Vitrage

      Ночью Минхо часто можно было найти за чтением книг или газет, прослушиванием новостей в интернете. По его словам это его несколько успокаивало, приводило мысли в порядок — внимание притом приковывали только интересующие его вещи, а всё остальное служило фоном и как бы амортизацией для важного и существенного. Память вампира обширна, но имеет свой предел, как и довольно избирательное желание её обладателя приобщаться к чему-либо, вслушиваться во что-то, чтобы потом оперировать данными. Некоторые детали повседневности Минхо будто бы не запоминал, буквально впитывал. Этот процесс походил на прием пищи, однако в отличие от последнего обязательным, к счастью или к сожалению — для кого как, не был.       Зато обязательным и первостепенным в жизни Минхо был фактор безопасности. Его внимание к деталям обеспечивало сохранность и неприкосновенность его личности на протяжении двух веков, и он был убежден, что любой другой вампир должен придерживаться того же; не читать газеты взахлёб, а быть начеку. Например, хорошенько выслеживать так называемого донора и всегда иметь путь к отступлению, если что-то пойдет не так. Он неоднократно говорил об этом своим новым соседям и провёл урок в очередной раз, наставляя перед первой самостоятельной охотой, ведь об этом не скажут ни в одной книге.       — И, конечно, без глупостей, — ровно предупредил он, поправляя воротник джинсовой куртки Феликса, когда провожал их, и тогда он не подозревал, что этот самый воротник через несколько часов будет запачкан чьей-то мерзко пахнущей кровью.       — Дин-дон! — захихикал Хёнджин на пороге в апартаменты, не шатаясь и не упав прямо на Минхо лишь потому, что обеими руками оперся о стены по краям от прохода.       Феликс тем временем пытался разуться в полусогнутом состоянии и вот-вот норовил упасть. От обоих несло за километр, взъерошенный вид если не отпугивал, то вселял жалость, поэтому Минхо еле сдерживал себя, чтобы не морщиться, впуская этих бродяг внутрь. А ведь хотелось прогнать прямиком в подворотню, из какой они, судя по манерам, словно и вылезли.       Тем не менее, он никак не комментировал увиденное. По правде, он подозревал, что эта вылазка может закончиться чем-то «сверхъестественным» в его понимании. О нет, до обладания какими-то особыми способностяиии они были ещё далеки. Два юных вампира, у которых еще первая кровь на губах не обсохла, отправились искать себе пищу и судя по всему не нашли ничего лучше вусмерть пьяных тел, чья отравленная дешёвым алкоголем кровь теперь циркулировала в них и так безобразно оскверняла их душу, тело и, о боги, одежду. Сложно представить, каким образом происходила эта трапеза, раз они умудрились запачкаться настолько. Оставалось надеяться, что свидетели такого неумелого ужина не вспомнят происходившее на следующий день.       — Кажется, меня сейчас стошнит… — комментарий отлетевшего сознанием Хёнджина стал для Минхо последней каплей, он глубоко вдохнул, закрыл глаза и указал на дальнюю дверь.       — Марш в ванную, оба, и чтобы ни капли не проронили по пути туда!       Самоотверженно придерживая плохо соображающего Феликса, Хёнджин икнул несколько раз к ряду, а потом, чувствуя неизбежность приближающейся кармы, потянул друга по указанному направлению.       — Хён, ты злишься? — пробормотал он. — Я же… Ой, говорил, он будет злиться…       Юноши, ковыляя, скрылись в ванной комнате, оставив после себя стойкий запах алкоголя и безрассудства. Минхо хотелось полностью откачать весь воздух из помещения и заполнить заново — нетронутым витающими зловониями и чужими глупостями. Ему казалось, будто он и сам, его великолепная шелковая пижама, волосы, даже кожа, — всё пропиталось тем, чем накачены притоны — перегар, табак, немыслимые смеси отдушек и некачественная еда, к которой и притронуться страшно. Так отвратительно было представить, что часть этого всего пришла в его дом, где царил порядок, чистота и здравый смысл. Мерзко, мерзко!       