Придумай глупый пароль, Ликси

      Джисон всю дорогу до домика идёт погружёный в свои собственные мысли, и Минхо, тайно уловив его настрой, мелко пошагивает сзади, поторапливаясь в моментах, когда он совсем уплывает в отчаяние и ускоряет ход. Что движет им, и о чём он думает, хотелось бы Минхо узнать, но тревожить его себе дороже, когда он в таком трансе. Но тем интереснее догадки о том, что именно завело Джисона в такое состояние, ведь только что, прощаясь с Феликсом и загадочным Хёнджином, он выглядел вполне оживлённо и даже весело, будто в радостном расположении духа. Может, Хёнджин рассказал ему о чём-то не совсем приятном? Но тогда бы он поспешил поделиться этим с Минхо, если бы это не было секретным, хотя, даже если и так, всё равно рассказал бы толику. Заросли терновника сужают тропинку, прямо-таки наплывают на неё, желая поработить, отрезать один из немногих путей к домику в глубине речной долины; ветки, окружённые остроконечными иглами, цепляются за мантию Минхо и штаны Джисона, и первый думает, что тот точно мыслит о чём-то своём, то есть о том, что не касается ни Хёнджина, ни Феликса.       Вскоре терновник кончается, его сменяет нежная гладь светло-зелёной травы, зонтиками накрывающей голую чёрную землю, и Джисон останавливается, резко оборачивается, заставляя Минхо по инерции едва не врезаться в свою грудь. Тот смотрит на него внимательно, будто говоря, что готов выслушать всё, что бы он ни сказал, потому что его тоже очень настораживают эти мысли, хотя он в полной мере ими и не владеет.       — Меня всё-таки тревожит твой мох. А ещё то, что ты не связался со мной, когда вышел из подземелья, ведь я же просил тебя… А ещё ты не сказал мне, что после всего заскочишь к мадам Трюк. Зачем тебе вообще к мадам Трюк? Ладно, к Хагриду, но ведь и к нему ты пошёл только тогда, когда он освободился от дел с когтевранцами, — Джисон замолкает, переводя дыхание, пока Минхо сосредоточенно следит за тем, как две белые бабочки порхают над его головой, образуя траекторией полёта невидимый нимб. — Что происходит?       — Ничего не происходит, Джисон, ты снова что-то себе придумал. И меня пугает то, что во всех ситуациях, которые ты себе придумываешь, я оказываюсь лгуном и каким-то сверхвозможным идиотом, — пусть в груди и кольнуло от обиды, пусть и закипел её океан — Минхо всё равно говорит расторопно и спокойно, переводя взгляд с лазурного неба на его карие глаза, пытающиеся сожрать или заплакать от зреющей паники. — Мох — я же вам с Феликсом о нём рассказал тогда, за ужином. Это мой специальный проект для восстановления оценок. Мятный мох способствует потери памяти, помутнению рассудка, — он перечисляет на пальцах, — обыкновенному дезориентированию, общему ступору, в больших количествах — остолбенению, то есть его эффект соответствует действию заклинания Петрификус Тоталус, а в случае передозировки приводит к умерщвлению мозговых клеток, то есть полной и невосстановимой потери памяти, или общему отмиранию мозговы клеток, — я при тебе проводил опыты над лягушками и ящерицами. Не связался я с тобой, потому что запамятовал, был слишком увлечён нормальными условиями для опытов, ведь в моих подземельях всё-таки больше необходимого оборудования. А к мадам Трюк получилось попасть совершенно спонтанно, и мне, можно сказать, повезло, потому что долги сдать нужно, а она постоянно занята тренировками по квиддичу, тебе ли не знать?       — А Хагрид? — спрашивает до того внимательно вникавший в ответ Джисон.       — А Хагрид… Не могу я тебе сказать, это личное. Но тебе не стоит переживать: это не касается ни школы, ни тебя, ни меня, так что всё в порядке. Я вот, перед тобой, живой, здоровый. И между прочим мне нужно срочно попасть в домик, показать тебе цветы моего мха, ты обалдеешь от красоты.       — Дай угадаю, они аметистового цвета?       — Не в этот раз, — Минхо щурится от улыбки, потому что Джисон во всём, что он создаёт, видит его часть. — Они мятного.       — Как-то слишком логично, — и тот тоже улыбается. На замену волнению и раздражённости приходит облегчение и умиротворение, потому что Минхо действительно вот он — на ладони, и ведь его подбородок, приобрётший едва заметную щетину ближе к горлу, прямо на ней оказывается, когда Джисон протягивает руку. Они возобновляют движение, и разговор стремится продолжиться тоже.       — Не спрашивай, как я узнал о Хагриде. Я за тобой не слежу и никогда не подумаю.       — Да, я знаю.       — Лучше расскажи мне, как продвигается дело. Нашли что-нибудь новое? — Минхо, прежде чем ответить, поверхносно вздыхает, выдавая что-то похожее на «ох», и сжимает губы в полоску.       — Хёнджин уверяет меня в том, что рассказал мне всё, но я уверен, что он не мог. Даже просто физически, ведь времени у нас было в обрез. Да и сейчас в обрез, ситуация не меняется. Дамблдор бы назвал это стабильностью, — тут он многозначительно хмыкает, и Джисон уже предполагает, что он успел встретиться с тем и повздорить, чего в принципе не могло произойти. Но волнение есть волнение, тем более если твой спутник — Минхо. — Я сварил зелье, успел испытать его на летучей мыши, которая попалась мне под руку по чистой удаче. Видишь ли, тело лягушки во сто раз меньше человеческого, а летучая мышь была не совсем мышью, — больше крысой. Двойная удача. По математическим расчётам, Феликс должен выпить полтора глотка, если один будет с напёрсток.       — Я вспомнил ещё один вопрос, который хотел задать. Откуда ты знаешь о пятнадцатом уровне гриффиндорских подземелий и о том, что он соединён с темницами Хогвартса?       — Хороший вопрос. Это пришло с тех времён, когда Дамблдору было очень плохо из-за проекта Снейпа по созданию наших общежиий, мы встретились с ним в лесу. Поговорили. Общение привело нас к каким-то повседневным взаимодействиям, а потом мы просто начали встречаться, чтобы посетить разные локации Хогвартса, и он стал рассказывать мне о том, что создал сам. Все люди, когда-либо видевшие Хогвартс, будь то вживую или на фотоплёнке, уверены в том, что Дамблдор учился в нём, каким он есть сейчас, но они сильно заблуждаются. Он учился в центральном здании, и оно на тот момент не было окружено ничем, а вся библиотека находилась либо внутри, либо под землёй, оттого от некоторых книг так разит гнилью и погребом. Думаю, после его смерти я напишу книгу, чтобы не только я знал, насколько много он сделал для этого места.       — А насколько?       — Во-первых, он его создал. Буквально построил из всего, что получилось добыть. Как думаешь, почему наш Хогвартс — это куча пристроек, не имеющих изначально одного плана? Потому что на этом месте стояло просто это пятиэтажное здание, которое потом облагородили улицами, дворами, коридорами, фонтанами, башнями, теплицами, оранжереями, скульптурами, вышками, мостами, парками и аллеями, не говоря уже о подземельях и темницах и том, что находится сейчас за забором. Потом с центрального здания сняли крышу, достроили новые этажи, замаскировали под старые и покрыли крышей обратно, только более… серьёзной. Это всё — дело ума одного человека. А, вот что! — кажется, что Минхо стало больно. Хотя, как могло не стать после такого мощного и отчаянного хлопка руки о лоб. Джисон в испуге и удивлении приостанавливается за ним и смотрит вопросительным взглядом, мол, что, что. — Математика! — и старший так смотрит на него в ответ, будто он сам должен был догадаться, а после этого обязательно напомнить. — Я должен сдать преподавателю анализ второй семестровой работы за пятый курс!       — Пятый?! Ты же на четвёртом.       — Это на будущее. Я попросил её дать мне намётки того, что будет по программе в следующем году, так она меня вот этим наградила.       — Так ты когда должен сдать?       — Сегодня!       — А он готов?       — Он ещё даже не начат!       Минхо, как первокурсник, срывается с места и стремглав бежит к домику, будто гонится вслед ускользающей нити, тянущейся от обветшалого плаща анализа второй семестровой работы за пятый курс, и Джисон бросается за ним, тоже будто ребёнок. Ветерок, обволакивающий их уши, едва скрытые аметистовыми и русыми волосами, растущими с височной части, осторожно, их шаг за их шагом, треплет те, что растут с макушки, и это похоже на лето среди весны. И запах яблок, отогревшихся на солнце, доносится прямо сюда из открытого настежь окна кухни, залитой солнцем и теплом. ***       Есть ли всё-таки право на ошибку у того, кто сам у себя его отбирает? Слова: «Мне нельзя ошибаться», — отсекают ли один и в данном случае единственный шанс на возобновление действий после её совершения? А если нет, то имеет ли право на второй шанс тот, кто не даёт себе права даже на первый? Но ведь каждый человек имеет это право, так почему кто-то даёт себе лишнее право на то, чтобы ограничивать себя в каком-то праве? Не слишком ли сложно? Правда, можно сказать, что всё зависит от ситуации, в которой оказался человек, или до которой он дошёл на своих двух — наглости и компетентности, но тогда совершенно ли высказывание: «Каждый имеет право на второй шанс»? Хёнджин думает об этом, пока делает вид, что читает книгу. Восседающий перед ним Сынмин с каменным, но спокойным лицом, не делает вид — впрямь читает, погрузившись с головой в только что приобретённое знание. Считается ли чужая тайна знанием, если её преподнесли тебе? Знания — плод преподавания, так что, наверное, нет, ведь Хёнджин бы никогда не назвал себя преподавателем.       Звание профессора… будоражит слизеринско-гриффиндорскую кровь. Прежде всего Хёнджину нужно ведь определиться, к какому факультету относит себя хотя бы он сам. Может, настала пора признать, что чужие утверждения порой не личны. Как бы это ни было очевидно. Остаётся только либо прибегнуть к их принятию, то есть засчитать их за косвенно собственные; или отвергнуть и постараться прислушаться к своему сердцу, решить самостоятельно. Но Хёнджин сдаётся, ведь в чём-чём, но в решениях касательно себя самого он трус.       — Сынмин, как думаешь, я слизеринец или гриффиндорец? — Сынмин перед ответом приподнимает брови, задумчиво отводя добрый взгляд к окну, и откладывает книгу на стопку уже проверенных, когда вспоминает, что зачитался.       — Ну-у… — начинает он, — а сам как чувствуешь?       — Не могу сам об этом думать. Мне тошнит от этих мыслей, — и старший тоже откладывает свою.       — Почему?       — Не знаю. Точнее, знаю, но не понимаю, как это описать. Рискованно определяться с чем-то своим. Часто я злюсь на себя после того, как не оправдываю собственных ожиданий. Тем более, они всегда завышены. Ну, я же… Хван, — он смотрит в глаза когтевранцу и ощущает, как глупеет. Или становится меньше. — И я вот думаю, что такое на самом деле второй шанс. Я никогда не понимал, потому-то не даю себе даже первого.       — Я понял. Ну, смотри, значит, первый шанс это что? Это попытка номер один или номер два?       — Номер два… Или подожди…       — А я о чём, — Сынмин, держа руки на столе, склоняется над ним, заговорщицки прикусывая щеку. — Первый шанс это попытка номер два, то есть второй — номер три. Первая провальная попытка — это не шанс, потому что шанс это надежда. А если надежда умирает последней, то шансов может быть бесконечное множество, правильно? — Хёнджин, едва в состоянии кивнуть, кивает. — То есть «каждый имеет право на второй шанс» — не совершенно, только не в минус, а в плюс.       — Всё ты о математике, — говорит он после короткой паузы, за которую успевает прийти в настоящий восторг: мало того, что Сынмин только что вывел его из тупика, так ещё и сказал всё буквально его словами. Тот победно улыбается, больше не склоняется над столом, и одна рука его соскальзывает с его поверхности, приземляется на мягкое бедро. Хёнджин чувствует всей ладонью и запястьем пульс его сердца, обращает взор на нить магии, переливающуюся золотом. Где-то на неё тонкой полоской падает последний на сегодня луч закатного солнца и скоро обрывается, хотя остаётся на сетчатке глаза Хёнджина, неуловимый взгляду, который не успел на него опуститься. Есть ли у такого взгляда шанс на то, чтобы увидеть это? Наверное, есть — в завтрашнем дне, только завтра здесь не окажется ни Сынмина, ни Хёнджина, ни их рук, ни их магии, а солнце вовсе, может, занесёт тучами. Но всё-таки в какой-то реальности, коих бесконечное множество, есть точно.       Что это за золотая магия? Она так приятно согревает кожу, что хочется обернуть её вокруг шеи, словно шарф. Вдруг Хёнджин понимает, что его мелко потряхивает от нежности, и он старается это пресечь, но позже понимает, что не для чего. Сынмин вполне прост, сидит впереди, разглядывает потолок и окно, наверное, всё-таки дожидается ответа Хёнджина на его встречный вопрос, и у того в голове созревает, будто тот выдуманный шарф нитями пробрался в голову и обернул мозг лаской и светом знания. Является ли Сынмин преподавателем? Хёнджин с толикой гордости понимает, что да, несомненно.       — Гриффиндорец я, — ожидаемо выпаливает он. — Ну, я хотел бы…       — Так «хотел бы» или «гриффиндорец»?       — Второе, — но всё-таки остаётся в голове толика «наверное», потому что суровая реальность говорит Хёнджину об обратном. И ведь он сам всё сделал, сам всё спроектировал и воздвиг, так к чему теперь эти вопросы? К тому что, вероятно, он принимает свой поступок за проступок и наверняка вернулся бы назад, дай Господин Ли ему немного своих знаний о магии времени.       — Ну, отлично, вот ты и принял сложное решение. Как ощущения?       — Всё равно тошно, — подшучивает он, склонив голову, чтобы блеском глаз немного сразить когтевранца. Кокетство ему доселе было не свойственно, но вдруг… Сынминова притягательная улыбка просто родила в нём его; усилила эффект нить магии, приятно обволакивающая руку.       — Я хочу, чтобы ты осознал, — продолжает Сынмин, — что на самом деле всё, что происходит вокруг, зависит от нас только на пятьдесят процентов из ста. Ты, может, сейчас и принял решение — заполнил колбу наполовину. Ты вылил из своей мензурки абсолютно всё, что мог. Тогда как заполнить колбу полностью?       — Конденсат?..       — Правильно. Тот самый, который ты сам не можешь добыть. Поспособствовать тому, чтобы определить мензурку в нужную среду — да, но собственноручно накрапать его на стенки — никак. Тогда это просто не будет конденсатом.       — К чему ты ведёшь?       — К тому, что одно время ты можешь жить по принятому решению, делать то, что приходит к тебе на порог по наитию, но потом в один прекрасный момент жизнь просто скажет тебе, кем ты являешься по её сценарию. Сейчас ты можешь думать, что ты гриффиндорец до мозга костей, жить как гриффиндорец, поступать как гриффиндорец, знать как гриффиндорец, но быть слизеринцем до какой-то обличающей ситуации. Да и после неё можешь играть гриффиндорца, просто будучи слизеринцем. Как если бы ты был героем, но поступал как злодей. Или наоборот.       — По типу… — брови на лице Хёнджина сдвигаются. — Но это же не преступление? Я просто не знаю, кто я, но приму решение быть одним, когда на самом деле я другой.       — Да, поэтому я опровергаю и любимое человеческое: «Делай, как чувствуешь». Чувства далеки от реалий быта. И человеческое постоянство тоже, потому что реалии быта далеки от чувств, всё просто. Простота в сложности. Сложность в простоте. Чувствуешь, насколько всё происходящее в человеческой жизни близко к идиотизму и помешательству на самокопании из-за ширины наших познаний? Если бы мы ничего не знали, как думаешь, нам было бы легче?       — Думаю, да…       — Как думаешь, если бы Господин Ли был реально готов к тому количеству информации, которую он вобрал в себя, он бы не съехал с катушек?       — Думаешь, он съехал с катушек?       — Конечно: люди не применяют знания на практике, если у них на их хранение хватает ума. Кстати, Хёнджин, быть теоретиком или практиком?       Хёнджин задумывается. Теоретиком… Практиком… Что Сынмин вообще несёт? Ведь настоящие великие умы могут применять теоретические знания на практике во благо, и это не будет означать ограниченность ума. И возвращается на несколько минут назад, где в разговоре Сынмин упомянул, что ничто не постоянно, и у всего есть правда и выдумка, — во благо ли? Тот, кто изобрёл магию, наверняка изобретал её во благо, но знал ли он, что когда-то волшебники начнут использовать её не с тем же умыслом? Значит, всё-таки… не существует в мире ни одного человека без ограниченного ума?       — Никем.       — Верно, — Хёнджина поражает Сынмин. Просто по-человечески поражает — глубиной мысли, которой он копает почву запутанной жизни; темпераментом, приспособленностью, учёностью.       — Но, я так понимаю, ты решил не быть никем.       — Тоже верно.       — Почему? Так же проще… И ты сам сказал, что всё двойственно.       — Я этого не говорил.       — Говорил!       — Я сказал, что ничего не постоянно. Ты сам дошёл до того, что всё двойственно, — он улыбается, начинает смеяться, глядя на гримасу ошеломления, захватившую лицо слизеринца. — Хорошо, Хёнджин, а теперь посмотрим правде и фактам в глаза, — вернув вторую руку на стол, пальцем он передавливает нить магии, и она рвётся. Тепло растворяется, входит в кожу, и за последней его каплей следует холод, застоявшийся в библиотеке, который Хёнджин раньше игнорировал. Или не замечал? — На каком факультете ты сейчас числишься?       — Слизерин.       — Так кто ты? — он заинтересованно покусывает губу и кажется Хёнджину кем-то извне этого мира. Сынмин знает всё или просто прикидывается? Или это Хёнджин доходит до всего сам, просто он его за нос подводит к тому, чего сам не знает? Идёт ли Сынмин на ощупь по такой же темноте, что и Хёнджин, или он просто стоит? Где он стоит: у начала темноты или в конце? И есть ли у неё… начало и конец? У темноты есть свет, тогда чем можно считать свет: началом или концом? Или это зависит от точки наблюдения? Теория относительности? Или что это вообще такое, Мерлин, Хёнджин боится думать дальше, потому что ему кажется, что Сынмин уже просто заставляет его бредить.       — Я… Я не хочу знать.       — Браво. Какой ты тугой, а, — выдохнув тяжело, Сынмин опускает голову, чтобы размять лоб ладонями.       — А ты чокнутый.       — Не буду отрицать. Считай меня кем хочешь, просто я запарился наблюдать твоё метание от себя к себе в поисках, блять, себя, — замолкает он на минуту, чтобы тяжело выдохнуть с явным облегчением и взять следующую книгу со стопки по другую сторону от той, на которой оставил прежнюю. — Ты не можешь определиться, потому что у тебя ограниченный ум, Хёнджин. Ты хочешь быть и грифиндорцем, и слизеринцем. Меня раздражает только один пункт в твоём мышлении — Феликс. Когда-то ты перевёлся на Слизерин не из-за того, что хотел туда сам, а из-за того, что Феликс поступил на Гриффиндор, и это так тупо, прости. Это так тупо.       — Ты перегибаешь.       — Это ты перегибаешь. «Разберись уже, блять, в себе», — вот, что ты говоришь каждый день за завтраком, наминая овсянку, сидя за общим столом Слизерина, пока напротив тебя сидит Феликс за столом Гриффиндора и водит своей чистой ложкой по дну пустой тарелки. Ты не хотел быть слизеринцем, просто подумал, что было бы важно отличаться от Феликса, и принял желание быть им, как данное, но ты слизеринец — вот, в чём правда, а из всего этого в купе выплывает твоё любимое «кто я?» Ты бы не выдержал обучения в Слизерине, не будь у тебя к нему предрасположенности, а из Гриффиндора ты сбежал, при чём с лёгкостью, даже не заметив и не задумавшись. Поэтому тебе и было тошно, когда ты решил, что ты гриффиндорец.       — Короче, я всё равно…       — Не понимаешь, кто ты, да, бред. Но сегодня, или когда до тебя допрёт вообще, ты поймёшь, о чём я, начав думать об этом снова. Любой теории нужно время для усвоения. Знания это ведь тоже своеобразная пища — для ума, и, вероятно, я сейчас выдвинул второе доказательство того, что Господина Ли ум ограничен: он не стал ждать, переваривать то, что узнал о магии времени, а сразу начал подготовку. Не задумавшись, стал действовать.       — И меня ты, плюс ко всему, оскорбил.       — По крайней мере, я не врал. Стал бы я врать своему другу?       — Да ты вообще мало кому стал бы врать, — на лице Хёнджина расцветает добрая и спокойная улыбка. Возможно, вечером он правда слишком глубоко войдёт в воспоминания данного разговора, позволит себе утонуть в них и даже захлебнуться, чтобы дойти до истины и сути лично, без помощи намёков и подначиваний Сынмина. Возможно, придётся загрузиться этим и упасть, но сейчас он этому даже рад, потому что в кои-то веки кто-то помог ему найти себя. Расплавленная жесть неуверенности и ненависти к себе и своему выбору, налипшая горячими комьями на плечи и ладони, сменится плодородной землёй — от этого станет легче, правда, не телу, но сознанию, а твёрдому уму и физическая боль по силам. Хёнджин задумывается — вряд ли, будучи силачом, он бы смог поднять груз собственных мыслей, а будучи сильным духом и разумом, он точно сможет найти мотивацию или на крайний случай заставить себя стать силачом. Сынмин по ту сторону стола уставше смотрит на свои руки, но находит силы на то, чтобы найти новую тему для разговора:       — Что у нас по планам дальше? Мы вроде что-то откопали.       — Дождаться Минхо. Мы не сможем связаться с ним — он придёт сам.       — Значит можно поспать. Думаю, он не ускорит рост цветков до такой степени, что они распустятся этой ночью, — Сынмин прислушивается к ходу башенных часов. Кажется, если они остановятся сейчас, то весь МУХ погрузится в мёртвую тишину, которую не посмеет подбить даже ветер. Сами деревья и растения окаменеют, чтобы противостоять ему и продлить спокойствие. Раньше, тишина казалась Хёнджину волнительной, будоражащей, но теперь он смотрит на Сынмина и думает, что в космосе не так уж и страшно. Угнетающе спокойная тишина трансформируется в чарующую, простую, доступную, лёгкую, и Сынмин ведь наверняка тоже не один день свыкался с тем, что она совсем не опасная.       — Пойдёшь в свою комнату?       — Ты за кого меня принимаешь? Вы же всё равно обо мне забудете или не посчитаете нужным взять с собой, если решите куда-то выдвинуться, — он выглядит так, будто говорит о чём-то очевидном, и Хёнджин внутренне борется с самим собой, мол, да взяли бы, хотя не хочется подвергать тебя опасности, хотя можно было бы и взять. — Хочу есть. Поедим, решим, как будем спать.       — Позовёшь Бан Чана?       В ответ старший получает кивок, потому что Сынмин уже увлечённо потирает кожу руки чуть выше запястья и ждёт, когда пуффендуец выйдет на связь. Кажется, тот уже спал к этому времени, потому что мычание отзеркаливается и льётся из темноватой ауры густым туманом. Хёнджин видит Бан Чанов затылок, его растрёпанные блондинистые волосы и отводит взгляд, чтобы краем глаза не замечать Сынминовой улыбки.       — Что? Что-то нашли? — голос старшекурсника приглушён и хрипловат — точно спал, и уже не первый час.       — Да, но пока выдвигаться куда-то рано. Мы хотим переночевать в библиотеке.       — Проголодались? Вам что-то принести?       — Как ты понял?       — Уже за полночь. Солнце сегодня зашло слишком поздно, я удивился.       — Да уж, у него своё расписание, — шутит Сынмин, сжимая пальцы на предплечье. — Проголодались. У тебя есть что-то в запасах? Просто, на кухню зайти уже не получится.       — Есть, ох, у меня много всего есть, — Бан Чан встаёт с протяжно взвывшей кровати, идёт по комнате, заходит за перегородку, и вся его комната, тёмная сейчас, кажется уютной и большой, не смотря на виднеющийся беспорядок и тесноту. Хёнджин абстрагируется и погружается в звуки, что издаёт старший, вместе с ним проходит вглубь кухни, становится у окна и наблюдает за тем, как он открывает один за одним шкафчики. Гарнитура тоже не свежая — поскрипывает иногда, но вполне пригодная для пошатнувшихся нервов: иногда щекочет, поддерживая их в привычном тонусе. — Хёнджин, иди отсюда, — звучит у уха того. Дёрнувшись, слизеринец открывает глаза, которые сам не заметил, как прикрыл, и удивлённо беззвучно посмеивается.       — Прошу прощения, привычка, — кашлянув в кулак, он возвращается в библиотеку, не сразу замечая цепкий изучающий взгляд Сынмина.       — На самом деле, это круто. Я правда удивлён, ты ведь третьекурсник, но уже обладаешь знаниями перемещения сознания и ощущения. Ещё и можешь применять на практике. Как далеко у тебя получалось пробраться?       — Ну, в кабинете Дамблдора бывал, когда нужно было быть в нескольких местах одновременно. Он натаскивал меня по уходу за волшебными существами.       — Потрясающе, я смогу так только годам к тридцати.       — Ну, ты уже близко.       — Говнюк, — бросает Бан Чан без злобы, и Сынмин становится чуть мягче, на щеках появляется румянец, который можно разглядеть даже в библиотечно-свечных сумерках. — Так, мне нужна вторая рука. Буду подходить — свяжусь.       — Давай скорее, нам нужно набраться сил, — подключается Сынмин.       — Постараюсь, герои.       Аура меркнет, Хёнджин, всё равно частичкой образа оставшийся в комнате пуффендуйца, ощущает, как возвращается полностью. В голову будто безболезненно вкручивают винт, из-за этого немного щекотно — приходится повертеть ей, чтобы ощущение скорее рассеялось.       — Бан Чана вы же не возьмёте с собой?       — Ты о чём?       — Ну, — видно, Сынмину с болью даётся выдержать визуализацию выдуманной им ситуации, с трудом получается об этом говорить, но его желание обезопасить своего хёна однозначно сильнее, — на бой.       — С Господином Ли и моим дедом? Называй это миссией. Я считаю, что она вполне выполнима, нам просто нужно задействовать…       — Я считаю, что она вполне выполнима и без его участия, — виснет тишина, за которой оба парня прячут клыки, неожиданно выскочившие. — И я… был бы рад, если бы вы взяли кого угодно, кроме него.       — Поэтому ты остался здесь? — Сынмин кивает, смотря в Хёнджиновы глаза, и тот задумывается — а что если он пожертвовал собой ради благополучия Бан Чана? Озарение приходит спустя некоторое время — а ведь именно это он и сделал. Стоит теперь перед окном, вглядывается в темноту и, наверное, за пеленой слёз не видит ни одной звезды, прижимает к рёбрам не ладони, но кулаки. Хёнджин постукивает пальцами по столу, книги поднимаются в воздух и одна за одной пролетают мимо стеллажей, чтобы найти свой и пристроиться на прежнее чистое от пыли место. — Ты любишь его?       — Эй, малышня, — Хёнджин едва успевает прикусить язык, как Бан Чан замолкает. Сынмин тоже молчит. Библиотека присоединяется, до того шуршавшая, как гора листьев в ветренную погоду. Наверное, не вовремя. Только часовня стала громче — звучит, как шестиструнная гитара, настроенная на одну ноту. «Бом…бом…», — вдохами, сжатыми, будто хочет глотнуть больше воздуха, да в грудь не влезает сверх того, что уже внутри. Не хватает кислорода пятерым: Бан Чану, потому что он вроде правильно расслышал, и в помещении вроде только двое парней; Сынмину, потому что вряд ли он понимает, что должен ответить, а что сказать — не знает; Хёнджину, потому что не успел заметить ауру; часовне, потому что она зла на количество времени, что первые трое тратят сейчас впустую; и библиотеке, но та просто задержала дыхание, чтобы не прокашляться от смеха. Сколько неловких ситуаций она повидала? А сколько первых поцелуев? Странно, должно быть, ей теперь приходится, потому что в жизни Хёнджина только один первый поцелуй с Феликсом, а это уже его обескураживает. Куда делся слизеринец Хёнджин, холодный как лёд, твёрдый как сталь? — Я вышел, можете отпирать библиотеку.       Гостиная Пуффендуя навсегда пропахла пирожками с картошкой, булками с маком. Массивная деревянная дверь, похожая на ту, что каждое утро отпирает Хагрид, чтобы впустить в свою хижину сладкий полевой ветер; тяжелее в два раза. Переходная комната всё-таки маленькая. Ещё меньше, чем казалась перед тем, как Бан Чан заснул. А Сынминовы глаза всё-таки грустные, переполненные чем-то, только что плакавшие, наверное. Это Хёнджин довёл его до слёз? Своими вопросами? Тогда он обязан поговорить с ним об этом, потому что его младшего расстраивать себе дороже. В сумке пару лотков с рисом, кашей и мясом. Конечно же, Бан Чан не стал жадничать. А себе насыпать не захотел. Не нужна его компания им сейчас. Вероятно. Говорят о чём-то личном… Может, сплетничают, а плачет Сынмин со смеху. Бан Чан делает шаг вперёд и врезается головой в уголок полки с цветами, отчего звук в коридоре стоит церковный. Схватившись за лоб, он мычит что-то на языке человека, который ушибся практически не по своей вине, и пытается перетерпеть боль от растирания собирающейся в гематому крови. ***       Что такое трагедия? Это то, что задевает только сознание, или то, что задевает только тело? Это то, что задевает только одно сознание, часть целого сознаний, все сознания, одно тело, несколько тел, или все тела? Трагедия — общее и грандиозное слово, значит, это явление должно задевать бóльшую часть сознаний и тел или вовсе все. Феликс удручён — если у него в жизни трагедия, то является ли она вообще ей. Если разглядывать ситуацию способом исключения, то вычтя из Феликсовой жизни тот мир, который им всё ещё не познан, то это вполне можно назвать трагедией. Тогда, приобретя знания о мире, приобретя, например, армию воинов, состоящую из сотен бригад, миллиардов голов, неужели факт мелочности одной из них неизбежен? То есть, если бы Феликс знал и имел контакт хотя бы общенческий со всем население планеты, была бы смерть Хёнджина, матери, отца, кого-нибудь из братьев незначительной для него?       Что такое важность? Та самая ценность. Это то, что человек выбирает из множества, чтобы сделать таковым, или, по принципу меньшинства, та единственная часть целого мира, которая доступна одному сознанию и телу? Просто единственная — не единственная важная, но оттого автоматически становящаяся единственной важной. Значит, по сути своей люди оптимисты, потому что так или иначе они неосознанно придают значение ценного тому, что появляется у них в единственном числе. Но тогда, важное заключение, каждый человек, вещь, выпущенная единожды вне партии таких же вещей, то есть хотя бы с одной отличающейся цифрой на партийном номере, и прочее, что существует в единственном числе и виде, в единственном значении и смысле, является ценным. Из этого выплывает ответ на предыдущий вопрос: нет, это то, что появляется у человека в единственном числе. Тогда и ситуацию, в которой это что-то исчезает из жизни и быта, можно назвать трагедией.       