Тонкости русской классики

       И стыд, и любовь, и гордость — всё разом говорило во мне…

***

      — Мне нужно покурить, кажется.              Бормочет Мишель смущённо, когда с трудом выбивает короткую паузу между поцелуями. Лиза в ответ что-то недовольно бурчит, тянет Мишель на себя и целует снова — кажется, уже раз в двадцатый за последний час. Или даже два: Лиза понятия не имеет, сколько прошло времени и как обеим до сих пор хватает и воздуха, и совести; Мишель нагло забирается руками под чужую майку, касается выступающих рёбер и с усмешкой ловит смущённый выдох.              — Больше выпендривалась.              Лиза в отместку кусает Мишель за нижнюю губу и отстраняется — а в ответ получает сбивчивое: «Прости, я шучу, прости» — и пару невесомых поцелуев в районе шеи.              — Не делай так.              Андрющенко смущённо жмурится, но вопреки своим словам — и мерзко-шипящему голосу в голове, от которого уже почти успела отвыкнуть, — подставляется под поцелуи; Мишель мягко смеётся и отстраняется.              — Как? — уточняет.              А затем легонько прикусывает кожу на шее — Лиза втягивает воздух через плотно сжатые зубы и сжимает ладонью простынь.              — Так?              Мишель практически не слышно: гораздо громче о её намерениях кричит сбитое дыхание, ладони, что нетерпеливо шарят по телу, и смазанные поцелуи в шею; Лиза запускает руки под свою же домашнюю футболку, которую всучила Мишель пару часов назад, царапает ногтями спину и даже неосознанно задерживает дыхание в тот момент, когда Мишель плавно опускает руки ниже.              Лиза снова тянется за поцелуем — просто потому что целовать Мишель, закрыв глаза, гораздо проще, нежели чем осознавать всё происходящее. Мишель сразу же подаётся вперёд — будто только этого и ждала, — плавно углубляет поцелуй и срывается на тихий выдох — такой, по которому сразу всё становится ясно. А затем вдруг резко отстраняется, убирает руки из-под чужой футболки и растерянно утыкается носом Лизе в шею.              — Извини, — шепчет смущённо.— Я просто пиздец как соскучилась, если честно.              И Лиза прекрасно её понимает: перед глазами мелькают картинки из многочисленных снов и все те случаи, когда они с Мишель заходили слишком далеко — но никогда не переступали черту, — и реальность путается с фантазиями; низ живота неприятно тянет, а бёдра сжимаются будто бы сами собой — и в ту же секунду внутри вспыхивает болезненное желание позволить.              Но позволить не столько для того, чтобы хоть как-то облегчить своё состояние, а сколько для того, чтобы убедиться, что Мишель не остановится — и что Лиза на все сто процентов права в том, что ей нельзя верить. Мысль эта — что Мишель нужно только одно — оседает внутри чем-то мерзким; чем-то таким, от чего хочется немедленно отмыться и забыть всё как очередной страшный сон. Лиза сглатывает и неловко кусает внутреннюю сторону щеки: осознание того, что она вновь чуть не позволила Мишель себя провести, заставляет чувствовать неловкость и отвращение к самой себе.              — Ми-иш?              Мишель сразу же поднимает голову, смазано целует Лизу в уголок губ и улыбается — улыбается так, что Лиза тут же начинает сомневаться в своей затее. Но лишь на секунду: потому что в следующую Мишель снова с треском проигрывает сама себе, тяжело выдыхает и снова тянется за поцелуем — нетерпеливым, грубым и даже близко не таким невинным, каким он был в начале этой ночи.              И Лиза позволяет — позволяет, потому что теперь-то точно знает: стоит ей только немного расслабиться, как Мишель тут же воспользуется ситуацией — а после сразу же убежит, растеряв по дороге все громкие слова, которыми сегодня так старательно разбрасывалась. Лиза мысленно ругает себя за очередную оплошность и, чувствуя, как все произнесённые Мишель обещания в секунду теряют свой смысл, разрывает поцелуй — а затем с силой давит Мишель на плечи, заставляя отстраниться.              — Всё нормально?              Мишель послушно отодвигается, а Лиза только коротко кивает — и, быстро перевернувшись, нависает над Мишель сверху.              — Да, — врёт. — Всё хорошо.              Но в глаза Мишель не смотрит — боится передумать, — только оставляет неловкие поцелуи на шее и выступающих из-под огромной футболки ключицах, рвано дышит и силой пытается удержать в голове мысль о том, что всё происходящее ей необходимо. Необходимо для того, чтобы Мишель наконец заскучала и оставила её в покое — и чтобы Лиза спокойно переболела свою глупую школьную влюблённость, а после уехала подальше и забыла чересчур яркие подростковые чувства так же, как взрослые забывают имена своих бывших одноклассников.              — Стой, подожди… — неуверенно бормочет Мишель, когда Лиза отстраняется.              Вот только Лиза не слушает: усаживается на чужие бёдра, коленями опирается о кровать и, не позволив себе даже начать сомневаться, тянет наверх футболку — а после криво улыбается от восхищённого выдоха.              — Ого, — Мишель сглатывает и, протянув руку, кончиками пальцев ведёт по оголённому торсу. — Ладно.              Лиза пожимает плечами: она знает, конечно, что благодаря спорту её тело в прекрасной физической форме, но восторга Мишель всё равно не разделяет, просто потому что совсем не считает себя красивой; максимум — обычной.              — Что ты делаешь вообще? — смущённо шепчет Мишель, пока бегает взглядом сверху вниз. — Нам не обязательно…              — Знаю.              Лиза снова нависает над Мишель сверху и свободной рукой убирает с лица волосы.              — Не хочешь?              — Хочу, конечно, — Мишель сглатывает и смешно жмурится. — Очень, просто мы…              Но Лиза не позволяет Мишель прийти хоть к какому-нибудь выводу: шепчет на ухо излишне самоуверенное: «Всё хорошо, я хочу»; легонько прикусывает кожу на шее и забирается руками под одежду — но испуганно замирает в тот момент, когда понимает, что помимо футболки на Мишель ничего нет. И это, кажется, слишком: Лиза моментально теряет всю свою уверенность, испуганно отдёргивает руки и отводит взгляд в сторону — а Мишель только мягко смеётся и одним движением ладони поворачивает лицо Лизы обратно к себе.              — Что ты делаешь? — повторяет.              — Ничего, — Лиза трясёт головой и, всеми силами пытаясь справиться с дурацким смущением, снова тянется за поцелуем. — Всё нормально, честно, я просто…              Мишель в последний момент отворачивается, и губы Лизы неловко мажут по чужой щеке — Андрющенко выдыхает и отстраняется.              — Что не так? — глупо спрашивает Лиза, всё ещё пытаясь держать ситуацию под своим контролем.              — У тебя надо спросить.              Мишель медленно поворачивает голову обратно и кладёт ладони Лизе на щёки, а Лиза в ответ снова отводит взгляд в сторону — ведь смотреть Мишель в глаза нет никаких сил.              — Лиз, — Мишель заботливо заправляет растрепавшиеся волосы за ухо. — Посмотри на меня.              Андрющенко упрямо мотает головой и поджимает губы — Мишель медленно выдыхает, отстраняется и легонько бьёт ладонью по чужому плечу.              — Слезь.              Лиза послушно перекатывается на вторую половину кровати, а после садится и, забившись в угол, тянет к себе одеяло. Стыд от произошедшего накрывает с головой, обнажённая кожа покрывается мелкими мурашками, а внутри разгорается желание спрятаться и никогда больше с Мишель не контактировать — но Мишель, наоборот, подползает ближе и зачем-то тянет одеяло на себя, не позволяя Лизе завернуться в него как следует.              — Перестань, — Мишель снова переходит на шёпот. — Иди сюда.              Лиза непонимающе хмурится, но всё равно подаётся вперёд: Мишель легонько целует её в уголок губ, улыбается и, протянув ладонь, забирает уныло валяющуюся рядом футболку.              — Руки подними.              — Я сама могу, — бурчит Лиза. — Вообще-то.              — Я заметила, ага, — с усмешкой бормочет Мишель. — Ру-ки.              Лиза фыркает, но слушается: Мишель ловко надевает на неё футболку, предварительно поправив чуть съехавшую лямку от спортивного топа, затем одёргивает края одежды и довольно рассматривает результат своей работы.              — Лучше? — уточняет мягко.              — Угу.              Лиза обхватывает себя руками, пытаясь успокоить дрожь в теле: от предыдущего яркого желания не остаётся практически ничего, кроме стыда и отвращения к самой себе. И Мишель это, кажется, понимает — придвигается ближе, привычно треплет тёмные волосы и чуть склоняет голову.              — Объяснишь, что это было?              — Ничего, — Лиза подтягивает к себе колени и обхватывает их обеими руками. — Всё нормально, я же сказала.              — Ладно.              Мишель тяжело выдыхает и, кивнув, поднимается с места — Лиза старательно отводит взгляд в сторону, когда Мишель одёргивает задравшуюся футболку, — а затем пожимает плечами и делает пару шагов к двери.              — Я всё-таки пойду покурю, — усмехается. — И посплю на диване.              Лиза медленно кивает, а когда Мишель, неловко потоптавшись на месте, выходит в коридор, то снова забивается в угол кровати и утыкается лбом в колени.       Лиза Мишель не верит — просто не верит, и всё тут! — а потому в любом, даже самом безобидном действии старательно ищет хоть какой-нибудь подвох. В голове на повторе вьётся одно лишь бесконечное «Почему?»: почему Мишель уже дважды добровольно отказалась от Лизы, а на третий раз вдруг решила всё поправить; почему за последние несколько месяцев Мишель стала будто гораздо взрослее и — что забавно! — будто бы даже мудрее; почему Мишель постоянно терпит все её выходки, не обращает внимания на бесконечную грубость и всеми силами старается оставаться рядом, даже если Лиза без устали её отталкивает.              