Vitrage

      Без Минхо просторная квартира, по обыкновению, становилась мрачной, затхлой и больше походила на необустроенную пещеру. Плотные шторы надежно защищали пространство от солнечных лучей, а единственным источником света была свеча, и та ненастоящая — маленький светильник уныло подмигивал холодными голубыми отсветами со стеллажа с книгами, скорее, с целью не потерять связи с реальностью, чем хоть что-либо разглядеть в непроглядной темноте. Из-за голода яркий свет переносить было не под силу, даже мысль о чем-то слабо мерцающем вроде далекой звезды на ночном небе приносила ужасную боль. Нельзя было концентрироваться на этой боли, распространяющейся по всему телу по цепной реакции, пока не стало ещё хуже. До прихода Минхо… Нельзя.       Держа эту идею в голове, Хёнджин медленно и неуклюже бродил по гостиной, переступая через разбросанные тут и там альбомы, коробочки с пастельными мелками, банки от гранатового сока, без особого успеха обходил он горсти деталей конструктора, который они с Феликсом так и не собрали — строительство готического собора пришлось отложить на неопределенный срок. Особо мелкие кирпичики при неосторожном движении вонзались в кожу не хуже битого стекла, что в нынешнем положении особой чувствительности ко всему потенциально травмирующему было невыносимым. Хёнджин шарил босыми ногами, расчищая себе путь, и потихоньку приближался к стеллажу хёна в дальнем углу комнаты. Достигнув цели, он наугад вытянул с полки книгу и подхватил с пола оставленный там ранее пушистый плед. По дороге обратно к дивану он завернулся в него и будто бы даже успел немного согреться.       Диван был завален всеми имевшимися покрывалами, пледами и подушками разных цветов и фактур, сооруженными в импровизированную крепость, внутри которой почти бессознательно дрожал от холода Феликс. Со стороны эта гора напоминала свалку, истинно уродующую общее впечатление от некогда изысканного убранства, но ребятам с самого начала было не до порядка. Хёнджин со знанием дела отогнул край дорогого пледа черничного цвета и нырнул вглубь конструкции, почти не разрушая ее, накрывая Феликса дополнительным средством обогрева и пытаясь обнять худенькое тельце. Со стороны тельца уже полчаса не было совершенно никакой реакции.       — Феликс?       Ответа не последовало, Хёнджин замер только чтобы ощутить, как младший слабо выдыхал, уткнувшись в его плечо.       — Хочешь почитаю тебе одну из тех умных книжек Минхо?       Феликс бы не отказался, если бы мог говорить. Пару часов назад Хёнджин пытался спеть для него под гитару, но это оказалось слишком энергозатратным. Может, именно поэтому Минхо всегда был таким выносливым, подумал Хёнджин. Чтение не отнимает много сил… Только если ты не голодающий уже две недели вампир, конечно же.       Книга, которую Хёнджин, строго говоря, не выбирал, оказалась довольно мудреной, чтобы вычленить из числа её глав что-то максимально позитивное и ободряющее, как бы того ни хотелось. После нескольких попыток парня что-то подобрать он просто открыл случайный разворот и начал читать.       — Можно говорить о, — Хёнджин прервался, чтобы вернуть голосу твердость, — коммуникации одной машины выживания с другой, когда первая оказывает влияние на поведение второй или на состояние ее нервной системы…       Феликс всё молча слушал и не сказать, что прижимался, лишь опирался на Хёнджина в том самом ужасном для вампира состоянии полудрёмы, когда ни жив ни мертв, и время тянется невообразимо медленно, безжалостно оставляя на растерзание чувству голода и слабости в худшем его проявлении. Хёнджин постепенно догонял Феликса в его немощности, ощущал, словно ночник, мигающий в плотной темноте, отсчитывал его последние минуты в сознании, и всё, что происходило вокруг, не было, а лишь казалось.       — Многие съедобные насекомые, подобно описанным в третьей главе бабочкам, создают себе защиту, подражая внешнему виду других неприятных на вкус или жалящих насекомых, — Хёнджин несколько секунд обдумывал прочитанное и добавил от себя, — прямо как Минхо-хён, да?       Вместо того, чтобы рассмеяться так весело, как умел, Феликс выдохнул чуть сильнее прежнего, но этого было достаточно, чтобы удовлетворить интерес Хёнджина — ему всё же удалось подбодрить младшего. Хёнджин отложил книгу и, минуя массив одеял, обхватил Феликса, крепко прижав к себе. Тела вампиров были холодными, голодных вампиром — ледяными, однако исключительно человеческая психика порождала иллюзию уюта в такой форме поддержки. В тактильности не было никакой нужды и практической пользы, только сердечное утешение и приятная привычка. Холодная гладкая кожа, белая до синевы, слабое дыхание, которое еще нужно постараться расслышать или ощутить, редкий стук сердца в вечности — лишь это осталось у них до возвращения Минхо, и не было никакой гарантии, что потом им станет лучше.       — Ничего, — успокаивающе шептал Хёнджин. — Скоро придет Минхо-хён. Он нас не бросит, ты ведь знаешь, правда?       Хёнджин сразу и не понял, погас ли ночник, или это его глаза от тяжести век закрылись, настолько резко потемнело окончательно. Сил что-то изменить по-прежнему не было, и он остался в плену обстоятельств, продолжая тихонько поглаживать Феликса по спине. Тишина объяла всё, дрожь настигла обоих — так, наверное, подумал Хёнджин, умирает надежда.

