держу тебя

Кира подходит к ней в перерывах между съемками, оставляя позади набирающую обороты вечеринку с кучей еды и алкоголя. Подходит, кое-как выпутавшись из ореола приторно-сладких духов добродушной Пчелки, которой отказывать во внимании всегда было непросто, даже несколько совестно. Не может не подойти: Виолетта сидит в одиночестве поодаль от остальных, без конца обнимая себя руками. Зрелище отчасти умилительное, отчасти жалкое, а Кира вообще-то с недавних пор старается развить в себе чувство мягкости и сострадания к ближнему. Хотя, кого она хочет наебать, всему виной шампанское, нещадно подливаемое в бокал руками услужливой Афанасьевой. Впрочем, способность к состраданию не была чужда никому из девочек, но самая младшая и самая взбалмошная Виолетта, перманентно страдающая от ломок, в поддержке нуждалась, пожалуй, больше всех остальных. — Не спи, замерзнешь. — Кира улыбается широко и треплет темные волосы - просто так, потому что захотелось. Виолетта поднимает глаза, продрогшая и тихая, кажущаяся несоизмеримо маленькой под всей этой своей мешковатой одеждой. Да и в принципе — маленькой. Во всех смыслах. — Ты поела что-нибудь? Девчонка стопорится, пораженная внезапной лаской в голосе, наблюдает осторожно: Кира придерживает ее за локоть — жест мягкий, но твердый, требовательный, — принуждает подняться на ноги, а затем по-хозяйски набрасывает капюшон поверх лохматого пучка волос. Виолетта на это недовольно фырчит Медведевой в подбородок: она была ниже ростом, ненамного, но Кира все равно считала это за некое преимущество. — Гонишь что ли? Я на жрачку смотреть не могу. Да и не хотелось бы портить кому-то аппетит, если вдруг выблюю свои кишки за столом. При виде бледного, замученного лица, в груди у Киры что-то подозрительно тянет. Виолетту было жалко. Виолетту хотелось обнять, уберечь. Подарить то утешение и эмоции, каких не подарят ни одни вещества. Виолетта же ребенок еще совсем. Кира внезапно тушуется, неловко затягивая шнурки чужого худи намного туже, чем требовалось. Нахуй. Она, блять, не ебанутая курица-наседка. — Как ты вообще? Похожа на труп, — выходит грубо. Ладно. Цепляет взглядом хрупкую фигурку. Темные, сонные глаза. Глаза не ребенка. Кира лукавила, конечно. Виолетта даже в таком состоянии — растрепанная, трясущаяся от боли и внутренних рыданий, — была привлекательна. Кире она нравилась, эта мелкая. Забавная она, ебнутая и по-детски непосредственная. Симпатия крепла день ото дня аккурат под ребрами — по соседству с яростным желанием заботиться. Малышенко облизывает чуть обветренные губы, хмурится недовольно. Или, скорее, изнеможденно. Хрипит сквозь привычную улыбку: — Вряд ли ты бы затащила меня сейчас в кусты, да? Подначивает. Ершится. Потому что взгляд Киры — прямой, прорезающий черепную коробку насквозь, тошнотворно-жалостливый, — бесит. Виолетте это не нужно, ей хуево и больно, она на отходах; для нее чужое присутствие рядом — как насмешка. Забиться бы куда-нибудь в угол, не видеть и не слышать никого, и чтобы ее такую никто не видел тоже; по привычке сжаться в комок и просто-напросто поплакать. Сегодня такое настроение. Сегодня она выбирает побыть слабой. Медведевой жарко, под ребрами будто полыхает, сквозь одежду она ощущает, как девчонку напротив трясет в преддверии лихорадки, либо очередной истерики. Она не знает, позволено ли ей стоять здесь, видеть, как наружу выходят чужие демоны. — Виолетт.. Тянется к ней интуитивно, не отдавая отчета, желая коснуться щеки, огладить пальцем татуировку по линии челюсти, но Виолетта решает за двоих: разрывает близкий контакт неожиданно резко, выпутываясь из завлекающих омутов глаз и уходит. Сбегает.