз и выпутывается из объятий — а Лиза громко смеётся, потому что, на самом деле, прекрасно понимает, что именно Мишель имеет в виду. Да и в целом Лиза Мишель прекрасно понимает — ведь реакция её тела, за последние сутки разбалованного чужими прикосновениями, абсолютно не сочетается с бесконечно тревожными мыслями.              — А счастье от чего тогда? — вдруг бормочет Мишель недоумённо.              Лиза непонимающе трясёт головой, пытаясь избавиться от навязчивых мыслей, и переводит взгляд влево: Мишель стоит чуть поодаль, у стола, а в руках у неё испещрённый заметками томик Грибоедова, который Лиза после похода забыла убрать обратно на книжную полку.              Мишель с улыбкой тыкает пальцем на название книги:       — Ну, если горе — от ума… То счастье тогда от чего?              Лиза смеётся, подходит к Мишель ближе и забирает у неё из рук книгу — а после открывает её на первой странице и показывает пальцем на эпиграф.              — Читай.              Мишель усмехается, но послушно читает нужную строчку — и тут же расплывается в ещё более широкой улыбке.              — Я, вообще-то, первая это придумала!              Лиза не спорит — с Мишель вообще спорить бессмысленно — и в который раз уже соглашается с мыслями Грибоедова — ну, или кто там ему написал эпиграф к его бессмертной комедии. Потому что счастье, кажется, и в самом деле от безумья: полным безумием кажется целовать Мишель в коридоре и просить её обязательно написать по приходе домой; глупо краснеть от фразы: «Если хочешь забрать свою футболку обратно, то либо сама её сними, либо не выпендривайся» — и отказываться разрывать объятия; теряться в сладковатом запахе мятных сигарет и с нетерпением ждать следующей встречи.              Полным безумием кажется верить в то, что Мишель никуда не денется — и Лиза без преувеличения чувствует себя самой счастливой на свете, когда Мишель записывает ей глупое голосовое сообщение о том, что уже скучает, ровно через четыре минуты после громкого хлопка входной двери.             

***

             Перед приходом мамы Лиза уничтожает все следы их совместного с Мишель преступления: открывает настежь окна в доме, лишь бы только избавиться от бесконечного запаха сигарет, по той же самой причине закидывает в стиральную машинку грязные вещи — и только с третьего раза включает её на известный одному лишь богу режим, — сметает с коврика на балконе кучку непонятно откуда взявшегося пепла и наспех моет посуду; звук проворачивающегося в замке ключа слышится ровно в тот момент, когда Лиза составляет тарелки на место.              По спине пробегает неприятный холодок: Лиза быстро одёргивает майку, вытирает мокрые руки о шорты и выходит в коридор — мама тут же широко улыбается. Она и в самом деле выглядит отдохнувшей: Лиза поджимает губы, мысленно ругает себя за, кажется, вновь поспешные выводы и распахивает руки для объятий.              Мама удивлённо хмыкает, но всё равно обнимает Лизу в ответ.              — Я волновалась просто, — бормочет растерянно. — Ты обычно заранее предупреждаешь.              — Да я сама не ожидала, — Наталья разводит руками и, разувшись, проходит на кухню. — Спонтанно всё получилось. Я не хотела ехать, на самом деле, но меня чуть ли не силой увезли… А чего так холодно в квартире?              Лиза притворно пожимает плечами:       — Разве? Мне наоборот жарко.              А сама едва заметно вздрагивает — ведь распахнутые настежь окна при минусовой температуре всё равно делают своё дело.              Мама хмурится:       — Заболеть ещё не хватало. Закрывай давай!              Андрющенко послушно закрывает форточку на кухне, затем проходит в зал и захлопывает балконную дверь — а после возвращается обратно к маме.              — Я тебе и звонила, и сообщения писала…       — Звонков не было, — Лиза медленно присаживается на кухонный стул. — А на сообщение я тебе сразу ответила.              Наталья пожимает плечами:       — Мне ничего не приходило. Видимо из-за связи… Ладно, не важно. Ты ездила в приют? Как там дела?              Андрющенко неловко улыбается: насколько бы странными ни были их взаимоотношения с мамой, её попытки помогать животным она поддерживала всегда. Разве что своих не разрешала заводить — аллергия.              — Всё нормально, — кивает. — Помогла убраться, Джиму будку починила. Он сбежал опять, ещё и невесту с собой привёл… Или она его… Я не очень поняла, если честно.              Мама смеётся:       — Неудивительно даже. Светлана как? А Олег?              — Его не было, — Лиза мотает головой. — На вахте опять. А в остальном, вроде, всё хорошо… Как всегда, в общем. В следующий раз со мной поедешь! Ты сто лет там не была.              — Поеду, поеду, — Наталья тяжело поднимается со стула и тянет на себя дверцу холодильника. Бормочет строгое: — Так, почему суп не ела опять?              — Ну ма-а-ам.              Наталья не отвечает, и Лиза в ответ замолкает тоже: в кухне витает напряжение из-за вспыхнувшей в утро перед походом ссоры, а по телу вновь пробегает неприятная дрожь — воспоминания об отце, который, оказывается, даже никогда не хотел им быть, застывают в горле неприятным комом.              — Насчёт того, что…              — Ты не совсем так всё поняла, — вдруг перебивает мама. — Мы любили друг друга. Искренне. Ты была незапланированным ребёнком, это правда, но… Я его не заставляла, понимаешь? Он сам решил взять на себя ответственность, и мы расписались. Что произошло потом — я до сих пор не понимаю.              Лиза глупо моргает от обрушившейся комом искренности — и ей вновь становится стыдно за то что она, в очередной раз поторопившись, неосознанно обидела близкого человека.              — Блин, я… Извини.              — Всё нормально, — женщина отмахивается. — Ты же подросток. Вам свойственно делать поспешные выводы. Возможно, и мы тогда поторопились, не знаю, но… Я никогда и ни к чему его не принуждала.              — Ладно, — Лиза кивает. — Я просто… Это было бы логично, знаешь? А теперь я вообще запуталась, почему он стал… Таким. Или и был им всегда, не знаю.              Мама закрывает дверцу холодильника, опускает взгляд вниз и пожимает плечами — и в этот момент Лиза понимает, что больше ничего от неё не добьётся.              А потому поднимается со стула и неловко откашливается:       — Мам, я… Пойду к себе, ладно? Домашки много, я взяла дополнительные задания на каникулы.              Наталья коротко кивает и молча уходит в спальню, а Лиза, так и не избавившись от неприятного чувства собственной ненужности в этой семье, уныло плетётся к себе в комнату. Никакие дополнительные задания она, конечно же, не брала — ещё не хватало! — просто желание наконец написать Мишель и узнать, как там у неё дела, вновь заставило Лизу наступить на горло своей честности.                   