___

      Ступив на порог своей квартиры, Минхо нисколько не удивился полнейшему мраку. Его так называемые дети частенько устраивали пижамные вечеринки в его отсутствие. Ночью они веселились, занимаясь всякой бесполезной ерундой, а днём отсыпались, хорошенько зашторив окна и оставив лишь ночник. В этот же раз тьма была кромешной, так что Минхо пришлось включить верхний свет, чтобы сменить классические туфли на удобные тапочки. Только проделав это, он заподозрил что-то неладное и не стал спешить освободить принесенную сумку — отставил её за банкеткой в прихожей.       Его чутье не обмануло — квартира оказалась еще грязнее, чем в прошлый раз: разбросанные повсюду вещи, стойкий сладкий запах не то газировки, не то жевательного мармелада. Подобное приводило его в бешенство, ведь он тщательно следил за чистотой и свежестью. Последней каплей стала книга, упавшая на пол разворотом вниз.       — Вы уронили Ричарда, — строго отрапортовал Минхо, не обращая внимания на едва ли живой вид вынырнувшего из-под пледов Хёнджина.       — Хён…       Как бы жалобно ни звал Хёнджин, Минхо не обращал на него никакого внимания. Он понимал, от чего и к чему всё пришло, но гораздо больше его волновала неподобающая обстановка, поскольку вернуть утраченный порядок будет не так-то просто. Пока он поднимал с пола книгу, заметил на белоснежном ковре розовое пятнышко размером с горошину. Вот и его терпение было примерно такого размера, и оно заканчивалось.       — Хён, мы всё уберем. Мы… мы читали.       — Занялись своим образованием?       Собранный наполовину готический собор из конструктора говорил об обратном.       Минхо продолжал осматривать комнату и пытаться не растерять последние крупицы самообладания. Хёнджин тем временем выпутался из их с Феликсом теплого сооружения и стал ходить за Минхо хвостиком. Старший безжалостно прошелся по мелким деталькам конструктора в пути к стеллажу, чтобы поставить книгу на место, наступил на банку от сока, извлекая из нее омерзительный звук, режущий и без того острый вампирский слух. Вид Минхо был максимально сдержанным, но это-то и было самой большой опасностью. Хёнджин от негодования нашёл в себе последние силы преследовать хёна, даже запинаясь о разбросанные вещи, он был так голоден, что чувствовал не сам голод, а его ужасное влияние.       — Хён…       Минхо наконец опустился в кресло, ослабляя галстук на шее. Он покрутил головой и повел плечами, демонстрируя усталость, лицо же его было ещё красивее, чем двумя днями ранее — он не выглядел истощенным, хотя и обладал аристократической бледностью, губы были ярко-алыми, словно он только что испил чьей-то крови, и кровавая пленка на губах еще не высохла до конца. То ли дело Феликс…       — Минхо-хён, — снова заладил Хёнджин, устраиваясь рядышком, — мы совсем ничего не ели…       Как и ожидалось — ничего удивительного. Минхо раздраженно потер переносицу и посмотрел наконец на младшего, вроде бы и не осуждая, но и не поощряя такое поведение.       — У вас было два дня, но вы не охотились. Вдвоем вы не сделали совершенно ничего.       — Мы не смогли…       — В очередной раз.       По Хёнджину было видно, как тяжело ему дается разговор, как он дрожит и колышется, опираясь о подлокотник кресла, и даже слабый свет из прихожей приносит страдания. Он не сдавался, потому что это получалось у него отменно — просить и давить на жалость, ведь хён, как считалось, их не бросит. Хён не бессердечный и он вполне может быть добр в определенных условиях, но принципиальность часто берет верх и это, должно быть правильно. Эти дети такие несамостоятельные, такие безответственные и разбалованные, думал Минхо, и это… С некоторых пор его дети.       Оттянув, как следует, паузу, Минхо всё же озвучил самое для Хёнджина важное.       — Я ничего не запасал.       