Всё, что мог исправить Минхо собственноручно, укладывалось в пять-семь минут — продезинфицировать ручки дверей, побрызгать освежителем воздуха в коридоре, поставить разбросанную у входа обувь, как подобает. Еще наполнить кувшин водой и оставить его с запиской в комнате этих двух нерадивых вампиров, чтобы тем стало максимально стыдно сразу же после пробуждения, до которого видеть их Минхо не хотел и не собирался. И вот на последнем в списке пункте он поколебался. Из ванной комнаты доносились странные по настроению звуки и слишком уж громкие всплески воды. Его это насторожило, он прислонился к двери и вслушался.       — Давай еще это попробуем, хуже не будет…       — Только чуть-чуть…       Беспокойство охватило Минхо в то же мгновение. Не к добру были те перешептывания, учитывая состояние мальчишек. Без тени стеснения и сомнений он оставил кувшин на полу и вошел в ванную разоблачить негодников. Его обдала волна горячего пара, и когда она развеялась, перед ним предстала ужасающая картина. Как и ожиладалось, от былого порядка не осталось и следа: грязные куртки были брошены на пол, где вовсю собирались в огромные озера брызги хлещущей из крана воды; в стоявшей в центре комнаты ванны мальчишки прямо в джинсах и футболках топтались в воде и тянули с аккуратных полочек Минхо разные скляночки с солями и пеной для ванн. В тот самый момент, как Минхо заявился, Хёнджин щедро насыпал под струю жемчужные гранулы, раскрывавшиеся любимым ароматом Минхо — ванили и жасмина. Нежный запах трансформировался в чудовищный, потому как от испуга рука Хёнджина дрогнула, и в воду угодило сразу всё содержимое емкости.       Лучшим в этом случае было лишь безоговорочное покояние, но ребячество над мальчиками взяло верх. Хёнджин снова разикался и захихикал, а Феликса и вовсе будто сняли с предохранителя.       — Не сердись, хён, — пролепетал он, собирая в ладошки воду вместе с таявшими жемчужинками, — мы все уберем, — и не удержал равновесия, вскидывая их вверх.       Удивительно большое для его крохотных ладоней количество воды взмыло и обрушилось прямо на Минхо. Всё, начиная с уложенной челки и заканчивая длинными брючинами его великолепной пижамы стало мокрым, а лицо Феликса в следующую секунду нетипично одуревшим. Вероятно, он смог сложить один плюс один и понять, что зашёл слишком далеко, ведь так изгадить ванную уже было очень и очень зря. За собственный пошатнувшийся авторитет (и внешний вид, разумеется) Минхо не простит точно, и это ясно как день даже мертвецу, да что там — даже пьяному мертвецу их состояния и уровня воспитания. О последнем Минхо очень много размышлял, и в тот злополучный момент размышления вылились в нескрываемую ярость. Доселе этим двум не приходилось видеть старшего настолько злым.       Минхо не взорвался криком или выразительностью жестов, не стал учинять истерику, просто за секунду до того, как сделал хороший твердый шаг вперед, побледнел лицом пуще обычного, а глазами — сверкнул так резко, точно рассек воздух шпагой. Светильники дрогнули светом как свечи, всколыхнувшиеся сквозняком, Феликс был схвачен за грудки и поднят так, что кончики пальцев ног едва касались поверхности воды. Даже если бы этот проказник наивно вздумал вырываться, Минхо пресек бы это одним только своим грозным видом. Словно ничего не весившего котёнка старший уложил Феликса на подставленное колёно лицом вниз, прижал, надавив на поясницу одной рукой, а другой стянул джинсы вместе с нижним бельем. Тот лишь, невольно хныкая, поерзал, но замер сразу, как только твердая рука ударила по ягодице первый раз.       Это была самая настоящая показательная порка. Минхо шлепал Феликса жёстко, ничуть не смягчая наказания, ударял до заметных покраснений на нежной подростковой коже, и эти звуки заглушили для Хёнджина даже не перестававшую хлестать из крана воду. Он смотрел, раскрыв рот, и хотел было помешать хёну, но уже очень даже правильно смекал, что, вмешавшись, сделает только хуже. Наблюдать такое было больно, но не больнее, чем испытывать казавшуюся почти вечной пытку. Четыре, пять, шесть… Феликс вздрагивал, сжимая руки в кулачки и с трудом сдерживая тягостные всхлипы. Восемь, девять, десять — отчетливых шлепков насчитал Минхо и наконец позволил Феликсу вернуться в прежнее положение на своих ватных ногах. Не то чтобы Минхо очень хотелось думать о произошедшем ближайшую вечность, однако мельком сверкнувшие слезы в глазах младшего заблестели в его памяти и после того, как он оставил детей одних, шлепая в тапочках по мокрой плитке.       