Это же Мишель

21 марта

Как ты? Всё хорошо?

а что, волнуешься?) нормально всё поорал и успокоился, как всегда только я под домашним арестом, ахахах             

Хуёво. Свидание отменяется?

не дождешься он завтра работает, а мама с сестрой к бабушке едут правда они меня закроют скорее всего             

Через окно полезешь?)

ага бля с восьмого этажа я еще года два назад запасные сделала тольк никому не говори))                     Лиза громко смеётся, затем осторожно выходит в коридор и прислушивается к звукам в гостиной: там громко работает телевизор, а мама с кем-то разговаривает по телефону — отлично.

Это же Мишель

21 марта

Я позвоню?

       ура давай два часа прошло, а ощущение что лет сто                     Андрющенко возвращается к себе в комнату, аккуратно задвигает шпингалет на двери и подключает к телефону наушники — а после усаживается на кресло и жмёт на кнопку вызова; Мишель берёт трубку, кажется, меньше чем через секунду.              — Я не доживу до завтра, — тараторит. — Мне ску-у-учно.              А затем, будто опомнившись, уточняет осторожно:       — Что там с мамой?              Лиза глупо крутится на стуле — дурацкая привычка, которую она ещё давно переняла у Мишель, — и пожимает плечами.              — Да нормально всё. Походу и правда корпоратив был, не знаю… И ещё мы поговорили. Про отца.              — Ого. А о чём именно?              Андрющенко неловко жмурится. Ей, на самом деле, безумно сильно хочется поделиться с Мишель последними новостями — ведь она скучала не только по бесконечным поцелуям-касаниям, но и по долгим разговорам, когда они с Мишель беспечно обсуждали всё на свете.              — Я когда в поход отпрашивалась, она мне рассказала, что в универе тоже ходила и там они с отцом познакомились, — Лиза сглатывает. — А потом проболталась, что она мной забеременела в конце четвёртого курса и они поженились сразу…              Мишель тяжело выдыхает:       — Я, кажись, поняла, о чём ты…              — А мне они всегда говорили, что я через пару лет после свадьбы родилась, да, — подтверждает Лиза. — Ну и, в общем…              — Поругались?              Лиза сама себе кивает:       — Ага. Я ей сказала, что это она виновата, что он нас бил вечно и всё такое… Да и в целом сделала выводы, что она его чуть ли не силой на себе женила.              — А… Ага. Ты как всегда, Лизк.              Андрющенко смеётся и поправляет наушник; Мишель привычно бесит её своими дурацкими прозвищами, но всё равно ощущается чем-то до боли родным и знакомым — чем-то, подозрительно похожим на дом.              — Оказалось, что всё не так, — Лиза снова кивает, признавая своё разгромное поражение. — Ну, если верить маме, конечно. А я верю. Только не понимаю тогда, почему он…              — Не всему должна быть причина, — вдруг серьёзно бормочет Мишель. — Ну, знаешь, плохим людям вечно ищут оправдания, мол, у него детство было хуевое, или, не знаю, мама не долюбила. Хуйня это всё.              Лиза смеётся, но не перебивает.              — Он просто гандон, вот и всё. И я всё-таки, наверное, наведу на него порчу…              — О боже, — Андрющенко расплывается в улыбке. — Давай без этого, ладно? Но спасибо.              — За что? За оскорбления твоего отца? Так я хоть до утра могу продолжать…              Лиза смеётся снова, глупо трясёт головой и понимает вдруг, что невозможно в этом нуждалась — ведь, оказывается, накручивать себя гораздо сложнее, когда тебе просто есть с кем поговорить.              — За то, что говоришь со мной, балда, — искренне бормочет Лиза. И следом тихое: — Я скучала по этому.              Мишель замолкает на несколько долгих секунд, а затем всё-таки выдыхает смущённое:       — Бесишь ты меня. Но я тоже.              Лиза в ответ громко зевает и с улыбкой трёт ладонью глаза, ведь с Мишель, кажется, совсем невозможно выспаться — во всех смыслах этого слова. Затем в старом наушнике, помимо уже привычного шипения, слышится ещё какой-то посторонний шум, а после тяжёлый выдох и расстроенное: «Да, пап, уже иду».              Андрющенко улыбается:       — Никакой личной жизни, да?              — И не говори, — бурчит Мишель. — Крепостное право ещё в девяносто первом отменили, а меня всё равно заставляют генералить.              — В шестьдесят первом, — поправляет Лиза. — А в девяносто первом СССР распался. Ну, в следующем столетии.              — Щас ты, блять, распадёшься, — угрожающе шипит Мишель. — Поняла?              Лиза громко смеётся и переводит взгляд на окно, за которым снова валит абсолютно неуместный для конца марта снег.              — Вали давай, — бурчит. — Напиши потом только.              Мишель в ответ фыркает насмешливое: «Я подумаю» — и кладёт трубку, а уже через пять минут в панике пишет: «лизкаааа срочно спаси меня кажется они собираются перемыть всю квартиру». Лиза вновь расплывается в улыбке, отвечает коротким: «Так тебе и надо.» и тянется к недочитанному томику Булгакова, но уже через двадцать минут медленно закрывает глаза и засыпает прямо в кресле — с наушниками, узлом завязанными на шее, лежащей на коленях книгой и телефоном, где снова виднеется одно новое сообщение от Мишель.

