О моей музе

Решиться на убийство мне тяжело. А ведь я считаю себя безжалостной и суровой. Могу в одном ведре топить котят и младенцев… В теории. Но сейчас боюсь и снова пытаюсь сбежать. Скрыться и оттягивать неизбежное, насколько это только будет возможно. О да. Этот навык у меня развит. Но теперь не выйдет. От себя не уйти. И вот сейчас я пытаюсь решиться на уничтожение части себя. Просто потому, что на полное уничтожение духу не хватит. Нервный смешок вырывается изо рта с облачком пара. Страшное дело это. Слишком велик риск неудачного исхода, результат которого — инвалидность. В лучшем случае — долгая агония. А учитывая все особенности восприятия времени при боли… Это может вполне стать вечностью. В общем, делать что-то надо. Что-то необходимо изменить. И изменить кардинально. Для чего? Разумеется, для покоя. Полного и абсолютного. А кто нарушает мой покой душевный? Ну, кроме всего прочего, кое-какая очень важная и, по сути, неотделимая часть моей сути. Со злости пинаю снег и закрываю глаза. Свежевыпавший снег в лучах полуденного солнца искрит и слепит без всякой жалости. Осторожно оглядываю знакомый с детства пейзаж. Укрытое снегом поле, деревья, покрыты инеем и безконечное небо с одиноким солнцем. Помню, как много лет назад любила нарезать круги на лыжах, а теперь прохожу эти круги пешком. И не потому, что лыжи те развалились, а из необходимости. Убежать от своих мыслей нереально. Но завоевать спокойный сон пытаюсь изнуряющими физическими упражнениями. Это ещё пока я в состоянии их выполнять. Скоро охватит непонятное оцепенение и даже думать станет тяжело. Но перед этим следует покончить с одним важным делом. Пытаясь рассуждать логически и здраво, я пришла к понимаю того, что писательству не место в моей жизни. Для меня просто нет смысла этим заниматься. Это пустая трата времени. И если раньше у меня была надежда на то, что можно зарабатывать этим на жизнь, то, выяснив больше об этом деле, я поняла, что это нереально. Работа, на которой честно можно зарабатывать, отнимает практически всё время, и искать силы на занятия пустыми иллюзиями глупо и нерационально. А заниматься чем-то просто для удовольствия мне не нравится. Я не понимаю такого. Мой жизненный девиз прост: «Определи цель и иди к ней». Наверное, мои мозги промыты всеми этими «Начни зарабатывать на любимом деле!» и тому подобном. В подростковом возрасте я свято верила, что работа должна быть любимой. Сейчас я уверена, что работа должна быть хорошо оплачиваемой. Всё остальное — лирика, существующая вне реальности. «Реальность жестока, но какая есть» — с этой мыслью я разворачиваюсь и иду домой. Случайно краем глаза замечаю силуэт, темнеющий в подлеске. Ослепительный вездесущий снег, и на нем чётко выделяется Она. Я замираю на бегу и почти падаю, но, помахав руками и сделав резкое движение корпусом, преодолеваю инерцию. Только не это. Я ведь ещё не готова к встрече, но меня и не спрашивали. Должно быть обидно, но лишь стыд и страх со мной. Куда подевалась та злость от разочарования? Она бы пригодилась. Я плетусь к ней как побитая собака, которая возвращается к хозяину. А в руках моей хозяйки не видно плети. И это странно. Это страшно. Она стоит, словно мертвая. Бледность её кожи отдаёт синевой. Она смотрит в сторону. На её плечи накинута шкура, отливающая на солнце серебром. Серебристое платье подчёркивает её изящную фигуру, и подол уходит в пол, скрывая ноги. Она всегда выбирает закрывающие тело наряды и макияж, подчеркивающий глаза. Помадой в этот раз она пренебрегла, и я вижу, как посинели её искусанные губы. Мне жаль её. Очень. Но решение уже принято. Я поднимаю руку, мимолетно удивляясь тому, как это тяжело, и касаюсь её плеча. Мех у накидки неправдоподобно мягкий и гладкий — такой приятно гладить в раздумьях. Муза лишь кривит губы и переводит взгляд на меня. Взгляд обречённой на смерть страшнее, чем взгляд ожившего мертвеца. Да, я не видела, но мне хватает воображения, чтобы представить. — Ты решилась. Так что давай действуй. — Она говорит тихо. Её голос, некогда чарующий, звучит словно скрип ржавой пилы. — Так будет лучше. Всем. — Я опускаю голову. Не могу найти в себе силы, чтобы видеть её. — Узнаешь, когда встретишь будущее. Она берет меня за руку, и я вздрагиваю. Такая холодная, словно создана из льда. В моей руке теперь лежит нож. Этакая мечта охотницы. Лезвие тускло поблескивает металлом. Рукоятка оплетена чёрной кожей и до чего же удобно лежит в руке. Муза кладёт руки мне на плечи словно для танца и подходит почти вплотную. Словно во сне я поднимаю руку с ножом и направляю лезвие на неё. Остриё ножа упирается ей в живот, под ребра. Она прижимается плотнее. Тонкая ткань рвётся с тихим шорохом. Капля темной крови стекает по лезвию вниз к рукояти и падает в снег. И вот она уже ярко красным пятнышком на снегу притягивает взгляд. Я упускаю момент, когда Муза делает рывок ко мне. Только сейчас до меня доходит, что любовь всей моей жизни опадает, цепляясь мёртвой хваткой за плечи, и её тяжесть тащит меня за собой. Но я сопротивляюсь, сама того не желая. Через моё тело словно пустили ток. Напряжение каждой мышцы причиняет страшную боль. Мы смотрим друг на друга. Неуловимо медленно самые красивые в мире глаза затягивает пелена, и она отпускает меня. Её тело падает в снег и остаётся неподвижным. Голова запрокинута, обнажая шею. Длинные чёрные волосы закрывают такие знакомые черты. На животе нелепым пятном растекается кровь. Такая тёмная на ткани и ослепительна яркая на снегу. Ощущение, будто из меня вытащили скелет. Я падаю рядом с ней. С неимоверным трудом даётся каждый вдох. Холодный воздух дерет глотку с остервенением полярного зверя. Я протягиваю руку. Кажется, что время остановилось и в этой вечности я в какой-то момент касаюсь её руки. Она ещё хранит тепло, и эта иллюзия жизни — последнее, что я помню, прежде чем теряю сознание. Темнота глубокая и тяжёлая вокруг, и больше ничего.