Личностная трагедия, общественная трагедия, всемирная трагедия — короткий перечень видов, заключённых в одном слове. Феликс думает — если умрёт его отец, то какой трагедией это станет. Она имеет также притяжательность, то есть по отношению к самому Феликсу она станет личностной, по отношению к его семье — общественной, а по отношению к миру, который потеряет сильнейшего волшебника, — всемирной. Если не межгалактической: о нём будут горевать даже в мире маглов. Обозначается ли ценность личности тем, какой окажется трагедия его утраты? То есть, в действительности, мы познаём суть владения чем-то только после утраты этого или после маломальского представления об утрате. Можно ли предотвратить утрату представлением о ней, и является ли она неизбежной в отсутствие представления? Так или иначе всё зависит от рук того, кто может утратить.       «Что делать? Что же мне делать дальше? Что делать? Что делать дальше? Что делать дальше? Что делать дальше? Что делать дальше?» — у Феликса в голове сумбур и ворох, не говоря уже о том, что на ней. Хёнджин засел в библиотеке с Сынмином, но без него чертовски одиноко; Бан Чана нет в его комнате, и связи с ним — тоже; Минхо до сих пор не вышел из подземелий, хотя уже перевалило за полдень; а сам он вернулся к себе ни с чем, доел остатки конфет, успел вынести мусор и приветственно махнуть Чонину рукой, пока тот сидел на метле возле стадиона, в полной экипировке, и слушал наставления профессора Трюк. Делать абсолютно нечего, поэтому он и мается от кровати к обеденному столу, звеня засохшими мозгами в черепе. И всё-таки, если его отец умрёт, это станет межгалактической трагедией. А какой будет трагедия, если умрёт дед Хёнджина? В какой-то момент психика сдаётся, Феликс одевается, вышвыривает из окна птичье перо, ночью залетевшее в комнату, и в третий раз за сегодня выходит в переходную.       — Как ты себя чувствуешь, малыш? — спрашивает синьора Криввль, всё ещё не снявшая траурный рюш со своего запястья. Так-то вся в небесно-голубом.       — Не понимаю, синьора. Всё слишком быстро происходит, я не успеваю придумать, что можно сделать, как приходит что-то новое.       — Хёнджин лучше справляется со всем этим, — ласково улыбается она. — Тогда, не лучше ли позволить ему продолжить? И самому не метаться. Как думаешь?       — Вероятно, я должен так сделать… — мальчик опускает взгляд. Женщина смотрит на него аккуратно, но прямо, не боясь, потому что все в Гриффиндоре и Пуффендуе, и состав учителей от Синистры до Снейпа, знают её всю свою жизнь и говорили с ней как минимум десяток раз. На картине она совсем одна, но она не считает себя одинокой и глупой, в её жизни вполне хватает происшествий и внимания. И все понимают — не было бы этой картины, то было бы пусто в Хогвартсе.       Феликс думает, что достаточно наговорился с синьорой Криввль, поэтому, откланявшись, терпеливо и бережно закрывает дверь переходной комнаты, стоя спиной к простору цокольного этажа. Прохладно. Мантия отчего-то оставлена в комнате. Думает ли Феликс, что снова вернётся туда ни с чем? Но вот же удача — только он оборачивается, чтобы начать путь к лестнице, от пола с сухой и звонкой плиткой начинает исходить грубый и частый стук. Кто-то бежит. Поднявшись по ступеням, Минхо проходит мимо Феликса и, посмотрев в его глаза своими, всю ночь смыкáвшимися только ради сохранения влаги, кивком головы зовёт с собой. Что-то придумал вне изначального плана — приходит Феликсу в голову, и это оказывается правдой:       — Я нашёл способ защитить тебя от контроля сознания на дальней дистанции.       — Но он только на начальной стадии?       — Да, ты сможешь добраться с моей помощью только до девятого уровня, — Минхо чувствует заминку и тут же добавляет: — Прости, если тебя это смутило, я ничего такого не имел в виду.       — Ничего, освежить память иногда помогает, — и всё Феликсу смешно. Будто его уже накормили грибами. Но нет, он просто рад тому, что наконец встретился с кем-то из компании, и тому, что они стали чуть ближе к истине. Всего на шаг, крохотный, но ценность победы исчисляется не в дистанции, а в количестве пройденных шагов. — Не сможешь проводить меня сам — появились дела?       — Да, мне нужно забежать к Хагриду, но сначала я… Нет, сначала к нему, а потом в подземелья, проведу исследование, а потом смогу встретить тебя.       — А почему мне просто нельзя надеть повязку?       — Не смеши мою траву, Феликс, все прекрасно знают твою способность телепатического мониторинга пространства. Ты просто влезешь в мою голову так, что я не почувствую даже щекотки, и оттуда увидишь всё моими глазами.       — Можно попросить Хёнджина научить тебя какому-нибудь заклинанию защиты сознания, — и Феликс тоже осекается, потому что Минхо не отвечает, совсем молчит, стоя на пару ступенек подвижной лестницы выше. Он думает, и в воспоминаниях не всплывает ни один момент того, как хён заклинает. — Мерлин, у тебя нет способности?       — Я выбрал колдовство, — явно неохотно отрезает Минхо.       — Но и колдуны могут заклинать…       — Это не та тема, на которую я хотел бы говорить с кем-то.       — Ладно… А Джисон знает?       — С кем-либо, Феликс, — гнев в нём разжигается сильнее.       — Нет, я о твоём походе к Хагриду.       Минхо останавливается, только соступив с лестницы на нужном этаже, едва не оставив на ней вовремя увильнувшего от его груди, но всё-таки столкнувшегося с его плечом Феликса. Грозный взгляд напрямую говорит тому больше не издавать ни звука, но он будто совсем не чувствует опасности. Джисон говорил, что хён в гневе безумен, но он всё-таки не верит, что прямо настолько, чтобы это было катастрофическим. Напорется на нервное шипение, подумаешь. Но Минхо приближается так напористо, что сжимается всё в груди. Он становится практически вплотную, задержав дыхание, смотрит прямо в глаза — настолько просто, что нечитаемо. У Феликса сдавливает в животе. Сказал бы он хоть что-нибудь — это было бы хорошим исходом. Правда, хорошим, потому что Минхо оборачивается медленнее, чем раньше, будто младший пустое место, которое не стоит ни единой крохи его словесного внимания, сходит с платформы в коридор и, спеша, как только что, идёт дальше. Почему он не умеет заклинать?       — Я смогу сопроводить Феликса косвенно, — первым начинает Минхо, когда оба гриффиндорца оказываются в библиотеке и застают Хёнджина и Сынмина лежащими на одной мантии на полу.       — Каким образом?       — М-м, полутелепатически? Если мне можно так выразиться.       — Вообще-то это… — Феликса перебивает Минхо, не желая слушать его филологические высказывания:       — Контроль сознания через прямой телесный контакт. Мне уже знаком этот способ, я устанавливал связь с некоторыми людьми.       — Я… — Хёнджин поджимает губы, явно не желая переступать личные границы старшего, — могу задать вопрос?       — Ты уже его задал.       — Хорошо, — ответ его вполне удовлетворяет, но всё-таки предположение о проблеме Минхо отдаётся глухим звуком падения чего-то в самой груди. — До какого места сможешь довести его?       — До девятого уровня, — и в ситуации с Хёнджином тоже чувствуется неловкость. — Нет, не смотри на меня так. Вы оба идиоты.       Пройдя по библиотеке, Минхо скрывается между седьмым и восьмым стеллажами. Наверное, не чтобы что-то найти, а чтобы не пересекаться взглядами с этими двумя. Сынмин пока что нравится ему больше всех в компании. Он, кстати, поднялся с мантии первым, чтобы не стеснять чувств Феликса, размялся и тоже пошёл за стеллаж.       — Я не могу поверить, что они ещё не знают, — неожиданно дёргает за рукав Сынмин.       — Мерлин! Почему они вообще должны знать?       — Потому что ты нам доверяешь?       — Я доверяю Джисону и тебе, — Сынмин не слышит других имён — значит, Минхо их и не учитывает. Почему?       — Хён, я просто хочу, чтобы ты был частью нас.       — Я и есть часть вас.       — Неужели? Ты сидишь взаперти с Джисоном, только ходишь с Хагридом на охоту, иногда выбираешься на рынок. Он держит тебя насильно? Скажи, он как-то манипулирует тобой?       — Нет, Сынмин, какого хрена?! — Минхо не выдерживает напора и дёргает рукой, отстраняясь от парня. Хёнджину и Феликсу наверняка не было слышно его громкого шёпота, но когтевранца он пробил насквозь. — Меня никто не держит: ни насильно, ни просто так. Почему меня все считают больным?       — Я не говорил такого.       — Ты только что предположил, что я смог довериться, установить связь и выстроить отношения с тем, кто манипулирует мной! И сейчас говоришь, что не говорил того, что я двинулся.       — Я не думаю, что ты болен, но, Минхо, ты двинулся! — он его просто ошарашивает. Смотрит как на помешанного или совсем законченного. Сынмин не нравится ему больше всех в компании.       — Знаешь что — возможно. Когда подумал, что ты хороший друг. С какого чёрта ты вообще это начал? Плохо спал сегодня, или какая муха тебя укусила? — нервно оттолкнув Сынмина, Минхо возвращается к парням, чтобы передать кое-какую книгу слизеринцу и холодно зыркнуть на Феликса. — Здесь вся теория, что мне необходима для контроля и управления. Прочтёшь, дашь согласие, большего мне не нужно.       — Есть причина у твоей неуверенности?       — В чём?       — В том, что я дам согласие.       — Да — может, ты тоже считаешь меня больным и думаешь, что я не могу постоять за свои слова.       — Да не говорил я такого! — вклинивается Сынмин, чувствуя на своём имени налёт чужой обиды.       — Поведение и поступки говорят больше слов, чем человеческий рот.       — Я согласен с Минхо, — Хёнджин вдруг возвращает одну из нитей разговора себе, глядя на них поочерёдно. — И я верю тебе, — и решается отдать книгу в красном кожаном переплёте второму. — Поэтому просто сопроводи Феликса куда получится, только так, чтобы он не напоролся на «жителей» ваших подземелий, — Минхо неторопливо перенимает её, пытаясь уничтожить свою улыбку, пока она не показалась всем присутствующим. Хёнджин просто верит и доверяет ему самое дорогое, что у него есть, — это просто вера и доверие. Ничего личного.       Кивком головы поблагодарив его и попрощавшись со всеми, Минхо покидает библиотеку, оставляя гриффиндорца, слизеринца и когтевранца наедине.       — А что вы делали на полу? — переключается Феликс.       — Да просто…       — Я расширял пространство. Смотрели на звёзды и медленно подходили к выводу: магия времени — это космическая пыль, — перебивает Сынмин.       — А… Но всё-таки, как ты мог разрешить Минхо провести меня невесть как, даже не прочитав той книги? — внимание Феликса возвращается к Хёнджину, но тот уже давно завязал шнурок на своём плаще и теперь готов к выходу.       — Вся эта ситуация с ним… Я не могу позволить себе войти в число тех, кто помешался на мысли о помешании Минхо. Легче, когда хён радуется.       — Чувствуешь себя героем? — саркастично спрашивает Сынмин, накинув лямку сумки на плечо.       — Это тоже прельщает, — отвечает старший, провожая его взглядом.       — До встречи. Не забудь о нашем договоре, пожалуйста, — и тот не успевает даже невербально ответить, как Сынмин пропадает за массивными дверьми. Феликс в недоумении, но знает, что старший ничего ему не скажет, поэтому просто дожидается, пока он, вроде бы только что был готов к выходу, соберёт свои вещи, пройдётся по библиотеке, чтобы прихватить несколько книг, и вернётся практически не пыльным.       — Ты тут будто вечность провёл.       — А ты ещё ни разу не видел меня после библиотечного запоя?       — Вроде нет. Может, да, но тогда я не придал этому такого значения, как сейчас.       Парни выползают из библиотеки закатными солнечными лучами. Их рты немы, а ноги воздушны; прогулка по двору Хогвартса получается лёгкой и тихой, никакие волшебники больше не снуют по просторной улице, и горгульи на крышах, кажется, не следят за ними двумя сегодня. Когда тропинка делает поворот вправо, оба решают, что нужно что-то сказать, но первым начинает Хёнджин, заводит разговор о неожиданной просьбе Сынмина оставить Бан Чана безучастным в их войне. Феликс не против, но он также подытоживает: когтевранец тем самым подписал и собственную безучастность. Лишние руки и мозг не помешали бы в решении некоторых проблем, но, раз они захотели остаться за полем — даже не на лавке запасных — то пусть их выбор не подвергается критике. Пусть они оба не возьмут на себя ответственность за предоставление своих важных жизней тем людям, которые итак не внесли бы в их быт никакой проблемы. Без сарказмов.       Феликс пересказывает некоторые слова Минхо, обсуждает с Хёнджином перечень самых важных вопросов, которые нужно будет задать его дяде, а также некоторые правила безопасности и важные заклинания, которые могут помочь выбраться из подземелий с минимальной затратой энергии. Если Минхо встретит его на девятом уровне после переговоров, то встреча завершится хорошо, а если нет, то Феликсу придётся ждать его там или на свой страх и риск пройти дальше, попытавшись не сильно всматриваться в содержимое коридоров и комнат, ниш и полок, которыми испещрены стены гриффиндорских подземелий. Тяжело будет бороться с интересом, но, так уж и быть, Феликс справится ради истины. Судя по такой формулировке, у него уже родились некоторые сомнения по поводу того, кто является врагом, а кто другом. Страшно осознавать, что отец может быть злодеем, тем более — если далеко не последним, в сложившейся ситуации. Правда, подбивает на сомнение Феликса не то, что на отца всё-таки охотится вся волшебная рать, а то, что он смог позволить себе переступить моральные границы волшебника и кинуть удочку в тот омут, что всем поныне запрещён даже для осмотра и ознакомления. Точнее, сунуть нос в запретные писания, которые веками охранялись даже злодеями. Уровень, конечно.       А когда тропинка зацикливается, парни решают окончить хорошую прогулку и проходят по цоколю в столовую, сворачивают и поднимаются в буфет, где закупаются горячим ромашковым чаем и волшебными шоколадками, в которых запечатана энергия. Там они встречают Минхо, он говорит, что дедукция позволила ему определить их местонахождение всего за одну мысленную цепочку. Разговорившись о погоде, они втроём возвращаются на цоколь, удивляются тому, что здесь всегда было прохладно, и всегда сквозило, что они заметили только тогда, когда дверь в подземелья Слизерина закрыли. Теперь здесь тепло. И почему-то стало светлее. Минхо просит Хёнджина оставить их здесь и ждать Феликса где-нибудь у себя, на что тот с охоткой соглашается. Всё-таки он предпочёл углублению в землю углубление в науку, поэтому покрепче прижимает книги к рёбрам и уходит, отдавая младшему гриффиндорцу свой аккуратный поцелуй в розовую щёку. Минхо прослеживает за этим с любовью и тяжестью и предлагает Феликсу пройти в комнату переходных, чтобы там выпить зелье, оставшись вне знания об этом персонала Хогвартса. Всё-таки на территории университета запрещено пользоваться магией и зельями в открытую, что не всегда вспоминается. Зачем это сделали? Глупо.       — Ты решил, о чём будешь спрашивать дядю?       — Да, обсудили с Хёном только что.       — Я… рад за вас.       — В каком смысле? — чуть замешкав, спрашивает Феликс.       — Мне кажется, что мы с Джисоном другие. У меня многое не получается, знаешь, и многого я не могу ему дать.       — Вы обсуждали это?       — Да, почти каждый день спрашиваю обо всяком, и он высказывает своё мнение. Никогда не бывает недоволен мной, и я это итак вижу, без словесных доказательств, но всё равно не могу принять этого.       — Того, что он принимает тебя таким, какой ты есть? Или всё-таки понять? — Минхо не знает, как ответить. Более того, он никогда не позволял себе фундаментально задуматься об этом, так что и никогда не имел на это ответа. — Ясно, ты ещё на стадии понятия. Да, это может быть тяжело, тем более для тебя.       — Ты тоже считаешь меня недоумком.       — Наоборот, хён, я считаю тебя переумком, — улыбается Феликс, запирая дверь в комнату за спиной вошедшего Минхо. — Если мне можно так выразиться, — и принимает из рук думающего об этих словах старшего маленький пузырёк.       — Полтора глотка, если один с напёрсток.       — И это правда притупит моё ощущение жизни?       — Да, вполне.       Неоднозначно поведя бровями, Феликс делает несколько глотков, и вязкая жидкость с трудом мешается с его слюной. Зеленовато-синяя, она обволакивает горло, как сироп от кашля, и рассасывается, растворяется в слизистой, исчезает, безвкусная, может, только горьковатая. Минхо касается его руки, и из тела вылетают все ощущения, не исключая слуховых и зрительных. Феликс превращается в бесчувственную куклу с фарфоровым лицом, и Минхо торжественно всматривается в то, приподнимает веки подушечками больших пальцев, чтобы убедиться в неподвижности глазных яблок и зрачков. Феликс дышит через раз, если тело вспоминает, в общем оно минимизирует функциональность, к чему приводит действие зелья. Потрясающее и поразительное действие. Если бы он сделал один большой глоток или эти полтора с напёрсток довёл бы до двух, функции мозга были бы заморожены, а от этого и тело бы не смогло продолжать жить. Сногсшибательное оружие безболезненного поражения.       Минхо думает, насколько это гениально, и на сколько оценит это профессор Стебль. Может, она предложит изобрести ещё несколько зелий и подаст запрос на написание книги? Тогда он будет писать её совместно с Хёнджином. Или просто будет приходить к нему на встречи и делить с ним одну комнату подземелий Слизерина, чтобы писать рядом. Времяпровождение с другом — можно ли так это назвать? Хёнджин ведь до сих пор не знает, почему Минхо не может заклинать, и в этом виноват второй, так почему он вообще позволяет себе мыслить о том, чтобы собираться вдвоём? Феликс будет приносить тому пирожки, чай и конфеты, а к Минхо будет наведываться Джисон, если решится снова ступить на эту землю после всего, что здесь увидел и пережил. Он будет приходить с младшим, смеяться и шутить по пути, пытаясь не выронить корзинку или сумку в приступе истерического смеха, до которого тот его довёл. И они с Хёнджином будут, не оторвав взгляда от рукописей, приветствовать своих парней, принимать из их рук грязные кружки, в которые уже по пятому кругу разлит чай; пирожки с вишнями и маком, яблоками и сливами, силясь не облить горячей жидкостью желтоватые или белоснежные листы бумаги.       Как это было бы замечательно. Сейчас Минхо сосредотачивается на том, чтобы Феликс поднял веки, пусть его взгляд и остаётся подозрительно недвижим для окружающих. Чужое тело в его нитях магии, окружено ими, невидимыми даже для него самого. Оно покидает комнату, проходит по коридору, пока он набирается сил и вспоминает о том, что было в личных планах минуту назад. Нужно выждать время и заскочить к Хагриду, но, только Минхо выбирается из комнаты, только плечо Феликса пропадает из поля зрения, за поворотом, — мимо проносится мадам Трюк, и он решает не терять свой шанс.       — Мадам Трюк!       — Минхо-я? Здравствуй.       — Я ещё не сдал вам практикум и экзамен.       — Хочешь сделать это сейчас?       — Да, я готов.       — Думала, тебе понадобится больше времени на восстановление. Ладно, вижу, ты настроен серьёзно. Как твоё самочувствие? — и, пока Феликс закрывает за собой дверь, которую никогда раньше не замечал, Минхо с преподавателем начинают свой путь к её кабинету, а после бодро выходят на поле с метлой, журналом и учительским дневником. Мадам Трюк несколько раз замечает его странное поведение, но ссылается на недавно прошедшее недомогание, так что просто позволяет ему молча справиться со своими заданиями, делает какие-то пометки в дневнике и в конце выставляет хорошую оценку. Минхо радуется, стараясь не показывать этого, но ей и не нужно видеть эмоций своих студентов, чтобы знать ощущения: научена. Она тоже не показывает того, насколько рада его выздоровлению… Точнее, скорости накопления сил, ведь он совсем не был болен. Недолгий разговор о ситуации в университете приободряет обоих, поэтому расходятся они на хорошей ноте, успев даже зацепиться рукопожатием.       Теперь планы Минхо возможно воплотить в реальность, поэтому он спешит покинуть территорию Хогвартса и направляется напрямик к старой и тёплой, родной хижине, где Хагрид встречает его яркой улыбкой и крепкими объятиями. Он научил его… Печь самый вкусный вишнёвый пирог. Разговаривать со светлячками, посылать их за пыльцой и поручать им отсылать голосовые передачки. Не то чтобы Минхо не умел в голосовые передачки — он не мог их конкретно посылать. Ведь и некому было, и незачем, в принципе. А теперь он хотя бы раз в неделю говорит что-то Джисону и Феликсу, даже Сынмину что-то говорил. Или то была просьба. Какая-то банальная, чтобы не утруждать. Ни Сынмина, ни светлячка — всё-таки Минхо слишком мягкотел. Может, он не понимает своей важности, может, не понимает вообще чьей-либо важности, но Хагрид научил его. Не стесняться быть в занятом студентами библиотечном пролёте, в пролёте не своей библиотеки, ведь ему так или иначе нужны чужие знания. Без страха быть обнаруженным за воровством читать и изучать чужие открытия. Понимать, что эти открытия всё равно всемирные, то есть не личные, то есть не принадлежат одному имени и тому, кто имеет отношение к роду Homo. Различать личное, то есть собственное, и общественное и коллективное.       Но он не научил его различать собственное и коллективное в отношении борьбы общества за личные интересы. Трагедия Феликса является и личностной, и общественной, и всемирной, и межгалактической, то есть грань крайне размыта. И Минхо чувствует себя слабым не из-за того, что не может посодействовать в борьбе, а из-за собственной недалёкости хотя бы в самом понятии — что ему делать? Нет. Что ему можно делать. Что именно нужно сделать. Он никогда не был против помочь, чему обычно противятся простые люди, — он никогда не понимал, как именно может это сделать, а из этого выплыла лейтмотивная фаза: «Я ничем не помогу». Его собственная, но также общественная. Она может стать и коллективной, если множество разумов, сплотившихся в одну силу, вдруг скажут, что бессильны. По отношению к нему самому его неуверенность личностная, по отношению к их компании — общественная, ведь никто не защищён от её, личностной; а по отношению к обществу его личностная неуверенность всё ещё общественная. Ведь они не сложили оружие, так что она не самостоятельна, то есть не может приобрести звание коллективной. То есть Минхо значит единственное мнение, которое может потянуть за собой некоторые из умов компании, но никак не саму компанию, и это немного угнетает, но также успокаивает. Он не лидер — и хорошо, и плохо.       