***

тем же вечером.

Это же Мишель

21 марта

Спать иди.

      Лиза переворачивается на спину, понижает яркость на телефоне и глупо улыбается от того, насколько быстро вверху диалога загорается многообещающее «Печатает».       

      Это же Мишель

21 марта

сама то время два

Не могу уснуть. Выспалась.

      Андрющенко зевает и бессмысленно пялится в потолок: добрую половину сегодняшнего дня она проспала, вечер провела вместе с мамой под какую-то банальную многосерийную мелодраму — хотя у неё и в жизни подобного предостаточно, — а после вернулась обратно в комнату, задремала ещё на пару часов и в конце концов проснулась окончательно.       

Это же Мишель

21 марта

ну конечно полдня проспала

И кто в этом виноват?

Мы во сколько легли вообще?

значит надо было вообще не ложится)       Лиза закатывает глаза и еле сдерживает себя от того, чтобы не подколоть Мишель по поводу глупой ошибки, а после наконец осознаёт смысл сообщения — и снова смущённо жмурится, пока кончики её ушей привычно-очаровательно краснеют.              Мишель, так и не дождавшись ответа, записывает несколько голосовых подряд, а после, видимо, не сдержавшись, пишет короткое: «Я позвоню?» — и набирает Лизе ещё даже до того, как Андрющенко успевает напечатать ответ.              — Скорее бы за-а-автра, — тянет нетерпеливое. — Я уже не могу.              Лиза смеётся от этой детской — или даже инфантильной — непосредственности и прижимает телефон ближе к уху — ведь идти за наушниками, валяющимися где-то на столе, ей невозможно лень.              — Ты потратила всю свою серьёзность на вчерашний разговор, да?              — Ага, — бурчит Мишель почему-то с набитым ртом. — Но вообще, я могу быть серьёзной… Когда мне это нужно.              Андрющенко не спорит — вчера Мишель и правда удивила её своими непривычно рациональными доводами и серьёзными размышлениями, — а после переворачивается на живот и оглушительно зевает.              — Что ты там ешь? И почему не спишь? И чё ты делаешь вообще?              — Как-то дохуя вопросов, Лизк, — смеётся Мишель. — Я тут, между прочим, новую жизнь начинаю… Завтра увидишь.              Лиза прижимает телефон плечом к уху и задумчиво чешет затылок.              — Мне уже страшно, — ворчит. — Так во сколько завтра?..              И вновь бессмысленный разговор с Мишель затягивается до самого рассвета: Лиза с улыбкой вслушивается в бесконечное бормотание обо всём на свете, изредка вставляет свои язвительные комментарии и негромко смеётся с дурацких шуток; а после, когда все темы для разговора наконец иссякают, зачем-то предлагает Мишель почитать вслух.              Мишель, конечно же, соглашается: бормочет что-то про то, что это даже романтично, щёлкает зажигалкой и шёпотом матерится при попытке забраться на подоконник; однако нездоровую любовь Лизы к русской классике не разделяет — и нагло засыпает уже на первой главе про Понтия Пилата.              Андрющенко ещё несколько минут с улыбкой слушает чужое наглое сопение прямо в трубку, а после и сама закрывает глаза — но звонок с Мишель всё равно наивно не сбрасывает, даже несмотря на то, что ей это всё кажется глупым и до невозможности приторным.

      ***

на следующий день.

      — Привет.              Лиза неловко мнётся около своего подъезда — Мишель галантно вызывается её встретить перед прогулкой — и тупит взгляд в землю; ведь ей, несмотря на то, что они с Мишель уже сто раз всё обсудили, до сих пор безумно неловко находиться рядом.              Мишель кивает и, улыбнувшись, медленно снимает капюшон толстовки — Лиза поднимает взгляд, некоторое время удивлённо Мишель рассматривает, а после делает широкий шаг вперёд.              — Ого, — бормочет растерянно. — Так вот о чём ты вчера говорила, да?              У Мишель светло-розовые волосы и уже привычно плохо прокрашенные корни — Лиза смеётся, протягивает руку и ласково гладит Мишель по голове.              — Дурная, — фыркает. — Но смотрится классно.              На этом способность Лизы делать комплименты откланивается и исчезает в неизвестном направлении; Мишель смеётся, щёлкает Лизу по носу и требовательно хватает её за руку.              — Ты же сама вчера сказала, что мне с любым цветом волос хорошо, — фыркает. — А я как раз всё никак решиться не могла…              Лиза коротко кивает, а Мишель, в который раз рассмеявшись, наивно переплетает их пальцы — Андрющенко глупо смотрит на крепко сцепленные руки и вновь почему-то думает, что это всё не взаправду. Но уже спустя пять минут Мишель убеждает её в обратном: когда нетерпеливо тянет в сторону разрисованной граффити подворотни, поджигает сигарету и бормочет что-то о том, что соскучилась — а после шагает вперёд и кладёт ладонь на заднюю сторону шеи.              Бормочет тихое: «Можно?» — а Лиза только закатывает глаза, ворчит: «Ой, можно подумать, блять» — и сама тянется за поцелуем. Мишель, как и всегда, на вкус как сладковато-мятные сигареты — это уже гарант качества, — а Лиза, как и всегда, с трясущимися руками и громко стучащим в горле сердцем.              Целовать Мишель всё ещё странно — каждый раз ощущается как в первый. Всё ещё странно глупо улыбаться прямо в губы, сцеплять за спиной руки и морщиться от дыма тлеющей сигареты; странно осознавать то, что в этот раз Мишель, кажется, и правда настроена серьёзно, перекатывать на языке неподходящее им обеим: «Пойдёшь со мной на свидание?» — и понимать, что Мишель — спустя три бесконечных года — всё-таки выбрала Лизу.              Мишель отстраняется первой, показательно кусает Лизу за нижнюю губу и бормочет наглое: «Прекращай, а то мы не гулять пойдём, а ко мне», а Лиза в ответ только смущённо жмурится и машет головой в разные стороны. Мишель смеётся, быстро добивает сигарету и снова хватает Лизу за руку — после ведёт её через запутанные дворы и почти растаявшие сугробы, затем останавливается, чтобы погладить бродячую собаку, а в конце концов выходит к большому трехэтажному зданию.              — Кино, серьёзно? — Лиза фыркает. — Настолько банально, что даже мило.              — Захлопнись.              Мишель смущённо топчется на месте, а Лиза протягивает руку и треплет переливающиеся весенним солнцем розоватые волосы.              — Я шучу, — бормочет. — Пойдём.              А следом, не сдержавшись, всё-таки выдаёт:       — Так и скажи, что просто хочешь поцеловаться со мной на последнем ряду.              — Ага, — Мишель фыркает. — Под расчленёнку.             