У Лизы нет ответа ни на один из этих вопросов, а единственный человек, который мог бы дать хоть и идиотский, но всё-таки какой-никакой совет, стал жертвой её абсолютно неуместной агрессии; Андрющенко виновато жмурится и, сглотнув, упирается взглядом в противоположную стену. Темнота вокруг вдруг становится мрачнее — не помогают ни выцветшие звёздочки, ни пробивающаяся сквозь тонкие шторы луна, — дыхание сбивается, а в горле встаёт мерзкий ком — и Лиза, в секунду осознав, что происходит, тянет руку к небольшому ночнику, стоящему рядом с кроватью.              Но тот загорается лишь на секунду, а после, уныло моргнув, гаснет — и Лиза, тут же подорвавшись с кровати, быстрым шагом выходит из комнаты, за рекордно короткое время преодолевает расстояние до гостиной и с силой толкает слегка приоткрытую балконную дверь.       На лоджии невероятно холодно: Мишель курит свои дурацкие мятные сигареты, открыв окно нараспашку и свесив руки вниз; Лиза жадно хватает ртом морозный воздух, тут же кашляет от едкого дыма и ёжится от холода.              Мишель удивлённо поворачивается:       — Ты чего? Что случилось?              Лиза молча подходит ближе, так же свешивает руки вниз и, закрыв глаза, привычно считает от десяти до одного. Но досчитать не успевает: Мишель быстро тушит сигарету, оставляет её на подоконнике и обхватывает Лизу за плечи — а Андрющенко выдыхает и, стыдливо зажмурившись, всё-таки позволяет Мишель себя обнять. Мишель ничего не говорит: только гладит Лизу по спине и волосам, прижимается ближе и, кажется, всё-всё понимает — и то, насколько тепло Лиза чувствует себя в чужих объятиях, бесит её больше всего.              — Ты будешь смеяться, — бурчит Лиза по-детски обиженно.              — Не буду, — Мишель аккуратно отстраняется, но объятия не разрывает. — Не буду, обещаю. Говори.              Лиза выдыхает и смущённо утыкается лбом в чужое плечо.              — Я темноты боюсь.              Андрющенко боязливо жмурится, но Мишель и правда не смеётся: наоборот, тянет Лизу за подбородок, заставляя на себя посмотреть, и обеспокоенно склоняет голову.              — Почему?              Лиза пожимает плечами:       — Не знаю. Но отец меня в детстве часто в ванной либо в кладовке запирал без света, так что, возможно, из-за этого…       Мишель тяжело выдыхает и хмурится:       — Я его точно убью когда-нибудь.              Андрющенко смеётся от такой забавной воинственности, но при этом всё равно почему-то чувствует себя маленькой и глупой. Лизе неловко: за собственную слабость, за произошедшую пять минут назад ситуацию, да и в целом стоять в обнимку с Мишель — неловко; она разрывает объятия, делает шаг назад и обхватывает руками плечи, будто в попытке защититься.              — Так не всегда, — оправдывается. — Только когда нервничаю или что-то такое, не знаю… У меня есть ночник, мама ещё в детстве купила, но там батарейки сели. Пришлось к тебе идти.              Мишель смеётся:       — Последнего можно было и не говорить.              Лиза снова пожимает плечами и отводит взгляд в сторону: рассматривает кирпичную кладку балкона, хмурится и старательно делает вид, что она не имеет к недавно произошедшему никакого отношения — однако Мишель всё равно предпринимает очередную попытку завести разговор.              Слышится щелчок зажигалки:       — Объяснить не хочешь?              — Объяснить что?              На балконе всё ещё чертовски холодно: март в забытой богом сибирской глубинке полноправно считается четвёртым месяцем зимы, а ледяной ветер без спроса забирается под футболку, заставляя поёжиться.              — Подержи, — Мишель фыркает и протягивает Лизе тлеющую сигарету.              Андрющенко осторожно берётся двумя пальцами за плотную бумагу и, тут же одёрнув руку, недовольно шипит.              — Да за фильтр держи, — Мишель смеётся. — Вот тут.              И вкладывает сигарету в дрожащую от холода ладонь. После быстрым шагом уходит с балкона, а возвращается уже с пледом в руках, который Лиза заботливо оставила на диване на случай, если ночью под одеялом Мишель станет холодно.              — Давай.              Мишель накидывает Лизе на плечи плед, забирает из рук сигарету и, слегка прикрыв окно, опирается плечом о перегородку.              — А теперь говори, зачем ты… Что ты вообще пыталась сделать?              Лиза неловко поджимает губы:       — А что нормальные подростки делают в семнадцать лет?              — Курят, пьют и трахаются, — смеётся Мишель. — Ничего из этого тебе не подходит.              — Первые два варианта — да, не очень, — фыркает Лиза обиженно.              — И третий тоже, — Мишель затягивается снова. Уточняет неловко: — Или ты уже?..              — Нет, конечно, — Лиза смущённо мотает головой и плотнее закутывается в плед. — Могла бы, но… Не знаю. Юля сказала, что я заслуживаю лучшего или типа того.              