В своей спальне вампиру стало чуть спокойнее. Он сменил одежду, подсушил волосы, сделал дыхательное упражнение и уже, в общем-то, был готов отойти ко сну, когда из кармана оставленной сушиться рубашки выпала записка, предназначавшаяся для Хёнджина и Феликса. Доброе утро. Скорее всего, вам всё еще плохо, и вы это заслужили. Не спешите поправляться, пока не усвоите урок.       Лицо после прочтения исказилось в трудно интерпретируемой гримасе. Мужчина смял записку и отправил её в ящик прикроватной тумбочки, а сам с явным недовольством уселся на край большой застеленной черным шёлком постели. Почему-то именно в этой ситуации ему так сложно было отстраниться от хаотичных мыслей и ещё сложнее было распознать их природу. Тишина там, за дверью его спальни, была необыкновенно беспокойной, поглощающей всё тепло, которое требовалось для поддержания нынешней жизни. Тишина эта, как отсутствие предполагаемого волнения в известных пределах, так и прожигала в Минхо крайнее неудовольствие и сеяла сомнения в правильности своих поступков. С каким наслаждением порой критиковал он ошибки окружающих, с таким же теперь негодованием всматривался вглубь себя. Что это? Что в нём так неудержимо бередило обычную гармонию? Что не давало собственную совесть прогнать или хотя бы приглушить?       Муки неизвестного происхождения продлились около сорока минут, за которые одиночество стало буквально невыносимым. Книги не читались, сон не шёл. Хотел Минхо того или нет, но образ Феликса — того самого, мокрого, помятого, с блеском разбитого хрусталя в глазах — так и преследовал его, как бы сильно он его ни отталкивал, потому пришлось оттолкнуть нечто другое и впустить новое.       Минхо постучал, прежде чем войти в их комнату. Соблюдать приличия — его страсть, с которой другим приходилось мириться. Ему не возразили, и он вошёл, сначала осматриваясь, и уж потом сделав несколько деликатных шагов.       Мальчики лежали в обнимку под одеялом лицами к зашторенному окну, только тонкая полоска света с улицы освещала их, но Минхо и без того ощутил, что они не спали, а просто очень тихо дышали, думая о своём. О своём и всё ещё не совсем понятном думал и Минхо.       Собственно, зачем он пришёл и что хотел увидеть? А увидев, что затевал? Стоило бы что-то сказать, но слова не шли.       — Ты что-то хотел, хён? — вяло проговорил Хёнджин, не поворачиваясь к нежданному гостю.       — Нет, просто зашёл проверить.       — Ну и как?       В тоне Хёнджина слышалась обида. Минхо был уверен, что тот почти пришёл в себя и сердился совершенно трезво. От этого Минхо стало немного неловко, и если мгновением ранее он мог просто развернуться и уйти, то не ответствовать теперь было бы грубо и неправильно. Точные слова по-прежнему не подступали к устам, поэтому ему оставалось только сделать несколько шагов навстречу, встать на расстоянии вытянутой руки от повернутого к нему спиной Хёнджина, который не переставал выпускать Феликса из кольца рук, и ждать… Тот слышал эти тихие шаги в молчании.       — Ему больно, хён… — вырвалось у Хёнджина от всей души.       Феликс не спал — Минхо слышал, как его сердце заколотилось после сказанного. Так же, вероятно, разрывалось оно и тогда, когда Минхо решил его проучить, только он не прислушивался и считал, что младший того заслуживал.       Старший проморгался, присел на край кровати, хотя его не приглашали, перевёл дыхание и сказал первое, что пришло на ум.       — Я погорячился, — немного обдумав, добавил, — и перегнул палку.       