***

             Лиза оставляет в голове пометку больше никогда не позволять Мишель выбирать фильмы — и брезгливо морщится в тот момент, когда на экране вновь кому-то отрубают пару конечностей. В зале, помимо них с Мишель, ещё парочка бедолаг; Мишель тычет пальцем в экран, возмущаясь глупости главной героини, закидывает в рот горсть попкорна и смеётся — Лиза закатывает глаза, бурчит что-то про то, что это отвратительно, и считает минуты до конца сеанса.              Когда фильм — если таковым можно назвать клишированный мерзкий ужастик со слитой концовкой — наконец заканчивается, Мишель тянет Лизу к запасному выходу из зала, щёлкает зажигалкой и расплывается в улыбке.              — Понравилось?              — Нет, — Лиза мотает головой. — Это было ужасно.              Мишель громко смеётся и от того давится дымом:       — Это специально, чтобы ты ко мне не приставала.              Лиза недовольно закатывает глаза, пихает Мишель в бок и жмурится.              — В следующий раз пойдём ко мне, — бурчит. — Я хотя бы фильмы выбирать умею.              — Ага, — Мишель расплывается в улыбке. — И через сколько ты опять разденешься? На начальных титрах?              Лиза краснеет снова — ну потому что невозможно же! — опускает взгляд в пол и бурчит какие-то едва различимые проклятия; а Мишель выдыхает дым в сторону, цепляет Лизу за запястье свободной рукой и вновь требовательно тянет за собой.              — Всё, пошли.              Лиза удивлённо склоняет голову:       — Хочешь проводить?              — Не, — Мишель смешно трясёт головой. — Это ещё не всё.             