Мишель смеётся и, затушив сигарету, быстро прикуривает вторую — Лиза закатывает глаза.              — Она меня, конечно, бесит, но тут я с ней согласна.              — Почему бесит?              Андрющенко и без того знает ответ на этот вопрос, но почему-то эгоистично хочет услышать его от Мишель — просто чтобы убедиться.              — Ревную, — пожимает плечами Мишель. — Это же очевидно.              Лиза удивлённо хмыкает от того, как быстро Мишель признаётся в своей маленькой слабости, а после опускает взгляд вниз. Она, на самом деле, совсем не понимает, что с ней опять происходит: внутри ярким пламенем горит желание всё-таки позволить Мишель быть рядом — хотя та и без чужого одобрения отлично справляется, — но при этом периодически вспыхивает необходимость зацепить её побольнее — лишь бы только не сдаваться в чужие объятия так быстро.              — Я тоже думала о тебе, если что. Только это не особо меняет ситуацию, правда? — фыркает насмешливо.              Лизе всё ещё больно — не так сильно, как в конце декабря, конечно, но всё-таки больно, — и поэтому она вновь упрямо Мишель отталкивает: снова пытается заставить её передумать, взять свои слова обратно и, наконец, сдаться — вот только это, очевидно, не срабатывает, потому что Мишель вдруг улыбается и очаровательно морщит нос.              — Так ты, получается… Хотела мне отомстить, да?              Лиза растерянно мотает головой:       — Нет. Ну, то есть, да, но…              — У тебя получилось, — кивает Мишель. И парирует с улыбкой: — Но, видимо, не так уж тебе и понравилось, раз минут десять назад ты пыталась меня…              — Да потому что это единственный способ от тебя отвязаться! — неожиданно срывается Лиза.              — Что?              Андрющенко прижимается спиной к холодному стеклу и цедит:       — Я ведь всегда тебя останавливала, каждый раз. Давно стоило догадаться, что это единственное, что тебе от меня нужно.              — Нет, я не… — Мишель растерянно сглатывает. — Подожди…              — И бегаешь ты за мной только потому, что я тебя отшиваю постоянно, — перебивает Лиза, окончательно разозлившись. — И снова свалишь, когда добьёшься своего. Я знаю.              — Да откуда ты можешь знать? — Мишель повышает голос, пока пепел сотлевшей сигареты оседает на старенький ковёр. — Почему ты вообще за меня решаешь?              — Потому что ты… — в моменте Лиза осознаёт, что перебарщивает, но остановиться всё равно не может. — Да ты же всё вокруг себя разрушаешь! Себя, меня, родителей… Да даже Захарову!              Мишель порывается что-то ответить, но вдруг сглатывает и опускает взгляд вниз; а Лиза, глядя на это, испытывает какое-то странное удовольствие от происходящего.              А потому продолжает:       — Я не хочу, чтобы ты снова сделала мне больно. А ты сделаешь, я знаю.              — Наверное, — Мишель кивает. — Наверное, ты права.              — Что? — Лиза недоумённо хмурится.              Мишель быстро-быстро моргает, но слёзы всё равно упрямо стекают вниз по непривычному отсутствию веснушек; и Лиза стыдливо опускает взгляд, потому что, несмотря на нездоровое желание причинить Мишель боль, видеть её плачущей — невыносимо.              — Я на самом деле… разрушающая, — бормочет Мишель, соглашаясь. — И я правда делаю всем больно, но… Разве ты нет? Разве ты сейчас не делаешь то же самое?              Лиза глупо моргает:       — Я не…              — Я влюбилась в тебя, потому что ты добрая, и смелая, и… Потому что ты отличаешься, понимаешь? — Мишель сглатывает и одним грубым движением стирает слёзы.              Андрющенко резко втягивает носом воздух:       — Подожди, ты… Ты что?              — И потому что ты всё это время могла дать им всем отпор, но не делала этого, но не потому что слабее их, а потому что наоборот… Сильнее, — продолжает бормотать Мишель, не обращая внимания на чужое удивление.              Лиза глупо моргает, но ничего не говорит — только делает шаг вперёд и замирает, недоверчиво вглядываясь в заплаканное лицо.              — И да, — Мишель разводит руками. — Единственное, из-за чего я за тобой, как ты сказала, «бегаю» — это потому что я влюблена в тебя, ясно?              И добавляет, фыркнув:       — И если бы я хотела тебя просто трахнуть, я бы давным-давно это сделала.              — Неправда, — Лиза стыдливо жмурится.              — Правда, — Мишель пожимает плечами. — Но дело не в этом, Лиз.              Андрющенко медленно подходит ближе и, не сдержавшись, большими пальцами медленно стирает с лица Мишель слёзы.              — То, что ты делаешь сейчас — это нечестно, — всхлипывает Мишель. — Нечестно, что ты так думаешь обо мне. И что сначала даешь мне надежду, а потом отталкиваешь, и…              Лиза болезненно жмурится: ей вдруг становится безумно неловко и стыдно за всё, что она сделала — и чего не сделала тоже.              — И то, что ты сорвалась на Вилку — это тоже нечестно. Я ведь знаю, что ты не такая. Что ты лучше.              — Бля, я… — Лиза сглатывает. — Я не хотела ведь…              — Знаю, — Мишель кивает. — Я верю тебе, но… Я ведь тоже не хотела, чтобы всё так вышло, понимаешь? И я пытаюсь всё наладить, а ты только пытаешься задеть меня побольнее.              — Мне просто… — Лиза медленно поднимает голову. — Я… Я не знаю…              Мишель осторожно подаётся вперёд и убирает с лица Лизы волосы; и Андрющенко тут же отводит взгляд в сторону, потому что в горле встаёт мерзкий ком, а боязнь довериться Мишель в очередной раз угрожает пролиться неловкими слезами.              — Тебе и не нужно ничего знать, — Мишель устало выдыхает. — Просто будь здесь, со мной. И всё. Я же ничего от тебя не требую.              Лиза жмурится и заламывает пальцы на правой руке, всеми силами пытаясь удержать внутри неуместную искренность: ей страшно говорить о том, что её беспокоит, страшно снова вручать своё почти погасшее сердце в чужие вечно холодные руки, и даже просто смотреть на Мишель — и то страшно.       Мишель протягивает ладонь, аккуратно касается пальцами запястья Лизы и, чуть придвинувшись, шепчет тихое: «Пожалуйста».       — Я просто устала, — наконец сдаётся Лиза через несколько секунд. А следом шепчет искреннее: — И мне страшно. Постоянно. Ощущение, что я будто бы застряла в том дне перед Новым Годом, понимаешь? Только в этот раз я знаю, что будет… Но сделать всё равно ничего не могу.              — Эй, — Мишель осторожно поворачивает лицо Лизы на себя. — Этого больше не повторится, слышишь?              Лиза Мишель не верит, конечно же, но всё равно подаётся вперёд и утыкается лбом в чужое плечо — а в следующую секунду чувствует, как внутри что-то с грохотом надламывается.              — Я… — всхлипывает жалобно и чувствует, как горячие слёзы всё-таки стекают по её щекам. — Не знаю, правда, я… Прости. Прости меня.              — Всё хорошо, — повторяет Мишель. — Честно. Я понимаю.              Лиза цепляется руками за чужую футболку и растерянно прижимается ближе.              — Зато я не понимаю, — сглатывает. — Это просто… Просто как будто бы проще, знаешь? Ну, оттолкнуть.              — Ага, знаю, — Мишель смеётся. — Мне тоже иногда хочется так сделать. Особенно когда ты злишься или… Или когда думаешь, что я всё это делаю только для того, чтобы переспать с тобой.              Лиза поднимает голову и усмехается, потому что вдруг понимает, насколько глупо звучит её предположение, произнесённое вслух — Мишель в ответ улыбается и аккуратно вытирает остатки слёз с чужих щёк.              — Я ведь уже сказала, что не хочу тебя проебать. Снова, — Мишель двигается ближе и доверчиво прижимается лбом ко лбу Лизы. — И единственное, что я могу тебе пообещать — что я буду честной, как ты и просила. И с тобой, и с собой. Но тогда и ты тоже… Ладно?              — Постараюсь, — бурчит Лиза еле слышно.              — Ну вот, — Мишель с улыбкой щёлкает Лизу по носу. — Уже делаешь успехи.              Лиза криво улыбается и, отстранившись, внимательно рассматривает лицо Мишель, параллельно пытаясь понять, когда они вообще успели поменяться местами; и где-то в эту секунду искренне осознаёт, что всё-таки и правда хочет попробовать — попробовать либо окончательно всё разрушить, либо, наоборот, обрести что-то гораздо более ценное.              — Это очевидно, конечно, но… — бормочет Лиза, чуть успокоившись. — Я в тебя тоже.              — Что «тоже»?              Мишель насмешливо склоняет голову и, судя по хитрой улыбке, прекрасно всё понимает — Лиза в ответ недовольно закатывает глаза.              — Я тоже в тебя влюблена, — ворчит. — И, если уж совсем честно, я не хочу этого, но ничего не могу поделать. Мне иногда кажется, что это вообще самое постоянное, что есть в моей жизни.              Мишель усмехается, но не перебивает.              — Ну, типа, знаешь, всё вокруг рушится, а ты всё равно остаешься, — Лиза легонько стучит пальцем себе по виску. — Тут. Даже если очень сильно бесишь.              — Романтично, — смеётся Мишель.              Лиза пожимает плечами:       — Так-то не очень.              Мишель улыбается, медленно опускает взгляд вниз, на губы, а после тут же отворачивается — Лиза хмурится и, поместив ладонь Мишель на подбородок, поворачивает её к себе.              — Чего ты?              — Ничего, — Мишель мотает головой. — Не хочу просто, чтобы ты снова подумала, что я только… Только об одном и думаю.              — Так я тоже об этом думаю, если что, — Лиза криво улыбается. — Гораздо чаще, чем хотелось бы.              Мишель неловко касается переносицы и опускает взгляд вниз, а Лиза вдруг осознаёт, что видеть Мишель такой — растерянной и смущённой — ей всё-таки нравится гораздо больше.              — И после этого ты ещё и меня в чём-то обвиняешь, — бурчит Мишель.              — Но ты ведь не?.. — вновь недоверчиво бормочет Андрющенко.              — Блять, ну Лиза!       