В первые секунды на Хёнджина напал неподдельный ужас, ведь в таком случае Минхо нечем было бы их накормить. Он схватился за голову и стал судорожно осматриваться, будто бы ища какой-то иной способ выкрутиться. Минхо было любопытно проследить за ходом его мысли, особенно в такой критический для них момент. Что он предпримет и как будет просить сделать что-то для своего блага. Возможно, это всё превратилось в некое испытание, игру, в которую Минхо не брезговал играть. Он сам прошел через многое и знал, какой бывает жизнь и смерть, как всё взаимосвязано в каждую секунду времени, а также как важно иногда проявить настойчивость или, например, хитрость.       — Хён!       Хёнджин, наконец сообразив, бросился к кухонному шкафчику и быстро, как смог, вернулся обратно. Он буквально встал перед Минхо на колени и протянул нож с достаточно неуверенными для своего безумного взгляда словами:       — Тогда не мог бы ты поделиться своей?       «Своей кровью,» — стоило договорить Хёнджину. В ответ Минхо всё ещё демонстрировал беспристрастность, даже холодность, словно ни поза Хёнджина, ни нож в его руках никак не возбудили его. Он раздумывал, никуда не торопясь, потому что это, в общем-то, были совсем не его проблемы. Самое большое и значительное, что бы он мог сделать в этой ситуации — проявить милосердие, добросердечность или вовсе жалость. И он не обязан был идти на жертвы ради других, в этом было его убеждение. В такую минуту он размышлял лишь о том, хочет ли он помогать или нет. Дрогнет ли его сердце, рука, будет ли подобающим повод и настроение. В конце концов, он охотился и устал, собирался просто насладиться моментом сытости…       — Феликсу совсем плохо, он теряет сознание…       Вероятно, слова Хёнджина о Феликсе и сам Хёнджин могли бы разжалобить черствого вампира, будь им кто-то кроме Ли Минхо. Тот же совершенно не стеснялся своего оценочного поведения, поскольку зависел лишь сам от себя и собственного восприятия, этот полезный навык выработался не за один год и даже не за одно десятилетие, и младшим стоило извлечь свой урок. Пожалуй, Минхо готов был их научить.       Он непоколебимо смотрел в широко распахнутые, умоляющие глаза колотящегося от холода Хёнджина и мог поспорить, что тот в такой момент готов был пойти на что угодно, буквально на всё.       — Неси его в вашу комнату, — скомандовал он, грациозно поднимаясь с кресла и принимая нож из рук Хёнджина.       Согласие естественным образом взбудоражило Хёнджина, вытягивая его из абсолютной беспомощности и возвращая надежду. Ослабленный, он смог поднять истощенного Феликса и донести до их с ним комнаты, уложить на кровать и уже извести себя ожиданием. Он гладил Феликса по голове, утешая своим бормотанием о том, что Минхо действительно их не бросил и скоро всё будет хорошо.       Такую картину Минхо нашёл весьма трогательной, когда запер за собой дверь. Эти дети никогда не оставляют друг друга, и ему впрямь было любопытно, что это за чувство держит их вместе. Вера в дружбу и настоящую любовь покинула Минхо давно, однако он до сих пор был способен проявить любознательность и интерес. Вероятнее всего, именно поэтому он и согласился поделиться добытой нелегким путем пищей с этими негодниками. Потому что ему интересно. Интересно многое и до мелочей, до тех пор, пока не иссякнут какие-либо сомнения в чём-то, а для этого нужно всегда продумывать как минимум на шаг вперёд. Минхо не оставил без внимания свою потребность быть во главе всего и играть по его правилам, он наскоро поработал над антуражем, всё-таки пойти на подобный шаг нужно было осознанно — вышвырнул все раскиданное по комнате за дверь, расставил свечи, зажег их, проветрил комнату, невзирая на жалобные вопли Хёнджина. Ему хотелось контраста в ощущениях, игры на грани, потому что кое-кто неосознанно эту грань уже перешёл. Что ж, это был их выбор.       — Раздевайся, — спокойно скомандовал он, снимая с себя сначала пиджак, затем белоснежную рубашку. — Ты ведь не хочешь запачкаться?       