***

             Лиза непонимающе хмурится, когда Мишель останавливается около незнакомого ей девятиэтажного дома. Думает-думает-думает — но понимает, зачем они сюда пришли, только лишь тогда, когда кто-то из жильцов открывает тяжёлую дверь, а Мишель тотчас проскальзывает в подъезд. В лифте они едут молча — виной тому взрослый мужчина, что в последний момент протискивается в кабину, — и только лишь глупо переглядываются; а после, когда незваный сосед выходит на седьмом этаже, тут же в унисон смеются.              — Крыша, значит, да? — Лиза улыбается. — Другое дело.              Мишель в ответ несильно пихает Лизу в бок.              — Выпендривается ещё.              Андрющенко смеётся снова, выходит следом за Мишель на девятом этаже и послушно поднимается по небольшой вертикальной лестнице; Мишель протягивает Лизе руку, помогая забраться, чихает от поднятых клубов пыли и ловко пододвигает к выходу с чердака какой-то сомнительный деревянный ящик.              — Не первый раз здесь?              Мишель улыбается и не отвечает; Лиза боязливо встаёт на доски, несколько раз проверяет их на прочность и ловко подтягивается на руках — а после так же легко забирается на крышу.              Вдогонку ей слышится громкий смех:       — Лишь бы повыёбываться!              — Это единственная моя сильная сторона, — парирует Лиза. — Отстань.              — Не единственная, не ври.              Андрющенко с улыбкой протягивает Мишель руку — Мишель очаровательно морщится, цепляется за чужое запястье и тоже забирается на крышу; конечно, не так ловко, как Лиза, но в целом тоже неплохо.              — Красиво, — бормочет Лиза, пока вертит головой по сторонам.              — Не-не-не, — тараторит Мишель. — Не здесь.              А после снова хватает Лизу за руку — Лизе уже начинает нравиться эта её новая привычка — и требовательно тянет за собой; быстрым шагом идёт вдоль невысокой перегородки, неосторожно ступает на тонкие металлические листы — и громко смеётся от чужого предупреждающего шипения, — а после наконец подходит к краю крыши. Вид отсюда открывается и правда невероятный: ярко-оранжевое закатное солнце, медленно опускающееся за невысокие провинциальные дома, горящее алым весеннее небо и простирающийся на километры вперёд вид на город; Мишель с улыбкой ступает на перегородку, насмешливо покачивается назад и смеётся снова, когда Лиза тут же цепляет её за талию.              — Ну что ты делаешь? — бурчит Андрющенко. — Слезай давай.              А Мишель вдруг насмешливо дёргает бровями и бормочет наглое:       — Заставь.              Но Лизу не то чтобы нужно просить дважды: она пожимает плечами, с силой сжимает руки на талии и легко поднимает Мишель в воздух — а после с улыбкой ставит её обратно на относительно безопасную поверхность крыши и показательно отряхивает ладони.              — Ладно, — Мишель удивлённо кивает. — Недооценила, признаю.              Лиза смеётся и сама подаётся вперёд: касается губами чужих, сглатывает от накатывающей волнами подростковой нежности и смущённо утыкается носом в шею. Ледяной ветер забирается под тонкую куртку и ерошит волосы — Мишель смеётся, ласково гладит Лизу по спине и ещё крепче сжимает объятия.              — Здесь тебе больше нравится?              — Да, — Лиза улыбается. — Это в сто раз лучше какого-то ебанутого маньяка с нездоровой страстью к отрубленным конечностям.              Мишель хмурится, пытаясь переварить слишком длинную фразу, а после незаинтересованно мотает головой и снова лезет целоваться. Отстраняется спустя пару секунд, расплывается в улыбке и всё-таки тянет Лизу к перегородке.              — Я аккуратно, — бормочет.              Андрющенко кивает, сама осторожно усаживается на край крыши и скрещивает ноги — Мишель садится ровно напротив. Руки сами собой сплетаются, на лицах обеих расплывается невозможно глупая улыбка, а дыхание наивно сбивается; Мишель смущённо опускает взгляд, тянется к помятой пачке сигарет и быстро прикуривает.              — Бесишь, — бурчит растерянно. — Чувствую себя как… Как… Как хуй знает кто, если честно.              Лиза смеётся и кивает, потому что, на самом деле, прекрасно Мишель понимает: от бесконечных улыбок у неё уже болят щёки, а от такого же бесконечного чувства юношеской влюблённости глупо щемит где-то под рёбрами. Мишель переводит взгляд влево, задумчиво рассматривает уставший после долгой зимы город и затягивается.              — Я сюда никого не приводила никогда, — признаётся вдруг. — Ну, типа, знаешь, чисто моё место?              Лиза кивает, а Мишель улыбается и добавляет тихонько:       — Будет наше.              Андрющенко опускает взгляд и неловко жмурится, а Мишель привычно треплет чужие волосы, спускается с перегородки и вдруг укладывается прямо на крышу. Затем хлопает по месту рядом с собой — а Лиза, чуть подумав и оценив риски, тоже ложится на спину. Розовеющее закатом небо вновь растекается по телу чем-то родным и уютным — Лиза кладёт руки за голову, внимательно рассматривает облака и смеётся от того, как Мишель, в перерыве между затяжками, сравнивает их то с животными, то с насекомыми, а то и вовсе с неприличными жестами.              Затем медленно поворачивает голову и расстроенно выдыхает, потому что Мишель бормочет:       — Тебе до скольки?              — До девяти, максимум, — бурчит. — Но лучше раньше, конечно.              Мишель тянется к телефону и снова улыбается:       — Время шесть. Можем пойти до меня, хочешь?              И добавляет с ухмылкой:       — Ещё какой-нибудь фильм посмотрим.              Лиза что-то неразборчиво бурчит, машет в сторону Мишель рукой и закрывает глаза.              А после резко открывает, потому что вдруг слышит заботливое:       — Я серьезно, Лизк. Холодно, да и ты устала, наверное… Устала ведь?              — Немного, — честно признаётся Лиза. — Как-то дохуя впечатлений для пары дней.              А затем с силой сжимает зубы и бормочет едва различимое:       — А… А ты?              Потому что заботиться о Мишель — странно; хотя, безусловно, чертовски приятно.              — Не-е, — Мишель беспечно мотает головой. И добавляет с ухмылкой: — А что, хочешь помочь с этим?              Лиза закатывает глаза и легонько пихает Мишель в бок — а Мишель только хохочет да убирает с лица растрепавшиеся волосы.              — Извини, — улыбается. Добавляет шёпотом: — Господи, закройте мне рот кто-нибудь.              Лиза пожимает плечами и бормочет насмешливое:       — Иди сюда тогда.              Мишель давится дымом, моментально тушит недокуренную сигарету о крышу и нависает над Лизой сверху: закрывает собой прекрасный вид на закат — хотя Лиза и не против, потому что вид, открывшийся перед ней, в сто крат более прекрасен, — опирается ладонью о крышу и щекочет волосами лицо; Андрющенко опирается на локти, чуть приподнимается и замирает в сантиметре от поцелуя.              — Это значит да? — смущённо уточняет Мишель.              — Угу, — кивает Лиза.              И целует Мишель снова.             