***

             Лиза с Мишель возвращаются обратно в комнату через долгие двадцать минут: просто потому что Лиза, наконец набравшись смелости, целует Мишель первой; а ещё бормочет прямо в губы тихое: «Бесишь» — и шёпотом признаётся — самой себе в первую очередь, — что тоже безумно скучала. Мишель благородно просится переночевать на диване — целых три раза! — но Лиза только с улыбкой машет головой в разные стороны и упрямо тянет Мишель за собой.              А после устало падает спиной на кровать, двигается ближе к стене и хлопает по свободному месту — Мишель смеётся и послушно укладывается рядом. Андрющенко зевает, прикрыв рот ладонью — на часах без малого три ночи, — и медленно закрывает глаза; а Мишель устраивается у Лизы на плече и расслабленно выдыхает. Чужое дыхание неловко щекочет шею: Лиза хмурится, чуть ведёт плечом и досадливо фыркает.              — Не дыши на меня.              Мишель смеётся снова:       — Ещё чего?              Но всё равно послушно сползает чуть ниже, кладёт руку Лизе на талию и укладывается поудобнее. Андрющенко зарывается ладонью в чужие волосы, мягко перебирает пряди и снова — на удивление! — чувствует себя до невозможности спокойно, даже несмотря на то что в комнате до сих пор непроглядная тьма, а детский ночник в виде дурацкого облачка всё так же не работает.              Бормочет шёпотом:       — Мы же даже не ночевали вместе, получается? Ну, не считая того раза, когда я думала, что умру.              — Да у нас вообще всё как-то… — Мишель зевает. — По-дурацки.              Лиза негромко смеётся и тяжело выдыхает: усталость от бесконечного дня накатывает волнами, а смешно сопящая на её плече Мишель ощущается слишком правильно — даже несмотря на то, что Лиза уже несколько раз усомнилась в её словах, привычно пожалела о том, что вновь подпустила Мишель слишком близко, и ещё раз пять передумала.              — Ли-и-из?              — М?              Лиза уже почти спит — сил не хватает даже на то, чтобы открыть глаза, — а Мишель осторожно перемещает ладонь, лежащую на талии, на запястье, медленно опускает руку и переплетает пальцы; Андрющенко глупо улыбается и с готовностью цепляется за чужую ладонь.              — Я… Ну… — шепчет Мишель смущённо. — Ты сильно будешь смеяться, если я позову тебя на свидание?              Лиза резко открывает глаза и поворачивается на бок.              — Чего?              — Заткнись, — Мишель неловко утыкается носом Лизе в шею. — Ты же слышала. Повторять не буду.              Лиза мягко смеётся, расцепляет их пальцы и плавно тянет Мишель на себя за подбородок — Мишель вздрагивает и открывает глаза.              — Ты серьёзно?              — Ага, — Мишель смущённо жмурится. — Ну, типа, я ни разу не была, но… Всё равно каникулы, и мы с тобой даже ни разу нормально не гуляли, поэтому мы можем сходить куда-нибудь, наверное… Если ты хочешь…              Мишель явно волнуется: без конца тараторит, даже не позволяя Лизе ответить толком, стыдливо не смотрит в чужие карие и бесконечно кусает губы; Лиза широко улыбается, тянет Мишель на себя и смазано целует её в щёку.              — Перестань болтать, — улыбается. И следом выдаёт самоуверенное: — Я подумаю.              — Ой, блять, знаешь что…              Лиза смеётся снова, нагло затыкает Мишель поцелуем и зарывается руками в привычно высветленные волосы; а после почти сразу же отстраняется — от греха подальше, — прижимается лбом ко лбу и довольно кивает.              — Давай. Я не против.             