Сперва Хёнджин замешкался, но в итоге принялся снимать футболку с Феликса, затем с себя. Минхо слишком деликатно относился к чистоте, и был бы вне себя от злости, замарай они свою немногочисленную одежду. Даже простынь, которую Минхо подготовил — была черной. Стало очевидно, что Минхо не собирался жертвовать своими дорогими вещами даже ради них. Что ж, главное совсем не это, а то, что он вообще пошёл на такой шаг.       Прежде чем Хёнджин закончил с приготовлениями, Минхо уже сложил аккуратно свою одежду на комоде и устроился у изголовья кровати на мягких подушках. Было бы неправильно не признать тот факт, что Хёнджин поглядывал на него и довольно внимательно, ведь раньше ему и Феликсу не доводилось видеть старшего оголенным, может быть, лишь участки шеи и рук по локоть, все остальное он тщательно скрывал красивой и со вкусом подобранной одеждой, никогда перед ними не раздеваясь. У хёна была прекрасная фигура, даже бледность кожи не портила общего впечатления, отнюдь, сеточка голубых вен местами добавляла холодной привлекательности. Что и говорить, в такой волнительный для младших момент красивый сам по себе Минхо выглядел как самый настоящий бог, который способен даровать жизнь и спасение. Будь разум Хёнджина менее затуманенным, он бы посчитал всё происходившее не просто необходимым, но и приятным. Пока он только пытался сообразить, как ему себя вести, чтобы хён не передумал. Хотя ответ был в самом вопросе, Хёнджин осознавал лишь одно — покладистым.       Правильно, — отметил про себя Минхо, поймав неуверенный взгляд Хёнджина. Спешить не нужно, они хоть уже и не люди, но всё ещё не дикие звери.       Удостоверившись, что Хёнджин послушен, Минхо взял нож и осмотрел лезвие. Недостаточно острое для менее болезненных порезов, но стерпеть было можно. Ничего принципиально нового, Минхо испытывал боль множество раз, поэтому скользящее движение в центре правой ладони не заставило ни один мускул на его лице дрогнуть. В руке, как в чаше, стала собираться кровь, и он жестом подозвал Хёнджина ближе к себе.        Вот он, долгожданный момент. Понимания в глазах младшего еще не было, голод был сильнее. И какое-то непонятное чувство мешало ему, он вроде бы понимал, что Минхо все контролирует, но насколько? Как много можно себе позволить? Спросить прямо было еще страшнее, чем даже действовать наугад.       Хёнджин боялся выпускать практически невесомую руку Феликса, но всё равно подполз к хёну ближе. Ему было безумно холодно, особенно без его теплого свитшота, а кровь в руке Минхо была такой страстно алой, обманчиво горячей на вид, и пахла металлом, словно была выплавлена из древнего холодного оружия тонкой работы. Этим можно было как убить, так и воскресить. Доверчивый Хёнджин рассчитывал на второе. Он в дрожи склонился над полураскрытой ладонью и прикоснулся губами к ране. Сперва он окропил губы, но как только весь спектр чувств раскрылся перед ним в текстуре и запахе, он стал смелее. Он буквально лакал ту кровь, что выходила из раны, пока она всё ещё могла это делать, и рана быстро затягивалась, оставляя меньше шансов напиться. Парень даже не понял, повлияло ли хоть как-то на него то, что он сделал, поскольку в голове было совершенно пусто, он не пытался найти в эмоциях хёна одобрение или недовольство, а вот тот в свою очередь неотрывно наблюдал за ним и за каждым изменением в нём. Это было забавно.       Маленький негодник забылся, терзая руку своего хёна, такой невинный и растерянный, когда хён взглядом указал на Феликса рядом с ним. Хёнджин отшатнулся, едва успев поймать равновесие и не завалиться, и, сообразив, прильнул к Феликсу, накрывая его губы своими. Несколько капель попали в рот Феликса, стекли по языку в глотку, но этого было крайне мало для того, чтобы он снова задышал полной грудью и походил на себя, а не на безжизненную куклу. Им обоим нужно было ещё чуть больше, и Минхо готов был дать это им.       