***

             До дома Лиза с Мишель добираются не сразу: ещё минут пятнадцать разглядывают закатное небо, лёжа на крыше, обнимаются в бесконечно-разрисованных подворотнях и воруют друг у друга смущённые поцелуи; смеются, крепко держат друг друга за руки и шагают по заснеженным улицам — мимо стареньких уставших машин, обшарпанных подъездов и дешёвых магазинных витрин; мимо богом забытых гаражей, злых бродячих собак и кирпичных пятиэтажек.              Мимо до боли знакомого двора: огромного граффити восставшего из пепла феникса, при виде которого Мишель почему-то расплывается в улыбке, припорошенных снегом резиновых колёс и детской качели с уныло отсутствующим сиденьем. Мимо обид, недопониманий и злости: растерянных взглядов и ненужных касаний, разбитого и наспех склеенного сердца, сбитых в кровь кулаков и бесконечных кошмаров.               И, в конце концов, мимо громкого: «Я тебя ненавижу», опрометчиво брошенного этой зимой.              Лиза заходит за Мишель в подъезд: целует её сначала в лифте — прямо под камерой, которую Мишель нагло отворачивает в сторону, — затем на лестничной клетке, а после — в просторном коридоре четырёхкомнатной квартиры. Стягивает с Мишель через голову бессменную белую толстовку, спотыкается в темноте о чужую обувь и смеётся — а в следующую секунду испуганно отскакивает, потому что вдруг слышит негромкое покашливание.              Мишель медленно поворачивается:       — Ты какого хера… Вы же к бабушке уехали?              Девчонка — на вид лет четырнадцати, кажется, — так же смешно, как и Мишель, морщит нос.              — Я плохо себя чувствую, — фыркает. — Поэтому меня мама домой отправила. А ты вообще под домашним арестом, если что!              — Я в курсе, — Мишель смеётся. — Мои следующие карманные твои, и можешь валить гулять. Претензии?              — Посуду весь следующий месяц моешь ты, — нагло заявляет девчонка, скрестив руки на груди. — И убираешься тоже.              Лиза удивлённо хмыкает: кажется, в этой семье абсолютно не умеют воспитывать детей.              — Эмили, — предупреждающе шипит Мишель. Но затем натыкается на растерянный взгляд Лизы и коротко кивает: — Ладно. Иди уже отсюда!              У Лизы в горле комом встаёт паника, даже несмотря на то что Мишель почему-то абсолютно спокойна; а Эмили вдруг подходит ближе и с интересом вглядывается в чужое лицо.              — Я тебя помню, кажется, — бормочет удивлённо. — Ты ведь Лиза, да?              Андрющенко медленно кивает.              Эмили переводит взгляд с Лизы на Мишель и обратно, недовольно морщится и тянется к висящей на вешалке куртке.              — Отвратительно, — бурчит. И выдаёт бесцеремонное: — А вы, типа, встречаетесь?              — Нет, — растерянно бормочет Лиза.       — Тебя не касается! — одновременно с Лизой шипит Мишель.              Лиза, не сдержавшись, смеётся, а Мишель растерянно топчется на месте — Эмили подходит к сестре ближе, что-то бормочет ей на ухо, а после, дождавшись ответного кивка, с улыбкой забирает из валяющейся на полу толстовки пару сигарет.              Лиза удивлённо хлопает глазами:       — Ты чё, с ума сошла? Ей сколько лет вообще?              — Пятнадцать, между прочим, — фыркает Эмили. — И на твоём месте я бы вообще молчала.              Мишель закатывает глаза, в шутку отвешивает сестре щедрый подзатыльник и чуть ли не силой выпихивает её из квартиры — а после закрывает дверь на замок и тяжело выдыхает.              — Извини, — бормочет. — Её не должно было быть дома.              Лиза боязливо сглатывает и прижимается затылком к стене.              — Нам пиздец, да?              Мишель поворачивается, подходит к Лизе ближе и удивлённо склоняет голову.              — С чего бы? — улыбается. — Она никому не расскажет… Да и мои уже давно в курсе, что я лесбиянка, так что не страшно.              Андрющенко хмурится и перекатывает на языке такое оскорбительное для неё слово — ведь навесить на себя кричащий ярлык она, к сожалению или счастью, так и не решилась.              — Серьёзно?              Мишель пожимает плечами — так, будто бы в этом нет ничего такого, — а Лиза молча стягивает куртку, разувается и проходит за Мишель в её комнату. Скромно усаживается на край кровати и опускает взгляд на руки — где-то глубоко внутри вновь сосредотачивается мерзкое чувство отвращения к самой себе.              — Чего ты? — Мишель присаживается перед Лизой на корточки и кладёт свои ладони поверх чужих обветренных. — Что не так?              Лиза мотает головой:       — Всё хорошо.              И следом тихое:       — А как они узнали, что ты… Ну…              Мишель ласково поглаживает руку Лизы кончиками пальцев и улыбается.              — Я на семейный ужин привела Кристину, — усмехается. — И просто поставила их перед фактом. А потом отца увезли в больницу с повышенным давлением, и мы больше никогда об этом не разговаривали.              Лиза громко смеётся и, чуть подавшись вперёд, прижимается лбом ко лбу Мишель:       — Ты ненормальная, в курсе?              — Мне говорили, ага, — Мишель очаровательно морщится. — А твоя не знает?..              — Нет, конечно, — Лиза трясёт головой. — Я и сама-то пока не особо разобралась, если честно. Ну, то есть, вроде разобралась, но… Не знаю.              Мишель медленно поднимается, ласково треплет тёмные волосы и делает шаг назад.              — Она если узнает, она… — растерянно бормочет Лиза. — Убьёт меня, я думаю. Или откажется.       — Настолько всё плохо?              — Очень, — Лиза кивает. — У нас же во всех углах дома иконы, блять!              Мишель бормочет тихое: «Погоди, щас я», быстрым шагом уходит в коридор и возвращается уже с толстовкой. Усаживается на подоконник, открывает окно на полную и прикуривает сигарету — Лиза закатывает глаза.              — Слушай, ну, — рассуждает Мишель спустя пару затяжек. — Мои ведь тоже религиозные. Особенно отец. Но ничё, смирились… Точнее, делают вид, что ничего не замечают, но и так сойдёт.              Лиза пожимает плечами:       — Да, но… Не знаю. Она всегда такой была и меня с детства так же воспитывала. А потом отец ушёл, и у неё вообще ничего не осталось кроме меня и… Бога, видимо.              — Пиздец, — резюмирует Мишель. — Но я тебя поняла. Будем осторожнее, ладно? Не переживай.              Но Лиза едва ли может не переживать: заламывает пальцы, неосознанно царапает короткими ногтями обветренные руки и боится даже подумать о том, что с ней будет, если мама узнает; Мишель, высунувшись в окно наполовину, быстро тушит недокуренную сигарету, убирает её в уже пустую пачку и тяжело выдыхает.              — Перестань, — бормочет успокаивающе. — Ничего ещё не случилось, а ты уже загналась.              Андрющенко смеётся, потому что это, кажется, её девиз по жизни — а после тяжело выдыхает, пытаясь избавиться от накатывающей волнами тревоги, и поднимает взгляд на Мишель.              — Она же точно никому не скажет, да?              — Конечно, — Мишель мотает головой в разные стороны. И добавляет с улыбкой: — У неё на меня столько компромата… Заебутся слушать.              Лиза смеётся, а Мишель, откинув с лица волосы, признаётся вдруг:       — Она нормальная, на самом деле. Бесит меня, конечно, но… Нормальная.              — Вы очень похожи, кстати, — бормочет Лиза. — Улыбаетесь одинаково, и глаза у неё такие же…              Мишель дёргает бровями и самодовольно ухмыляется:       — Нужно просто меньше в глаза мне смотреть.              Лиза с улыбкой кивает и медленно поднимается с кровати: подходит к подоконнику ближе, опирается ладонями по обе стороны от Мишель и выдыхает, а Мишель вдруг смущённо опускает взгляд. Андрющенко смеётся, требовательно тянет Мишель на себя за подбородок и замирает — вглядывается в чужие глаза, в которых наивно потерялась ещё пару лет назад, дышит едва-едва и думает, что они с Мишель, на самом деле, до невозможного глупые; а после медленно подаётся вперёд.              — Ну да, — кивает. — Тут, знаешь, либо целоваться, либо нехер смотреть.              Мишель смеётся, ласково треплет Лизу по волосам и целует в уголок губ; Андрющенко смешно жмурится — просто потому что совсем не перенимает чужие привычки — и, поместив ладони Мишель на талию, замирает за секунду до поцелуя.              — Спасибо, — бормочет прямо в губы. И добавляет под удивлённым взглядом: — Ну, за сегодня.              — Да ладно, — Мишель с улыбкой пожимает плечами. — Но в следующий раз ты меня приглашаешь, ясно?              Лиза смущённо кивает и наконец тянет Мишель на себя.             

