Придумай глупый пароль, Ликси

      Дверь в аудиторию профессора математики открыта настежь. Мягкий голос Минхо звучит лаконично и уверенно. Собравшиеся здесь студенты и профессоры внимательно слушают доклад и следят за тем, как забавно с боку на бок перекатывается мелок, пачкая пальцы гриффиндорца. Ещё ни один студент не пользовался им так в стенах Хогвартса — по-магловски. Но никто никогда не задаёт вопросов. И никто ничего не знает о Минхо. Странная ситуация — Джисон думает, разглядывает его, изучает, но не может понять, почему все так лояльно относятся к тому, что он не использует магию. Может, потому, что он уверенно следует цели стать травологом и открыто заявляет о своей решительности — маги просто не задумываются об этом или думают, что ему и не нужна магия с таким занятием? Или просто потому, что у него хорошее лицо и спокойная аура — он зачаровывает, придаёт им уверенности в том, что у него всё хорошо, и он всё делает правильно? Но даже если так, то почему никого не подкосили случаи с дементорикой? Потому он гриффиндорец, а доблесть и самоотверженность это базовые черты характера гриффиндорцев? Такая логика?       — Таким образом я доказываю, что Гильбертово пространство допускает бесконечную размерность евклидова пространства, — мелок, наполовину счёсанный, опускается в судок на профессорском столе. Все аплодируют. Джисон засматривается и упускает нить мысли. Всё-таки Минхо слишком обаятельный. Особенно в волнах оваций, свете солнца и лёгкой дымке растёртого в порошок мела. На своём месте.       С тем, как стремительно пустеет аудитория, Минхо всё стремительнее собирает свои вещи и повсюду раскиданные листы бумаги, заматывает пожелтевшие свитки, торопится сверх человеческой меры, оборачивается, чтобы уйти, и слёту набрасывается на вошедшего Джисона грудью.       — Ты чего так спешишь? Феликс будет здесь ещё час.       — Мне нужно поскорее отдать ему ключ и бежать на травологию.       — Тише, ты всё успеешь.       — Не успею, они уже должны выходить. Который сейчас час? — гриффиндорец достаёт карманные часы, мельком глядит на стрелки, но Джисон скручивает его в объятьях так, что локти вдавливают рёбра глубже в грудь. Приходится напрячься и почти покорно отдаться. Спокойным голосом Джисон повторяет:       — Ты всё успеешь, — и этот тон невообразимо качественно действует на взбудораженное воображение. Минхо расслабляется, мысли о том, что он что-то упустит, отходят на второй план. Даже пачка бумаг в другой руке становится легче. — Пойдём вместе, я останусь послушать твоё выступление.       — Ладно. Пошли.       В коридоре их встречает профессор Макгонагалл, окружает Минхо радостью и гордостью, благодарит за все вовремя сданные работы и тесты, хвалит за высокие баллы и хорошую посещаемость, и тот, на вид, заражается её настроением. Отвечает взаимностью и кланяется перед уходом, посреди разговора всучив Джисону пузатую сумку. Он, наверное, ни о чём кроме своего мха и ключей Феликса сейчас не думает — по крайней мере так кажется. Профессор Стебль охраняет вход в свою аудиторию, как Цербер, высматривая в толпах шествующих туда-сюда студентов аметистовую макушку. Так уж сложилось, что аудитории математики и травологии разместили на одном этаже в одном корпусе… Приходится слиться с толпой и сделать маленькое путешествие по всему Хогвартсу обходным путём, но это стоит того, потому что Феликс и Хёнджин находятся быстро — у входа в общую библиотеку, что за вторым поворотом от исходной точки.       — Привет. Как сдал контрольную? — начинает Феликс.       — Предпочитаю называть это докладом.       — Потому что ты много говорил?       — Не просто — я два часа стоял у доски, и ощущения, в целом, были такие, будто я защищал диплом, — Хёнжин одобрительно и с превеликим сочувствием похлопывает по плечу, хотя посмеивается.       — А ты чего радуешься? Сам-то всё просто скидываешь профессорам в письменном варианте и не распинаешься перед публикой.       — Мне и не нужно: так-то всё сдаю не вовремя, — и искрит самоуверенной улыбкой Феликсу в лицо.       — Короче, держи ключи. Обратился к Сынмину, мы выяснили, что это правда зеркальный камень.       — К Сынмину?.. — Феликс старается не прозвучать фальшиво. Джисон взглядом передаёт ему, что всё в порядке, и им не о чем беспокоиться, но Минхо, кажется, настроен решительно и доброжелательно, поэтому не боится говорить о нём и… Его другом друге.       — Мы в хороших отношениях. Он тоже был удивлён, что я пришёл к нему за советом. Не понимаю, почему.       — Действительно, — гнусавит Хёнджин, получая фантомной рукой пуффендуйца прямо по лицу. — Что?       — Вы хорошо подготовились? Взяли всё, что пригодится? Поели перед выходом?       — Да как раз шли, но на вас наткнулись.       — Кто так делает? Вам выдвигаться вот уже.       — Ну хён.       — Нет, это не дело. Пошли перекусим.       — Тебе же нужно повторять травологию! — вклинивается Джисон.       — Я иду сдаваться, а они идут воевать! Повторю по ходу дела!       — И ты будешь есть?       — Буду есть.       Джисон не скажет этого, но он радуется, как не радовался солнцу в дождливый день, как не радовался каникулам, как не радовался хлопушкам. Как не радовался ничему.       ***       — Минерва, мы не можем вклиниваться в жизнь студентов! — взрывается криком профессор Дамблдор. — Мы не можем решать их проблемы как свои! Мы и своих-то решить не в состоянии, так давайте же сосредоточим своё внимание на них!       — Я не предлагаю решить их проблемы — я лишь предлагаю помочь им! Если не хотите по каким-то своим причинам, то оставьте меня самой им помочь! Неужели вы не понимаете, что происходит?! Грядёт следующая волна войн и бедствий, и все мы знаем об этом! Господин Ли опаснейший маг нынешнего времени, потому его и зовут Господином, и никто не решается звать его по имени так же, как не так давно не решался звать по имени Волан де Морта! «Сами Знаете Кто» — вот, как все говорили! Я говорила, вы, профессор Снейп, говорили, и вы, — показательно выставив указательный палец в сторону директора, Минерва покрывается коркой недоверия, глубокая печаль окутывает её лицо, — профессор Дамблдор, тоже так говорили. Неужели вы устали сражаться за нашу жизнь? За свою. За жизнь тех, кто ещё ничего не достиг, и для них школьный и университетский прогресс значит жизненный прогресс. А вы, Снейп? Неужели вам просто наскучило быть тем, кто должен решать глобальные проблемы? Если так, то зачем вас выбрали мы? А вас, Дамблдор, зачем выбрал конгресс? — глубоко ранив директора, профессор Макгонагалл продолжает быть уверенной в своих словах и мыслях. Профессор Снейп в свою очередь помалкивает, решив удостоить её чести говорить, и говорить, и говорить. Может быть, ему удастся в будущем убедить Дамблдора в том, что она просто хотела помочь детям со своей сентиментально-воинственной стороны, а может, тот прислушается к её словам и решит всё-таки вклиниться в происходящий на магическом фронте катаклизм. Профессор Дамблдор выдыхает и долго пытается сформировать мысль, чтобы ответить, но… язык не ворочается. Проходит некоторое время. Рассматривая закат, он не замечает женского кошачьего взгляда и взгляда Снейпа, уставленного в тёмный дубовый пол.       — Я понимаю тебя… Но я ничем не могу помочь детям, которые сами взялись выяснять отношения со своими родителями, прекрасно справляются со своими жизненными трудностями и совершенно точно знают о том, насколько это дело ответственное, тяжёлое и важное для всего нашего мира. Поверь мне, Минерва, я знаю об их жизни всё от корки до корки; знаю, через что каждый из них умудрился пройти. Если ты разочаровалась во мне, и мои слова для тебя ничего не значат; если не сможешь поверить и ринешься к ним сама, тогда… Мне сложно это говорить, но тогда зря мы выбрали тебя. Я посоветую тебе с этих пор продолжить читать лекции только в аудиториях.       К глубокой обиде, витающей в этой комнате, присоединяется чувство вины. Профессор Снейп никогда не выдаст себя, не выскажет того, что внутри, но два этих чувства просачиваются и в него, закручивают внутренние органы в тугой узел. Он ощущает себя третьим лишним или фильтром, который собирает кофейную гущу, пачкается, ничего при этом не делая. Он не участвует в ссоре, но подавленность, злость и всё прочее сопутствующее, чем кидают друг в друга профессора, вонзаются прямо в его грудь. Каждое их колкое слово застряёт в его глотке. И каждая эмоция рвётся на лицо, но он остаётся невозмутимым. Ночью он выберется в Тёмный лес, чтобы развеяться, поскучать или спеть для лунных птиц, а сейчас он собирает все силы в кулаки и, не дождавшись результатов или упустив мысль о том, что вот он и есть результат, умоляет отпустить его:       — Полагаю, мы свободны?       — Свободны, профессор, — Дамблдор даёт добро. Первой из кабинета нетоптаной тенью выскальзывает поникшая Макгонагалл. Снейп не хочет идти её дорогой — их пути тихо расходятся в центре длинного тёмного коридора.       ***       Дорога дальняя. Поезд шумит, ворочается на рельсах, ходит ходуном. Хёнджина это раздражает, но Феликс, уснувший под боком на его верхней койке, успокаивает сопением в плечо. Книга, парящая в воздухе, иногда приземляется на пол, иногда — на лицо, но Хёнджин просыпается, чтобы продолжить читать. Красная обложка сменена на синюю, в потайном кармане внутри листок с расшифрованным текстом, а на дне одной из сумок свиток с выгоревшими чернилами в двух местах. Объединив усилия, Хёнджин, Феликс, Сынмин и Бан Чан смогли найти истоки, откуда брались символы. Дело дошло до завитков, которые Господин Ли собрал из разных букв и иероглифов, знаков, рисунков, даже исторических магических узоров, о которых человечество давно забыло; до запретной секции, к которой Хёнджину предоставили пожизненный доступ. Это прекрасно — думает он, когда снова проваливается в сон. Но это так страшно — слышит мысли Феликса, только что открывшего глаза.       — Как ты? — слизеринец в миг бодреет, закрывает книгу и закладывает за спину, прижимая лопатками к прохладной стене.       — Не верится, что я еду, возможно, на убийство своего отца.       С какой вероятностью самый близкий человек может оказаться или стать самым страшным врагом? Есть ли у людей право на изначальное недоверие — когда только-только начинаешь общаться и уже с того времени не доверяешь; когда начинаешь не доверять после какого-то проступка, или просто так по прошествии времени, или после переломного момента жизни, научившего, что люди могут быть ужасными? Есть ли у людей право на недоверие без повода — ни от проступка, ни просто так, ни от переломного момента? Можно ли назвать это право предостережением, независимостью, одиночеством? Тем одиночеством, в котором ты окружён любовью и заботой, но знаешь, что, если человек предаст, то ты не будешь этому удивлён или огорчён так, как если бы ты не был готов или просто не верил в то, что человек может предать, огорчить, усомнить в своей любви и заботе. Будет ли Феликс теперь не уверен в каждом новом человеке? Будет ли Феликс теперь не уверен в Хёнджине? Расстроится ли он вообще, если Хёнджин, не дай Мерлин, его когда-нибудь разочарует? Допускал ли он мысль о том, что Хёнджин проделал весь этот путь и был с ним рядом только ради того, чтобы добраться до Господина Ли и переступить на его сторону самым удачным образом? Что он бросит его одного против величия их двоих? Если да, то он, вероятно, уже придумал план, как победить в одиночку, ведь… Феликс сильный мальчик. И Хёнджин никогда не усомнится в нём.       А может ли Хёнджин быть не уверен в нём? Ведь Господин Ли отец Феликса, поэтому, какие бы мысли его ни преследовали, он мог бы пойти с ним, стать его сыном, детищем. Стать точно таким же настоящим чудовищем. И ему не пришло бы обвинений, ведь они семья. Хёнджин думает, что неуверенность не есть неверие. Тогда, если заменить слово «неуверенность» словом «неверие» везде выше, мыль приобретёт совершенно другой смысл.       — Я хотел бы, чтобы Минхо и Джисон поехали с нами, — наобум бросает Феликс, вглядываясь в грудь слизеринца.       — Ты же знаешь, что они не могут. Минхо только становится на ноги, будем честными. После того, что он пережил, и учитывая то, насколько он слаб…       — Слаб? Он просто… мыслитель. Сказать, что он слаб в чём-то, это не просто ошибка, — это абсолютная бессовесть.       — Ликси, глупый, может, со стороны морали он и преуспел, но то, насколько быстро он поехал головой из-за неё, означает, что он не был готов к той информации, что приобрёл.       — Он её не приобрёл — он сам её создал.       — Зачем выдумывать велосипед, если он уже есть?       — Я не знаю, но суть Минхо в этом. Он не виноват в том, что всё, что он может открыть сам, уже открыли другие мозги.       — Почему ты так его защищаешь?       — Не знаю. Наверное, потому, что я всё детство варился в собственных мыслях об отце и только потом, благодаря Минхо, понял, что это не просто мысли, а что-то большее. Если бы так не было, то с возвращением отца я бы перестал копаться в истине и сути, и просто бы радовался, как маленький мальчик, и думал бы: «Отец! Отец! Отец!», — без подтекста: «Что это такое? Почему так сложилось? Можем ли мы после всего пережитого порознь быть настоящей семьёй? Каково поведение членов настоящей семьи, и что такое вообще семья?». Я бы думал так: «Папа вернулся. Мама счастлива, рядом с ней её любимый мужчина. Я счастлив, рядом со мной моя семья. Мы семья». Понимаешь разницу? Минхо-хён, даже если бы не понял, то потом точно бы ещё неделю думал и думал обо мне, об этих вопросах, анализировал бы и пытался бы найти истину и суть. Вечный поиск смысла — это то, что блокирует здоровые эмоции. То есть, вот ты дашь мне новую книгу, только что из печати… Я бы принял её, понюхал бы её с мыслями о том, что она поразительно приятно пахнет свежими чернилами и старым полиграфом, положил бы её в сумку, прочёл бы за завтраком и поставил бы на полку, как твой подарок, которому я очень рад. Но в действительности я могу поступить иначе — я могу взять её и отказаться, потому что ты сам не успел её прочесть, даже если это был исключительно подарок мне, ведь ты, может, тоже бы хотел знать содержание. Тогда бы я мог отдать её тебе, чтобы ты вернул только после прочтения, но ты бы мог подумать, что суть новой книги в том, чтобы она хрустела под пальцами, пахла чернилами и полиграфом, радовала тем, что это исключительно моя книга, и больше никто не открывал её. И если в первом варианте развития событий я радуюсь, то во втором — я погружаюсь в мышление. Мысли это вода, в которой ты тонешь или плывёшь, но так или иначе дышишь ты через раз, а воздух — эмоции, — Феликсу не нужно переводить дыхание: он говорил расторопно, никто его не подгонял. А Хёнджин вдыхает побольше воздуха, чтобы создать иллюзию выныривания, но на самом деле он вдыхает воду и захлёбывается. Метафорически.       — Я вытяну из головы воспоминание об этом разговоре и запишу твои слова в свою книгу. Или отдам запись тебе, чтобы ты продолжил её. Или ты отдашь её Минхо.       — В любом случае, она не останется просто несносным шумом на фоне, потому что все мы трое придаём мыслям значение. Например, Сынмин просто хмыкнул бы. Он предпочитает летать, а не плавать.       — Всё, не грузи меня, — смеётся Хёнджин, вжимаясь в книгу и стенку.       — Хорошо.       — Прости… Я никогда не доходил до таких мелких деталей.       — Конечно, ты никогда и не думал о чём-то в таком ключе. У тебя другой склад ума. Просто, ты больше принадлежишь касте учёных-практиков, а не философов-теоретиков.       — А у философии вообще есть практическая часть?       — Не гони Мерлина, конечно есть — проектирование модели человеческого поведения по характеристикам его мировоззрения. Грубо говоря, лепка из пластилина. Так же как и в любой практической науке.       — Я обязательно приглашу тебя на научные дебаты для двоих, когда мы вернёмся домой.       — С удовольствием приду. Сколько до прибытия?       — Ещё долго. Можем отдыхать.       ***       «Круцио! Сектусемпра! Авада…»       Нервно дёрнувшись, Джисон просыпается от кошмара. Кактус колет колоть, закинутый на узкий белый подоконник. Заснуть посреди безлюдного коридора в ожидании, пока Минхо свяжется с ним, получилось спонтанно. Наверное, на самочувствие повлиял стресс, хотя он никогда раньше такого не было. В стрессовой ситуации Джисон, обычно, уравновешен и бодр. Хотя может, так захотело пророчество, настойчиво вклинившееся в голову с первым сном. Джисон точно не знает, кому принадлежал тот голос, а уж тем более он не знает, кто именно осмелится использовать непростительные заклятия наяву. Если это Хёнджин, то не странно; если Господин Ли или кто-то из его свиты — тем более; если Феликс… то Мерлин упаси. Так не может быть. Феликс, в голове Джисона, точно не тот, кто позволит себе сказать такое вслух. Но даже для первых двух эти заклятия всё равно остаются непростительными, и за их использованием последует магический судовой процесс. Высучив из внутреннего кармана плаща флакон с обезболивающим зельем, Джисон делает два средних глотка, чтобы не мучила мигрень. Воздух у левой руки вспыхивает аметистовым.       — На связи.       — Я готов, — глаза Минхо сияют уверенностью и жадностью. Он прав. Даже аура поблёскивает на свету.       — Отлично, я уже бегу.       — Я не буду тебя дожидаться, чтобы запал не пропал.       — Конечно. Ты уже у аудитории?       — Да. Я готов, профессор, — доносится приглушённо.       — Тогда заходи. Не торопись и не медли, помнишь? — профессор Стебль треплет Минхо по спине и поправляет прядь аметистовых волос, когда он кивает, и аура рассеивается.       По ощущениям, Джисон расслаблен, рад, и почти не удивлён тому, что Минхо, во-первых, показывает плод своей работы составу преподавателей и аспирантов, во-вторых, ведёт себя абсолютно открыто, уверенно и разъясняется лаконично, демонстрирует свои эксперименты и наводит правильные примеры, выводит верные итоги. Джисон чувствует, что вот он последний шаг к Минхо и последний шаг того к самому себе. Собравшаяся в аудитории коллегия аплодирует, но не осыпает его овациями. Так и должно быть. Они не думают о Минхо своеобразно — они смотрят на него как на одного из обычных студентов, но в шуме обсуждения его открытия откровенно мерещится звук истинного одобрения от научного сообщества, и Джисон по-человечески гордится своим парнем. Откровенно улыбается, широко расставляет руки, чтобы неловко усмехнувшийся гриффиндорец скользнул мимо него и повлёк за собой, мысленно пообещав обнять в ответ там, где никто из преподавателей не увидит. Профессор Стебль салютует ему на выходе и оборачивается к людям, чтобы продолжить обсуждение нового растения и его пользы в будущем применении.       — Чувствую себя потрясающе.       — Верю. Я тоже. Мерлин, я так рад за тебя! Знаешь, как я был горд, когда ты стоял за кафедрой?!       — Да, но теперь мне нужно придумать ещё два-три зелья с мятным мхом, и можно приступать к новым открытиям.       — А как ты его назвал?       — Dementi.       — Дементи — мятный мох, Дементорик — дементорика. Думаю, Хёнджин так её назовёт.       — Как ты узнал?       — Угадал? Он рассказывал тебе?       — Как-то кинул. Кстати, всё о дементорах, а их самих давно не видно.       — В Азкабане новые правила после реконструкции. Вроде бы теперь они могут выходить за пределы тюрьмы только по одному и только в крайнем случае. Остальным занимаются добровольцы из разведки.       — Бред сумасшедшего. Дементоры всегда служили Азкабану, и всё было прекрасно — зачем так усложнять?       — После того случая с крушением стены Армор, когда дементоры переворотили пустырное поселение в поисках преступника, думаю, министерство вырвало себе все волосы.       — Может, и так. Слушай, мне нужно ненадолго отлучиться в библиотеку. Сходишь за перекусом?       — Да. Будешь лакричных лягушек?       — И какой-нибудь сироп захвати.       Зачем куда-то бежать? Зачем скрываться, если рано или поздно тебя всё равно отыщут? Или, не дай Мерлин, поймают. Джисон думает: он так увлёкся настроением Минхо, что совсем забыл о своём видении. Там был Круциатус, а это уже ужасно большой повод немедленно поделиться этим с кем-то ещё. Не заметив, как повернул в нужный коридор, Джисон врезается в кого-то плечом.       — Чонин!       — О, здорово! Ты перестал сторожить Минхо?       — А ты в кои-то веки не на стадионе? — парни отсмеиваются, заложив руки в карманы. Джисон внезапно дёргается. — Чонин, важное дело. Ты же знаешь, что Хёнджин с Феликсом уже отправились к Господину Ли?       — Какого?.. Одни?! Крис с Сынмином с ними?       — Нет, одни, — Чонин смотрит на Джисона как на полоумного, с явным желанием выбраниться в глазах.       — Что за дело?       — Нужно сообразить медпункт и царский стол к их возвращению, — теперь он смотрит ещё унизительнее — будто выражает взглядом категорическое сомнение и с его помощью пытается что-то выжать из его тела.       — Ты уверен на сто процентов, что они вернутся, да? А мозгами пораскинуть? — Джисон не может ответить. Сглатывает пристыженно, пряча страх в глубину гортани. Чонин в спешке уходит, разочарованно мотнув головой.       — Далеко ты понёсся?       — Я помощь. Им понадобится помощь на месте, идиот ты шароголовый!       И правда, рано или поздно тебя всё равно отыщут. Хотел бы ты этого или нет, но у людей другие планы на тебя и на жизнь в целом. Даже если ты не являешься ей — ты обязательно являешься её частью, а в какой степени, решать, и правда, не тебе.       Сорвавшись с места, Джисон плюёт на перекус и спешит к Минхо, пока в гонках по коридорам его по пятам преследует головная боль.       «Люди ведь просто так не хотят умирать, правда? У них есть мечты, ради которых можно жить, люди, принципы, всякие веры и личные правила, которые не позволяют окончательно сойти с ума».       «Не сейчас! Ты не вовремя! Выйди из моей башки!»       «Люди ведь просто так не хотят умирать… У них есть мечты… люди, принципы… веры и личные правила… не позволяют окончательно сойти с ума».       До ближайшей к аудитории травологии библиотеки остаётся пара лестничных пролётов и один бесконечный коридор. Засучив рукав, то и дело сползающий обратно, Джисон связывается с Минхо, но аура не появляется, и тот не отвечает. Нужно срочно собираться на помощь, как Джисон мог быть таким простодушным и недальновидным? Хёнджин и Феликс пошли на верную смерть, и они ведь всё это время знали, что в конце пути их ожидает именно она. Вдвоём. Не просили они — Джисон и сам не подумал о помощи. Не столько даже о помощи, как о том, что ради этих людей он хочет тоже пойти туда. Хочет застать воочию их победу или принять поражение вместе с ними. Почему он забыл об этом? На чём он был так зациклен, чтобы пропускать жизнь мимо себя? Чему он придал такое значение, что позволил этому полностью себя поглотить?       »…не позволяют окончательно сойти с ума».       Почему Хогвартс, такой большой и недосягаемый, конвульсивно содрогается под немеющими ногами? Пахнет подвалом и мятой. Свет стихает, льётся отдельными лучами, пронизывая пыльный воздух. Джисон видит, как призрачный туман опускается на пол, устилая дорогу влагой и вспарившим ворсом, но коридор должен быть сух, светел и чист, как обычно. Видение нагло является в сознании, пересекает границу между сном и явью, и голова предательски трещит по швам, раскалывается, как тонущий в давлении ледник. Но Джисон хватается за самообладание всеми силами и думает только о том, что Хёнджин и Феликс уже давно сели на поезд, а Минхо, как на зло, не выходит на связь. Коридор заканчивается, библиотечная дверь открыта нараспашку, из проёма льётся тёплый разделённый на пучки свет, пыль, окрашенная им, мягко оседает на движущийся у пола слой воздуха и парит, не решаясь упасть снова. Что-то не так.       — Минхо, нужно выдвигаться! Я такой идиот! — влетев в библиотеку и всколыхнув пыльную идиллию, Джисон резко замедляется, и следующий шаг внутрь скользит по бордовому полу. Минхо озарён. Со спины солнечный свет окаймляет его, отчего волосы на макушке горят аметистовым просветом. Сидя на стуле со спинкой, локоть он закинул на узкий корниз, а плечом другой руки прислонился к стеллажу, набитому разносортными книгами. Всё здесь о травологии. И Минхо тоже. И это зелье мятного цвета, изумрудного перелива, докапывающее из перевёрнутой пробирки в его слабых пальцах. Только Джисон не вписывается. Ведь о травологии он знает только то, что петуньи нужно поливать после захода солнца. Минхо смотрит на него и молчит. Пространство перемалывает зубами все Джисоновы мысли — ему остаётся только смотреть в ответ и молчать. Молчание. Молчание ощущается как пустота, только что бывшая буревеем. Минхо кажется порождением пустоты и тишины, кажется космосом. Но дело в том, что космос не пуст, и звуки в нём есть, — просто от объекта до объекта слишком далёкое расстояние.       Джисон всегда знал, что Минхо космос, но он пытался не думать о том, что космос может самоуничтожиться буквально в любой момент.       — Прости, — как вспышка тьмы после сужения пространства.       Хогвартс мгновенно оказывается поставленным на уши, как только в Джисона возвращается душа. Опустив вечно сильные руки, тело Минхо он трогать не стал. Мадам Помфри, встретившая его на одном из лестничных пролётов, бросила в толпу: «Будь с ним», — и он всё-таки не понял, кто именно дошёл с ним до комнаты и остался на ночь. На бессонную, мучительную, тревожную, бессмысленную ночь. Джисон услышал только одну свою мысль: «Теперь все ночи будут такими. Вот в чём тот самый смысл, который постоянно ищут люди, — любовь. Если она умирает, то умираешь и ты».       ***       Заложив руку за голову, Бан Чан спокойно закрывает глаза. Чёрный ворон на его обнажённой груди доклёвывает найденный в полёте грецкий орех. Вылазка в лес и отдых на холодной кипе подгнивших листьев была мудрым и спонтанным решением — правда, старший не мог подумать, что посреди прогулки захочет раскинуть человеческие члены во все концы света и потереться задом о траву, до того захотев побегать и растрепать шерсть. Единственным плюсом в прохладной погоде является отсутствие насекомых: они ещё не почувствовали весеннего воздуха и не успели проснуться, хотя нужно было бы, ведь паводков никто не отменял. Ни в лесу, ни в поле. Локтем Бан Чан врезается в грязь, утрамбовывая в неё широкий серый и ветхий дубовый лист. Выбраться из комнат предложил Сынмин, и он, в свою очередь, не ожидал трансфигурации, но согласился без проблем. Упав пластом и развесив крылья к земле, он соскальзывает по животу к паху, когда старший становится на локти и рассматривает его со всех сторон. Он не может похвастаться таким преимуществом сейчас, хотя птицы и имеют только одну слепую зону, — не хочет шевелиться; позволяет тёплым человеческим рукам огладить перья, растрепать их на спинке и развести чёрно-изумрудно-сине-фиолетовый хвост. Птица цвета перелива бензина на влажном асфальте.       Никого не сковывает обнажённость. И не будет, даже если Сынмин тоже трансфигурируется обратно. За недолгий промежуток времени парни полностью друг к другу привыкли. Если назвать это по-другому — приняли друг друга в узкий круг самых близких людей. Может, оба переборщили, а может, наконец поняли, что хватит уже метаться и убиваться о то, что никогда не излечит их раны, сделав их только запущеннее и опаснее. Они выбрали не сторону своих глупых желаний, а сторону судьбы и спокойствия, которое она постоянно преподносит на блюдечке, и которое они постоянно пропускают мимо носа, находясь в погоне за сладким и бесполезным. В конце концов, полезное тоже может быть сладким. Недавно, Бан Чан поделился с Сынмином тайной о своём полукровии. Ничего не случилось. Хотя он всегда этого боялся, стеснялся и корил себя, Сынмин сказал, что с нынешней и будущей политикой крови в их мирах скоро всё устаканится, и наконец неполноценные браки не только разрешат, что сделали два года назад, но и ситуация в обществе нормализируется и стабилизируется. Он успокоил его, поцеловал и улыбнулся, сказав напоследок, что понимает — он корил не себя, а социум.       Дерево падает к северо-западу от них, недалеко в гуще. Они замолкают, решают рассмотреть это со своей стороны. Сухая сосна, подбитая недавним штормом, трещит и скрипит, с яркими и глухими щелчками обламывая свои ветки о ближайшие деревья. На землю она падает, скинув практически все из них, вероятно прорешеченные ненасытными ртами червей. Слабое дуновение ветра доносит старый запах гнили и свежей влаги. Сынмина происходящее почему-то расстраивает. Возможно, он думает о том, что теперь в лесу стало меньше мест, где он может присесть глубокой ночью, чтобы подышать воздухом высоты, а возможно, волнуется, не было ли на этой сосне чьего-то гнезда. Птицы нынче совсем оглупели: стали вить их в не самых защищённых и крепких местах. Опускает голову на чужое солнечное сплетение, мгновение лежит недвижимо, а после поднимает крыло и накрывает им голову. Бан Чан замечает это.       — Что такое? Птичку жалко? — Сынмин клюёт его в пузо, только он начинает посмеиваться со сказанного. Так бы и врезал за такое. Жалко, и это не смешно.       Ещё недолго повалявшись на чужом тёплом животе, ворон трансфигурируется. Сынмин не любит делать это прилюдно: всё-таки зрелище, где его красивые чёрные перья комкаются в одно пятно, и из этого пятна вырастают его поначалу бесформенные конечности, не очень эстетическое. Бан Чан знает об этом, поэтому закрывает глаза и откидывает голову назад, всё ещё стоя на локтях. Сам он тоже не любит на это смотреть. Всё обоюдно. Всё сглажено и мирно. Сынмин возвышается над ним, одним коленом впрессовывая влажную землю между его ног, а ладонями — по бокам от него, участками кожи чуть выше запястий касаясь рёбер. Достаточно интимно, чтобы заглянуть друг другу в глаза и попытаться высмотреть там, скажем, красный карандаш. Сколько времени потребуется, чтобы найти в глазах человека напротив красный карандаш? Если предварительно не воткнуть его в них, то, наверное, можно искать вечно. Этим парни и занимаются. Осталось поставить будильник на восемь и перевернуть его на бок.       В молчании проходит то самое мгновение, показавшееся вечностью. У Бан Чана поразительно красивые ресницы, длинные, толстые, не густые, выросшие в ровные ряды; брови, вблизи похожие на лесоповал свысока, тоже негустой и ровный; веснушки — брызги солнечного света. И только губы не очень, скомканные от засухи, бугристые и наверняка твёрдые снаружи и мягкие внутри, как поджаренный на костре зефир. Сынмин решает исправить эту ситуацию. Да и беззвучность мира вокруг немного надоела, хочется что-то услышать, например, спокойный и долгий выдох, ветром пронёсшийся по его щекам, мокрый отзвук размыкания пар губ, тихий, играющий со слуховыми рецепторами в прятки. Сынмин отстраняется. Да, теперь губы Бан Чана дополняют его скульптуру — размоченные, блестящие, налившиеся кровью и покрасневшие, гладкие. Прекрасные. Нужно ляпнуть ещё красного. Где-нибудь. На шее будет отлично смотреться: недалеко от лица, от пламенеющего центра искусства.       Сынмин кусает чужую шею, сгребая зубами мышцу, почти захватывая артерию. Бан Чан обрывает связь на том конце, закатывая глаза. Что-то, чего ещё не было, что-то, что Сынмин захотел сделать впервые, — поставить на его теле свою метку. Кровь, несущаяся под его зубами, закипает и стремиться бежать ещё быстрее, соревнуясь со звуком и светом. Звук она бьёт на раз-два — Бан Чан коротко хрипло стонет задолго после того, как она врезается в сердце мощным потоком и заставляет вдохнуть побольше воздуха для следующего круга. Язык разгоняет жар. Теперь то, что здорово ухнуло в груди, ухает в конечностях, сжимается и заставляет кончики пальцев неметь, гореть, неметь и заново. Может, Бан Чан просто отдавил себе нахрен локти, пережал что-то, а может, рот Сынмина просто действует на него так.       — Что ты думаешь о победе? — Сынмин не торопится остановиться, заканчивает своё дело и, слизав слюну с чужой кожи, разглядывает. Только убедившись в том, что работа выполнена хорошо и со вкусом, он присаживается рядом с Бан Чаном, свободно окольцовывает колени руками и наконец отвечает, не обращая внимания на общее возбуждение. Состояние приятное, лёгкое и пока-что не дотошно мешающее жить.       — Думаю, ребята молодцы. Справились почти в одиночку. Хёнджин рассказывал, что чуть сердце не выронил, когда получил от Феликса сообщение срочно бежать в его комнату и искать какой-то ключ зажигания. И нашёл ведь, холодный король. Я бы в такой панике даже кровати в спальне не заметил.       — Точно, — хмыкает Бан Чан, отворачивая голову к лесу впереди. — А как он оглушил Ли младшего? «Круцио! Сектусемпра! Авада кедавра!». И без палочки ведь, потерял по пути.       — По пути куда?       — Вроде бы с поезда. Они ведь никуда после него и не заходили, только у кафе постояли подышать запахом кофе, чтобы разжариться.       — Интересные они. Ну, думаю, Хёнджину палочка давно уже не нужна была.       — Да, он давным-давно научился концентрации магии. Кстати, я забыл, тот камень им вообще пригодился?       — Пригодился, — пшикнул младший, — Феликс просто кинул его, когда Хёнджин отвлёк Ли младшего, чтобы разбить чашу с космической пылью. Ли подумал, что все его старания были напрасны, отвлёкся от боя и устроил истерику, искупав лицо в этой пыли и смешав со своими слезами и слюнями. Жалкий человек. Сильный и умный, а жалкий. И в итоге, сидит в самой глубокой и вонючей камере Азкабана и всё равно свято верит в то, что он добрый спаситель, а не мерзкий маньяк, бывший готовым пожертвовать всем нашим миром, чтобы попытаться спасти одну жизнь.       — Так ещё и ценой жизней остальных людей. Он ведь хотел убить убийц той женщины, — выдыхает Бан Чан, поправляя волосы. Некоторое время парни молча рассматривают лес, успокаиваясь мыслью, что благодаря одному гриффиндорцу и одному слизеринцу это всё не свернулось, как белок на огне. — Я рад, что они выбрались живыми.       — Я тоже. И мы живы остались. Не могу представить, что бы я делал, если бы ты исчез. Собственно, я бы тоже исчез, но мало ли что там после смерти будет. — Бан Чан толкует эти слова по-своему, улыбается, сощурившись, когда солнечный луч просачивается сквозь кроны деревьев и падает на его лицо. — А ты что думаешь о… Минхо?       — Земля ему мхом. Нельзя так говорить о почивших, но видит Мерлин, он кретин. Что ему не нравилось, я не могу понять. Может, у него своя философия, но и у Ли этого тоже была своя. У всех помешанных на собственных умозаключениях проблемы с головой. Я с Джисоном ещё неделю без сна и обеда приглядывал, чтобы он не сбросился с самой высокой башни в Хогвартсе или просто не забыл вдохнуть.       — Это я помню, да. Я оттого, что ты побледнел, как призрак, еду тебе и таскал.       — Выманивал меня отовсюду. Не хочешь стать следопытом?       — Я уже ворон, мне больше не нужно, — усмехается Сынмин. — Могу бесшумно пасти за кем угодно. Особенно ночью.       — Совы бесшумные, а не вороны.       — Не дави на больное, — отшучивается, уводя взгляд в сторону. — А я, наоборот, даже немного рад за Минхо, — Бан Чан раскрывает глаза чуть шире, не смея поверить в только что услышанное.       — Не пугай меня.       — Он свободен теперь. От всех мирских забот. Теперь ему не грозит ничего, кроме, может, молнии. Попадёт в его могилу, кости разбросает, да и всё.       — Сынмин, не пугай меня.       — Ладно, — сдаваясь, выдыхает тот и немного напрягается: только Бан Чан может произнести его имя в такой интонации. Иногда становится даже страшно. На самом же деле всё дело не совсем в ней, а в том, кем для человека является тот, кто говорит, и его внешний вид. Будет это какой-то незнакомый пацан, хилый на вид или, допустим, наркоман — захочется посмеяться. Но если это будет любимый, родной, или близкий друг, начальник, директор, или человек, который выглядит внушительно, вооружённый, страшный, статный, или харизматичный, отличающийся тёмной аурой с перчинкой, — захочется сунуть свой язык себе в глотку. — Я ничего такого не имею в виду. Просто рассуждаю о смерти.       — Не нравятся мне твои эти рассуждения. — наступает пауза. Передышка. Противники думают, складывать оружие или достать наконец, во все горны затрубив. Складывают.       — А мне не нравится состояние Джисона, — продолжает Сынмин.       — Я думаю, теперь он никогда из него не выберется. Ему уже незачем. Знаешь, отношения отношениями, жизнь жизнью, а любовь… Если она умирает, то умираешь и ты. Уйдёт в глушь, поселится в лесу. И проведёт там оставшуюся вечность. Во всяком случае, время до смерти покажется ему вечностью.       — Думаешь, совсем пропадёт?       — От пустоты в груди не вылечишься.       — От геморроя тоже иногда не вылечишься, — раздаётся голос за их спинами. Хёнджин бросает в них две сумки с одеждой.       — Как ты нас нашёл?       — Лучше не спрашивайте.       — Ох ты ж Мерлин, — Бан Чан поворачивается к нему и приходит в состояние шока. Белые волосы растрёпаны во все стороны мира, смешанные с грязью и сухими листьями, где он только нашёл их сухими; мантия, подранная в некоторых местах, съехала и скомкалась в плечах. — Что с тобой?       — С неба упал? — кивает Сынмин вместо приветствия.       — Как ты угадал? — проигнорировав чужое «предположил», Хёнджин продолжает: — Чонин дал мне свою новую метлу и упросил попробовать. Феликс… захотел на хвост, — неловко поведя рукой, он пытается спрятать взгляд в кронах деревьев.       — И ты его, конечно же, покатал, — разочарованно кивает старший, выдыхая и одеваясь.       — Что мне было с ним делать? Я пошёл, одевайтесь быстрее, мы с ребятами собираемся праздновать победу нашей сборной.       — А Джисон? — бросает ему в спину Сынмин. Хёнджин с полуоборота виновато качает головой.       — Он придёт, но… мы его не увидим, — парни моментально тревожатся.       — Это как?       — Джисон оставил записку. И ушёл.       — Что говорил?       — Попросил, чтобы мы выпили его долю, как следует отметили победу и никогда не ходили в Дальний лес.       — Ну хорошо… А надолго ушёл?       Слизеринец поджимает губы и чётко выдаёт:       — Навсегда.       «Люди ведь просто так не хотят умирать, правда? У них есть мечты, ради которых можно жить, люди, принципы, всякие веры и личные правила, которые не позволяют окончательно сойти с ума».