***

             Лиза просыпается, во-первых, от холода, потому что Мишель во сне нагло отбирает у неё одеяло, а во-вторых — от пробивающегося через не до конца задёрнутую штору луча солнца; нелепо пытается прикрыть глаза ладонью, с силой дёргает рукой и тут же слышит рядом с собой недовольное шипение.              — И тебе доброе утро.              Лиза с трудом открывает глаза, переворачивается на бок и смеётся; Мишель, опёршись на локоть, потирает ушибленный лоб и досадливо морщится. Андрющенко в ту же секунду понимает, что Мишель, судя по её позе, уже некоторое время не спит — и расплывается в наглой улыбке.              — Меньше пялиться будешь.              Мишель вспыхивает от смущения и тут же переворачивается на спину: утыкается взглядом в звёздочки на потолке, широко улыбается и пожимает плечами.              — Не пойман — не вор, — выдаёт с умным видом.              Лиза смеётся, протягивает руку и с улыбкой треплет изрядно отросшие волосы — Мишель в ответ довольно жмурится, подаётся навстречу касаниям и ласково гладится о чужую руку, словно дворовый кот. Андрющенко раздражённо фыркает и думает, что они с Мишель просто отвратительны в этих неловких попытках выразить свою симпатию; думает — но всё равно продолжает медленно перебирать светлые пряди и до невозможности глупо улыбаться.              Потому что Лизе, на самом деле, очень нравится Мишель касаться — как бы сильно она ни пыталась от этого убежать. Нравится невзначай брать её за руку и переплетать их вечные разбито-холодные пальцы; нравится устало прятаться в созвездии родинок на плече, когда Мишель доверчиво притягивает Лизу к себе в объятия; нравится смыкать руки на шее и бесконечно долго смотреть в глаза перед очередным поцелуем.       Потому что Лизе, на самом деле, очень нравится Мишель — и это утверждение, в отличие от так и не выученных Лизой математических теорем, уже давным-давно не требует никаких доказательств.                                      На следующие двадцать минут комната погружается в тишину: Лиза, будучи ещё в полудрёме, прислушивается к чужому размеренному дыханию, а Мишель кончиками пальцев обводит россыпь вен на тонких запястьях, с улыбкой щекочет чужую руку и что-то еле слышно бормочет про то, что Лизе бы очень пошли татуировки. Андрющенко смеётся и в ответ неосторожно шутит, что набьёт себе на лбу надпись «Это же Мишель», чтобы все вокруг понимали, что она безнадёжна — а Мишель заинтересованно приподнимается на локтях и, смешно нахмурившись, сдувает с глаз чёлку.              — В смысле?              Лиза усмехается и тянется к телефону — открывает Телеграм, жмёт на контакт Мишель и поворачивает экран влево.              Мишель улыбается:       — И что это значит?              Андрющенко откладывает телефон в сторону и широко зевает — на часах всего лишь девять утра.              — Это просто… Не знаю, шутка? — пожимает плечами. Добавляет вместе с растерянным выдохом: — У нас с Вилкой прикол такой был. Она ещё классе в восьмом, вроде, спросила, чего я за тобой бегаю вечно, а я такая: «Ну, это же Мишель». Так и пошло.              Мишель смешно хмурится:       — Это и мило, и обидно немного… Я запуталась.              — Это скорее про то, что ты особенная, — бормочет Лиза без задней мысли. — Ну, для меня.              А потом вдруг понимает, как именно это звучит — и, перевернувшись на живот, смущённо утыкается носом в подушку.              — Ага, я поняла, — Мишель широко улыбается. — И поэтому у тебя в Телеге на моём контакте стоит другая фотка, да? Особенная.              Лиза моментально блокирует телефон, откидывает его куда-то в сторону и неловко жмурится.              — Тебе показалось.              Хотя на самом деле Мишель, конечно же, не показалось: Лиза где-то с полгода назад поставила на её контакт одну из своих любимых фотографий, которую нагло утащила из Инстаграма, а ещё создала в галерее отдельную скрытую папку — но об этом Мишель знать уж точно необязательно.              Мишель смеётся, тянется к почему-то валяющемуся на полу телефону и через пару секунд поворачивает экран к Лизе — на фотографии профиля в Телеграме виднеется какая-то мультяшная картинка.              — Пиздаболка, — выдаёт с наглой улыбкой.              И добавляет:       — Вставай давай.              Лиза недовольно мычит что-то неразборчивое и мотает головой — Мишель в ответ мягко треплет чужие волосы и спускается с кровати.              Андрющенко тут же цепляет Мишель за руку:       — Куда?              — Курить.              — О, господи.              Лиза закатывает глаза и разжимает руку; Мишель смеётся, одёргивает футболку и медленно подходит к двери.              — Пойдёшь со мной? — смущённое.              Лиза коротко кивает:       — Щас я маме позвоню и приду.              Мишель двумя руками откидывает с лица волосы и глупо улыбается — а после, неловко потоптавшись на выходе из комнаты, наконец уходит. Лиза тут же тянется к телефону, выбирает последний в списке вызовов контакт и даже боязливо задерживает дыхание, но ответом ей всё равно становится безразличный механический голос, сообщающий о том, что абонент временно недоступен; Лиза хмурится, неловко чешет затылок и спускается с кровати.       Затем плетётся по коридору в ванную, там умывается ледяной водой и меланхолично рассматривает в идеально чистом зеркале огромные мешки под глазами — а после возвращается в свою комнату, натягивает первые выпавшие из шкафа шорты и тяжело выдыхает.              