***

             От Мишель Лиза уходит непозволительно поздно — почти в одиннадцать вечера. С довольной улыбкой шагает по улицам, прячется от пронизывающего ветра в чужую толстовку — Мишель отказалась отпускать её домой в одной тонкой куртке — и всеми силами старается не думать о том, что дома её ждёт, как минимум, казнь через повешение. Андрющенко вообще крайне редко нарушает комендантский час, установленный мамой ещё пару лет назад, но с появлением Мишель в её жизни снова всё встаёт с ног на голову — хотя Лиза, на самом-то деле, совсем не против.              Телефон молчит — что странно, ведь обычно мама начинает названивать ещё минут за пятнадцать до девяти; Лиза хлопает дверью подъезда, прячет в карман наушники и быстро поднимается на третий этаж. Выдыхает, неловко топчется на месте и отписывается Мишель о том, что если она не вернётся через десять минут — значит её обязательно нужно спасать; а после наконец тянет на себя открытую дверь.              — И как это понимать?              Но Лиза и сама едва ли знает, как ей понимать всё происходящее, а потому молчит: только пристыженно опускает взгляд и поджимает губы.              — Время видела?              — Видела, — бурчит Андрющенко растерянно. — Извини.              Мама щёлкает выключателем в коридоре и скрещивает руки на груди:       — Где была?              — Гуляла, — Лиза щурится от яркого света. — Прости, я…              Наталья качает головой, перебивая таким образом все оправдания, и делает шаг вперёд. Лиза сразу понимает, что от неё требуется: стягивает с плеч куртку, выворачивает карманы и без задней мысли ссыпает на тумбочку горсть мелочи, наушники и пачку жвачки.              — Всё, больше ничего.              Но мама вдруг меняется в лице; Лиза тут поворачивает голову, упирается взглядом в содержимое своих карманов и сглатывает, потому что посреди её стандартного набора виднеется зажигалка — дешёвая, розовая и на колесике.              — Я не…              Лиза замолкает, потому что понимает, что оправдываться уже бесполезно; и вспоминает вдруг, что сегодня, когда они ещё были на крыше, Мишель зачем-то всучила Лизе зажигалку и попросила подержать — а Лиза, видимо, забывшись, на автомате убрала её к себе в карман.              — Считай, что нагулялась, — строго говорит Наталья.              Затем протягивает руку и забирает зажигалку, пока Лиза, опустив взгляд, пытается удержать внутри бесконечный поток нецензурных слов.              — Все каникулы сидишь дома.              — Ну мам!

***

три дня спустя.

             Лиза всё ещё под домашним арестом — ровно как и Мишель, — и поэтому бесконечные касания да неловкие поцелуи сменяются длинными разговорами по телефону, заинтересованными взглядами по видеосвязи и глупыми переписками обо всём на свете. Лиза невозможно скучает — хоть и слышит голос Мишель каждый божий день, — практически не спит и окончательно забрасывает все недочитанные книги; только вслушивается в звонкий голос, неловко улыбается в ответ на глупое: «Как ты, Лизк?» — и возвращает отметки «Нравится» на все публикации Мишель в Инстаграме.               И впервые за долгое время Лизе настолько сильно не хочется, чтобы каникулы заканчивались.              Но отведённая на отдых неделя неумолимо приближается к концу: Андрющенко глупо смотрит в экран телефона, пока ждёт ответа от Мишель на очередное сообщение, хмурится и старается не думать о том, что будет, когда они снова вернутся в школу. Лизе, как и всегда, страшно: страшно пересекаться с Виолеттой, страшно думать о том, что на последнюю четверть Кристину могут допустить к урокам, и страшно даже предполагать, что они с Мишель могут снова закончиться, так толком и не начавшись.              Мишель почему-то не отвечает; Лиза расстроенно поджимает губы, плетётся на кухню и щёлкает кнопкой старого чайника — а после удивлённо замирает, потому что вдруг слышит громкий стук в дверь. На часах одиннадцать утра — мама должна вернуться домой ещё очень не скоро, — и поэтому Лиза едва ли может предположить, кто вдруг так спонтанно решил заявиться в гости. Андрющенко медленно отмыкает замок, толкает от себя дверь и тут же улыбается, потому что на пороге стоит Мишель — имя которой, как кажется Лизе, уже давным-давно стало синонимом к слову «спонтанность».              — Предки уехали по магазинам, — сообщает она довольно. — У нас часа три-четыре… Эм напишет, когда они домой поедут.              Андрющенко кивает и тут же тянет Мишель на себя: бормочет, что почему-то слишком сильно соскучилась, сцепляет руки за спиной и привычно утыкается носом в шею. Мишель смеётся и зарывается пальцами в волосы — Лиза послушно поднимает голову, встречается с изучающим взглядом напротив и замирает.              И их с Мишель хватает ровно на две секунды, прежде чем Лиза подаётся вперёд и чувствует, как где-то внутри со свистом взрываются фейерверки — ровно как и тогда, полгода назад, на вечеринке по случаю Хэллоуина.