Рана на ладони уже нисколько не кровоточила. Опережая очередную мольбу, Минхо без колебаний сделал новый надрез, уже под левой ключицей. К хлынувшей крови мигом подоспел Хёнджин в попытках не потерять ни капли драгоценной пищи. Его губы прикасались к идеальной коже хёна и скользили вслед за какой-нибудь нечаянно устремлявшейся вниз струйке. Минхо смотрел на него сверху вниз, ровно выдыхая и никак не комментируя то, что происходило, лишь посылая какие-то странные властные послания одним своим существованием так близко. Теперь Хёнджин распробовал кровь Минхо — вкус был богатым и насыщенным, всё потому, что Минхо был невероятно избирателен и требователен к своим жертвам, для него было важно качество, а не количество, и результат того стоил. Выражение «ты то, что ты ешь» достигало наибольшего смысла в обиходе Минхо, его чистый разум был тому лучшим подтверждением, и сейчас это было ясно как никогда.       Стоило Хёнджину опять, вкушая настолько прекрасное, забыться, как порез на коже стал заживать, уже не истекая кровью. Феликс рядом по-прежнему нуждался гораздо больше, поэтому последние капли Хёнджин оставил для него, снова увлекая младшего в странный и крайне влажный поцелуй, который, по мнению Минхо, немного затянулся. Ему было интересно, отличались ли прикосновения губ Хёнджина к нему и к Феликсу, когда он целовал его так нежно, так бережно придерживая руками его чудесное личико, и нравилось ли это самому Феликсу. Что чувствовал последний во время пробуждения от анабиоза, увидев вопрошающее лицо Хёнджина, мягко очерченное тенью в полумраке, в такой бархатной тишине. Вряд ли это то, что можно передать словами, даже если спросить прямо. К тому, что так завлекает — лучше прикоснуться самому…       Наверное, Феликс не сразу понял, что происходило, но объяснения бы особо и не помогли. Хёнджин старался успокоить его, как и ранее поглаживая по голове и прося быть тише, не тревожиться лишний раз, и тот слушался, впрочем, не обладая силами для значительного сопротивления. Для него всё только начиналось, поэтому Минхо в очередной раз вооружился ножом, после чего в районе солнечного сплетения появилась новая кровоточащая рана.       На самом деле, именно так было гораздо проще оказать этим двоим первую помощь. Во-первых, раны заживали слишком быстро, чтобы успеть сцедить кровь в емкости и не потерять её в процессе. Во-вторых, позволять делать укусы этим детям самостоятельно Минхо не мог из соображений собственного спокойствия и подконтрольности. Стоило бы упомянуть и о факторе удовольствия, извлекаемого из этого процесса — мягкие губы Хёнджина заставляли Минхо трепетать, хотя он бы ни за что в этом не признался открыто.       Губы Феликса были другими и касались иначе. Он был аккуратнее Хёнджина и будто бы совсем не дышал — так долго мог неотрывно припадать к источнику своего спасения. Открывая на своем теле всё новые и новые раны, Минхо позволял им обоим полакомиться собой, вылизывать его холодную гладкую кожу и чуть ли не стонать от удовольствия, потому что это действительно было головокружительно для всех них. Все трое впервые были настолько близки и вовлечены в эту связь, что при других обстоятельствах трудно было поверить в реальность происходившего. Младшие не могли осознать всей уникальности момента так скоро, а вот Минхо запечатлевал каждый миг и отмечал про себя новые ощущения. Единение с ними приятно беспокоило его, каким бы отстраненным одиночкой он ни был. Их присутствие вносило определенный хаос в его жизнь и вместе с тем разбавляло упорядоченные будни непредсказуемым образом.       Боль от свежих ранений сходила быстро. Тем более, что Феликс и Хёнджин, увлекшись своим занятием, так или иначе дотрагивались до груди или живота Минхо, иногда опирались на его упругие бедра, своим пусть и не большим весом придавливая Минхо к мягкому матрасу под ним — то отвлекало от неприятных ощущений. Их языки охватывали гораздо больше участков кожи, чем следовало, но Минхо не прерывал их. Ему нравилось, нравилось быть центром внимания таких по-своему очаровательных созданий в тот момент, когда они особенно нуждались в нём, а он, проявляя свою снисходительность на какое-то мгновение преображался сам. Вполне равноценный обмен и никакой благотворительности. Да, всё именно так. И Минхо никогда не признался бы, как приятны были их ласки и как отрадно ему видеть этих детей снова живыми и сытыми.       