Неожиданная пропажа мамы её, безусловно, беспокоит: Лиза прокручивает в голове безрадостные мысли, снова вспоминает о существовании отца и морщится от отвращения; а затем забирает с кровати телефон и наконец идёт в сторону гостиной. Балкон, как и всегда, открыт нараспашку — Лиза криво улыбается, подходит к Мишель ближе и втягивает носом холодный мартовский воздух вперемешку с дымом сладковатых сигарет.       Прислушивается: и удивлённо дёргает бровями в тот момент, когда слышит из динамика чужого телефона голос Виолетты.              — Вы общаетесь? — уточняет тихонько.              Мишель вздрагивает и убирает телефон в карман.              — Я тебя не заметила, — смеётся. И, наткнувшись на растерянный взгляд, поясняет: — Я просто спросила, как она себя чувствует, а она мне гс на десять минут записала. Пиздец какой-то.              Лиза усмехается:       — Есть у неё такой прикол, да.              Мишель быстро затягивается и, заботливо выдохнув дым в сторону, свободной рукой гладит Лизу по плечу. Затем ведёт ладонь ниже, аккуратно переплетает пальцы и опускает взгляд: так, будто бы хочет сказать что-то очень-очень важное — но всё равно почему-то молчит.              — Что такое? — Лиза обеспокоенно склоняет голову.              Мишель набирает полную грудь воздуха и аккуратно бормочет:       — Я ездила с ней в травмпункт, Лиз. Некому больше было.              — Что?              Лиза глупо моргает, пока по телу растекается отвращение к самой себе вперемешку с искренним беспокойством за Вилку — а после аккуратно высвобождает руку, прижимается спиной к холодному стеклу и закрывает глаза.              — Всё нормально, — успокаивающе бормочет Мишель. — Сделали рентген и отпустили, там ничё серьёзного…              — Да какая разница, — обессиленно бормочет Лиза. — Я…              И даже не может ничего сказать в своё оправдание — просто потому что прекрасно понимает, что оправданий такому поступку нет. Лиза до сих пор помнит — так, будто бы это было вчера, — как все зимние каникулы проходила с повязкой на повреждённом плече; как вздрагивала от каждого звонка в дверь и первые несколько дней по-детски боялась выходить из дома; и как абсолютно неправдоподобно соврала маме о том, что просто поскользнулась на улице и упала, потому что синяки так и не успели сойти с лица к моменту её приезда.              — Сначала я из-за неё ездила в травмпункт, а потом она из-за меня, — улыбается криво. — Круг замкнулся.              Мишель тяжело выдыхает, но ничего не говорит, а Лиза только устало закрывает глаза и сжимает руки в кулаки.              — Никогда бы не подумала, — бормочет еле слышно, — что всё будет… Так.              Мишель тушит сигарету о внешнюю сторону балкона, кидает её вниз с высоты третьего этажа и уже привычно притягивает Лизу к себе в объятия — гладит по спине, прижимает ближе и бормочет куда-то в шею успокаивающее: «Ну ты же не специально, солнце. Все ошибаются».              Лиза показательно морщится от чересчур слащавого обращения, но всё равно не может сдержать кривой улыбки — Мишель мягко смеётся и чуть отстраняется, а руки скрещивает у Лизы за шеей.              — Она тоже виновата ведь, — пожимает плечами. — Ну, понятно, что кулаками ничего не решить, но… Ей нужно было сказать. Тебе, мне, без разницы. Хоть кому-нибудь.              — Я ей то же самое сказала.       Лиза криво улыбается, всматривается в чужие глаза и с облегчением понимает, что не видит в них ни осуждения, ни непонимания — а только бесконечную поддержку и принятие ситуации такой, какая она есть.              — А вообще, — выдыхает Мишель, — я сомневаюсь, что Лера с Юлей реально бы кому-то что-то рассказали. Просто запугали её, а она повелась.              Лиза бросает в ответ непонимающий взгляд, а Мишель только пожимает плечами.              — Мне просто кажется, что это слишком… Даже для них.              — А, — Лиза кивает наконец. — Вилка тебе тоже рассказала, да? Она мне там пыталась объяснить что-то, но я не слушала особо, если честно…              А Мишель вдруг улыбается и насмешливо щёлкает Лизу по носу.              — Ещё тогда, зимой. Я тебе говорила, не помнишь? Мы тебя домой дотащили, и она сразу мне всё рассказала.              Лиза устало выдыхает и, подавшись вперёд, носом утыкается Мишель в шею.              Признаётся шёпотом:       — Я вообще плохо помню тот период, если честно.              — Ну да, — Мишель кивает. — О таком лучше и не вспоминать.              А следом вдруг бормочет негромко:       — Слушай, Лиз, я не оправдываю, но… Она просто за Рони испугалась, понимаешь? Там сложно всё.              И добавляет, когда Лиза не отвечает:       — Но я не собираюсь в это лезть. Сами разберётесь, если… Если захотите.              Лиза коротко кивает, отстраняется, а после прижимается лбом ко лбу Мишель и закрывает глаза.              — Спасибо, — шёпчет.              Мишель улыбается — и ещё несколько минут они просто стоят в тишине, потому что все слова вдруг перестают иметь хоть какой-нибудь смысл. За окном воет разошедшийся снова ветер и, кажется, вот-вот опять пойдёт снег — а Лиза доверчиво жмётся к Мишель ближе и впервые за долгое время вообще ни о чём не думает.               Потому что Мишель сейчас просто рядом — она не сбегает, не осуждает, не врёт; и пока что — на промёрзшем балконе маленькой уставшей квартиры — Лизе этого более чем достаточно.