***

четыре дня спустя.

      Последняя четверть учебного года обрушивается на Лизу громким звоном будильника, ворчанием мамы о том, что она опоздает, если сейчас же не встанет, и болящей после от силы трёх часов сна головой. Вчера они с Мишель снова проболтали до поздней ночи — и Лизе до последнего не хотелось заканчивать разговор, ведь непонятно откуда взявшееся чувство тревоги вновь заполонило собой всё пространство.       О своих переживаниях Лиза Мишель конечно же, не говорит — боится, что та либо засмеёт, либо неосознанно подтвердит её мысли; а после безуспешно приглаживает торчащие после сна волосы и тянется к телефону.

Это же Мишель

29 марта

доброе хотя не очень давай прогуляем?

Конечно.

Мало я пиздюлей получила за твою зажигалку.

занудааа лан жду тогда возле падика минут через двадцать                     Лиза усмехается и кивает сама себе — Мишель определённо слишком плохо на неё влияет. Утренние сборы занимают рекордно маленькое количество времени: Андрющенко скидывает в потрёпанный чёрный рюкзак учебники вместе с тетрадями, наспех умывается и, отказавшись от завтрака, хлопает дверью. Мама до сих пор разговаривает с ней сквозь зубы — наказание игнорированием она практиковала с самого детства, — так что Лиза на её безразличие даже почти не обижается — привыкла.              Сбегает вниз по лестнице, щурится от яркого весеннего солнца и с удивлением оглядывается по сторонам: на улице непривычно тепло, а от бесконечных сугробов остались только лужи да слякоть. Мишель появляется минут через десять после назначенного времени — растрёпанная, ненакрашенная и с чётко читающейся во взгляде ненавистью ко всему живому.              Лиза громко смеётся:       — Как ты умудрилась проспать, если мы вот списывались?..              Мишель несильно пихает Лизу в бок и зевает.              — Уснула, — бормочет. — Сразу после того, как тебе написала.              И шагает вперёд, чтобы обнять, но Лиза мотает головой:       — Не надо. А то меня и так скоро из дома выселят.              А после, усмехнувшись от непонимающего взгляда, как бы невзначай показывает головой в сторону окна — Мишель расстроено выдыхает и кивает.              — Ладно, ладно, — прячет руки по карманам куртки. — Пошли тогда. Осталось пару месяцев пережить, и всё…              — Ага, — Лиза фыркает. — А потом экзамены.              — Помолчи, пожалуйста, — Мишель смешно трясёт головой. — Без тебя тошно.              Лиза усмехается и, послушно замолчав, шагает за Мишель следом — а спустя минут пять тишины, когда они отходят на безопасное от дома расстояние, Мишель цепляет Лизу за руку и переплетает пальцы. Андрющенко глупо улыбается, а Мишель, наконец проснувшись, всю дорогу до школы рассказывает про фильм, который они смотрели вчера с сестрой, вслух размышляет о том, что, наверное, начало новой четверти автоматически снимает с неё домашний арест, и ворчит на Лизу за то, что проболтала с ней по телефону до поздней ночи и из-за этого забыла купить сигарет.              Возле школы — уже привычно — на группы разбитые старшеклассники, отвратительная музыка из колонки на чьём-то рюкзаке и невыносимо громкий смех; Лиза мотает головой и, всё так же крепко удерживая Мишель за руку, проходит через давным-давно неработающие турникеты — а Мишель в последний момент вдруг тянет Лизу в закуток между столовой и туалетом, воровато оглядывается и, убедившись, что поблизости никого нет, аккуратно касается губами губ.              — Щас биология, вроде, — бормочет, пока Лиза заинтересованно бегает взглядом сверху вниз.              — Какое счастье, — бурчит Андрющенко. Добавляет с улыбкой: — Пошли давай, а то точно опоздаем.              Мишель откидывает с лица волосы, снова целует Лизу в уголок губ и наконец делает пару шагов назад. Затем опять цепляет Лизу за руку — будто бы совсем не получается без прикосновений — и ведёт за собой вглубь коридора, ведь кабинет биологии находится в левом крыле первого этажа. Рядом с классом никого нет — значит, большинство одноклассниц уже внутри; Лиза с улыбкой смотрит на сцепленные руки, перехватывает ласковый взгляд Мишель и наконец тянет дверь на себя.              А после замирает прямо на пороге, потому что на её парте сидит Захарова: с уже знакомой самодовольной ухмылкой на лице, скрещенными на груди руками и кепкой на голове с неизменным мультяшным принтом.              Мишель вздрагивает и наконец разжимает ладонь.              Лиза криво усмехается и думает, что они с Мишель обречены бесконечно ходить по кругу.