Сытость пришла не одна. Вдогонку ей мчалось особое состояние, которое настигало вампиров подобно тому, как преображают людей запрещенные вещества. Предшествующий тому легкий дурман сменился полным затмением и охватил сначала Хёнджина и чуть позже — Феликса. Хёнджин словно потерялся в пространстве, легкое головокружение от кислородного опьянения склонило его в сторону, и он не смог удержать себя. После длительного голода отвыкшее от пищи тело испытывало стресс, замаскированный помутнением рассудка, и Хёнджину казалось, что он то ли стал слишком тяжелым, то ли вовсе ничего не весил, поэтому контроль был очевидно утерян. Не осознавая того, он упал рядом с Минхо с блаженной улыбкой на расслабленном лице и смотрел, лениво моргая, куда-то в воображаемую даль. В той дали перед ним простирались до безумия яркие картинки, сложенные из тысяч отдельных острых к передаче цвета кусочков, пропускающих чистый свет. И ему не было от этого больно, наоборот, этот свет, проходящий через воображаемый калейдоскоп, мягко обволакивал и игрался с рецепторами, как котёнок с солнечными зайчиками. При этом чудилось, что у иллюзорного изображения есть и объем и фактура, запах и даже температура, потому что Хёнджин в одно и то же мгновение чувствовал абсолютно всё, не покидая стен своей комнаты и лежа рядом с Минхо, который, за исключением короткой ухмылки, никак не менялся в лице. Минхо знал, что испытывал Хёнджин. Всеобъемлющее раскрытие восприятия и заполнение его до краев. Такое состояние называлось «витраж», и оно, бесспорно, было прекрасно.       Прежде чем Феликс присоединился к созерцанию, он слизал всё до последней крупицы, скользящей по идеальному телу. Аккуратный в начале, он всё же перепачкался — по подбородку стекала кровь, и он стирал её пальцами, чтобы облизнуть их и не потерять ни капли. Было видно, как до последнего он старался сохранять контроль, но терял его окончательно и бесповоротно, укладываясь сбоку от Минхо и прислоняясь к его плечу. Прикрыв глаза, он дышал тяжело, словно пробежал марафон и теперь заслуженно наслаждался комфортным спокойствием. Его ресницы легко подрагивали, а щеки приобрели едва заметный румянец, несомненно украшавший его красивое лицо.       Минхо окружили блаженным и каким-то даже одухотворенным уютом. Он почти не чувствовал былой усталости, слушая, как сердца Хёнджина и Феликса бьются в унисон. Их обмякшие возле него тела были такими соблазнительно податливыми, он, должно быть, мог делать с ними или без них всё, что угодно, но ему не хотелось нарушать хрупкое равновесие и покидать их в минуты витража. Прикидывая, сколько по времени они будут пребывать в этом удивительном состоянии и что после они мало что вспомнят, он осторожно приобнял каждого из них, лишь едва поглаживая их плечи кончиками пальцев. Феликс стал спокойнее, а Хёнджин приглушенно хихикал каким-то своим фантазиям. Минхо уже не сердился, как тогда, когда вернулся домой. По правде, он был зол всего несколько минут, а потом… Он просто знал, что будет.       Проблема двух детей вылилась в их сближение с хёном, довольно отчужденным и строгим порой. Теперь они были в безопасности, витали в своих грёзах и ещё не ясно, кому от этого было лучше всего — им или Минхо. Как бы там ни было, старший пробыл с ними ещё около часа, проведя его в наблюдении за ними, такими прелестными и умиротворенными после приема пищи. А потом он отправился наводить привычный ему порядок, чтобы снова ощутить свой стандартный комфорт. Закончив в гостиной, он прошел в прихожую, где по возвращении оставлял сумку. Пока Хёнджин и Феликс ничего не видели, он аккуратно переложил все наполненные им контейнеры с кровью в холодильник и не беспокоился о будущем месяце. У него, как и всегда, всё было под контролем, ну, или почти всё.