Хёнджин от неожиданности развернулся к нему и уставился своими большими глазами с нескрываемым удивлением. Слышать от Минхо признание в том, что был слишком строг и даже не прав — нечно невероятное и уникальное. Пожалуй, такое произошло впервые, пусть и ранее Минхо был крайне требователен и суров в некоторых вопросах. Он считал своей нынешней обязанностью и в то же время испытанием — воспитать этих двух детей так, чтобы им не пришлось пройти через те ужасы, через которые он прошёл сам. Чтобы они смогли прожить достаточно долго и достойно, даже если его не будет рядом с ними. Но пока он был рядом, не брал в расчет, что они хотели другого.       — Это точно… — подтвердил Хёнджин, продолжая всматриваться в затененную фигуру позади себя и ожидать, возможно, ещё каких-то сюрпризов.       — Я… — Минхо не мог подвести его, когда Хван так на него надеялся, тем более зная, что Феликс прекрасно слышит этот разговор. — Приношу свои извинения.       Должно быть, Хёнджин потерял дар речи, что несколько обеспокоило и так необыкновенно неловкого Минхо. Он уже хотел было добавить что-то ещё, просто чтобы поставить дополнительную точку в выражении своих редко проявляющихся чувств, как вдруг ощутил на себе крепкие объятия Феликса. Мальчишка так сильно и отчаянно прижимал к себе старшего, что его сердцебиение оглушало и даже могло бы снести с ног, не располагайся они на кровати. Теперь невозможно было сделать что-либо против этого маленького и худенького мальчишки. Он был таким свежим, мягким и пах так, как любил Минхо… Ну конечно. А его ещё влажные волосы прошлись по щеке и шее, когда он уложил голову на плечо Минхо и, чуть всхлипывая, но уже не плача, сказал:       — Прости меня, хён…       Испытывая странное напряжение от неожиданных нежностей, Минхо часто заморгал, стараясь притом не смотреть на наблюдающего за всем Хёнджина. Его рука сама по себе потянулась вверх, и он стал слегка поглаживать Феликса по голове, успокаивая то ли его, то ли себя. В целом Минхо стало заметно лучше оттого, что Феликс больше не плакал.       — Больно? — на всякий случай уточнил он, немного отстраняясь.       — Уже нет…       Минхо удовлетворенно кивнул, принимая очередную порцию согревающих объятий и осторожно, чуть касаясь, похлопал Феликса по попе, которой совсем недавно досталось немало от его сильных рук. Иногда Минхо забывал, что он, как и Хёнджин, всего лишь подросток, естественно вытворяющий глупости. Но этот мальчишка был привязан к нему, несмотря на всю отстраненность и строгость старшего. Возможно, Минхо это трогало в самые странные и неподходящие для того моменты, каких он никак не планировал и порой, что его не устраивало, не мог предугадать. Он предполагал, что изменит их жизнь, а менялась на глазах его собственная. Сперва он подумал, что всё сделал правильно, и пусть Феликсу было крайне неприятно, это был его урок. Но позже, когда ощущал объятия Феликса, его чуть дрожащего в искренности тела, Минхо понял, что принёс ему боль иного характера, именно ту, что не должен был и, вероятно, вовсе не хотел. И это была уже его работа над ошибками, что было весьма справедливо и в каком-то смысла полезно.       — Хён, полежи с нами, — предложил Хёнджин, когда Феликс отпустил, и Минхо собирался уйти к себе.       Он никогда не спал вне своей комнаты и никого в неё не впускал, поэтому его всего тянуло обратно, к тому, к чему он давно привык и что дарило умиротворение. Но эта ночь изначально была другой, и внутреннее, редко выступавшее, смятение подтолкнуло Минхо к нетипичному для него решению. Он будто бы сухо принял приглашение и устроился между довольными Хёнджином и Феликсом, по-прежнему не понимая всей своих мыслей и почему они так стремятся ему докучать. Как бы ни стралася быть рационально избирательным, он не мог их отключить и быть обычным собой — всё контролирующим и спокойным. Зато младшие были очень рады таким переменам и обнимали его с улыбками на лицах, словно всё и должно быть так.       — Только на пять минут, — условился Минхо перед тем, как мальчики наконец заснули, прижавшись к нему. Так он сделал всё, что было в его силах, чтобы не признать своих чувств, приковавших его к ним до самого утра.