Хагрид добрую часть их общего времени рассказывает Минхо что такое хорошо, а что такое плохо, и он недурно вникает. Даже решает какие-то банальные задачки, а потом прощается. С неимоверной лёгкостью на сердце и сладкой тяжестью на языке. Настала пора шоколадных кексов, и Хагрид немного переборщил с шоколадными каплями, поэтому те в пропорции совпали с тестом. Получились не кексы с шоколадом, а шоколад с кексами. Но Минхо всё равно доволен чрезмерно, ведь кто как ни Хагрид накормит его самыми любимыми сладостями, если учесть, что только он и делает их. Точнее, всё, что делает он, становится любимым лакомством гриффиндорца. Больше никто в целом мире не сможет так удовлетворить эту странную потребность Минхо. Сладкое. ***       Очнуться посреди неисследованных подземелий — такое себе приключение. Феликс даёт голову на отсечение: если он выберется отсюда живым и вспомнит, почему и каким образом попал сюда, он выкрутит все пальцы тому, кто позволил ему оказаться здесь самому. Одиночество тут ощущается в три раза сильнее. Холоднее, меньше пространства, темнее и страшнее, чем у Хёнджина. Коридор удивительно узок, потолок низок, запах почти неощутим, потому что чертовски холодно, и в остальном — мерзко, что мешает ощущать что-то помимо брезгливости. Феликс замечает в конце коридора блеск влаги на стене или двери, в любом случае он надеется, что там есть дверь, и он попал сюда не просто так. В воспоминаниях мелькает лицо Минхо, его движущиеся губы — они говорят что-то о кратковременной амнезии и других побочных эффектах, о глоткáх с напёрсток, о передозировке и последствиях, но всё это мешается в кашу, поэтому он не может понять что к чему куда. Он решает просто идти вперёд, потом постоять у всё-таки двери, чтобы дать памяти немного времени на уборку. Судя по обстановке, она будет влажной и душной.       Капюшон цепляется за подсвечник, Феликс не может обратить на это внимание, потому что сознание ещё не полностью проснулось, но раздражение и гнев активировались первыми, так что он подумывает о том, чтобы посодействовать Минхо в изучении и улучшении его открытия, начав грубую полемику, как только они встретятся снова. Плюс ко всему — боязливость и гордость. Из-за затишья доброкачественных чувств Феликс не до конца понимает, что сейчас является максимально противной версией себя, и не задумывается о том, что перед тем, как встретиться лицом к лицу с дядей, нужно бы дождаться пробуждения хотя бы сострадания, хотя оно, судя по всему, должно быть последним в списке. Дверь в подземелья Гриффиндора всегда открыта, но та, что на пятнадцатом уровне, — нет. Минхо спросил о ключе не для того, чтобы открыть дверь в подземелья, а для того, чтобы не выдавать Хёнджину секрет о существовании двери на пятнадцатом уровне. Так он объяснил ему произошедшее, когда встретил в буфете. Налетел, как коршун на добычу. В этом весь Минхо.       Конец коридора кажется обрубленным, а Хёнджинов ключ в кармане подогревает сознание, напоминая, зачем Феликс оказался здесь. Есть, теперь он в полном сознании, осталось только освежить в памяти перечень вопросов, которые нужно будет задать дяде, если он всё ещё жив… Если честно, ему немного страшно и стыдно, ведь, кто знает, может, на самом деле дядя совсем не плохой персонаж в этой игре. Игра… Можно ли назвать схватку за жизнь игрой? Ко всему прочему теперь Феликсу ещё и противно. Ключ помещается в скважину как влитой, будто предназначался именно этой двери, именно этому дню и этой ситуации, механизм замка поддаётся верчению без усилий со стороны парня. Дверь отпирается без толчка и со слабым скрипом скользит вперёд, касается ручкой земляной стены. Собравшись духом, Феликс надёжно прячет ключ глубоко в карман, чтобы не потерять, и делает пару шагов на пробу. Пока что всё спокойно, переживать не о чем, поэтому он проделывает путь к отделению с камерами. Решётки на окнах дверей поразительно толстые, кованное железо не блестит от света огня зачарованных навечно факелов, и в общем обстановка напрягающая. Обезображивает мышление и без того взвинченного мозга.       Потряхивая в воздухе руками, Феликс осматривает пол на предмет чего-то хрупкого, что может издать раскрывающий его присутствие звук, но не обнаруживает совершенно ничего. Такое ощущение, что здесь подметают каждый день, или пол тоже странным образом зачарован на вечную чистоту и порядок. Только в одном из углов коридора между камерами валяется опрокинутый на висок человеческий череп, и это пугает. Заглядывать в эти комнатки страшно не хочется, и Феликс не сопротивляется своему решению, желая до самого конца остаться как можно более хладнокровным к гриффиндорским подземельям и темницам Дамблдора. Тяжёлый человек этот директор. Много кто мало что о нём знает. Некоторые и вовсе располагают информацией лишь о его имени и статусе в мире волшебства. Феликса, кстати, раздражает, когда говорят «волшебный мир»: понятно, что мир волшебства волшебный, и дураку! Но и мир без него может быть таким… Это же даже не математика, так почему людям так сложно понять это…       — Эй, — звучит чей-то шёпот, — Феликс?       — Дядя Ли, — мальчик зовёт его не громче, чем позвали его. Спешно подойдя к одной из камер, за дверью которой раздаётся шорох, приникает к решётке, пытается сконцентрировать зрение и высмотреть в темноте того, кому принадлежит знакомый голос.       Дядя Ли пеленал Феликса и кормил из детской посуды, пока его отец ещё был рядом, а после того, как началось преследование, исчез вместе с ним, не попрощавшись. Хотя, может, и попрощавшись, просто тогда Феликс был совсем ребёнком, поэтому не может помнить. Страшные времена настали тогда: отец и дядя испарились, мать замолчала, в круг ближайшего окружения вошла какая-то женщина, которую все назвали помощницей или, изредка кидали ей в след, служанкой; дёсны в самых глубоких закутках щёк стали болеть — прорезались кутние зубы; всё остальное стало таким страшным и сложным, а на вопрос: «Где мой папа?» — никто не мог ответить ещё долго. Постоянные перепалки со «служанкой», она тоже всё время на взводе, как курок, и тоже постоянно молчит, редко говоря матери о том, что её почту куда-то доставили; школа, первые в детской жизни слухи о чародействе, сомнительные друзья, за встречи с которыми «служанка» постоянно ругала… Но Феликс попривык вскоре. Как-то сжился с мыслю о том, что у него всё-таки нет отца. А чуть позже, подслушав чей-то разговор о жизни, встал, гордо расправив руки, и сказал матери, что верит во всесилие взрослых мужчин. Сказал, что теперь от веры в то, что отец скоро придёт, не отступится.       — Прости, Феликс, я… так много должен тебе сказать…       — Расскажешь чуть позже: у нас с тобой нет времени. Я пришёл не спасать тебя — я пришёл понять, нужно ли.       — Хорошо. Спрашивай, я всё расскажу как есть.       — Отец… плохой или хороший? — к горлу подкатывает ком, хочется плакать. Ну, потому что вопрос звучит так по-детски, что самому себя жаль… Феликсу так жаль, что ему пришлось терпеть такое детство, так жаль, что пришлось терпеть такое юношество, и так жаль, что все остальные, причастные к этой истории, тоже оказались в зоне риска и тоже терпят до сих пор. Особенно мать. Особенно мать…       — Плохой, Ликси. Прости, но твой отец очень плохой человек. Я понимаю, в это не легко поверить, но, ты должен, иначе всем нам конец.       — Замолчи! — ослабевшие в мгновение пальцы находят силы покрепче сжать прутья. Слёзы вот-вот хлынут из покрасневших глаз. — Почему? Что, что у него на уме?       — Этот жалкий пёс овладел магией времени, ты наверняка знаешь. Ему не нужна власть или деньги…       — Что же ему нужно тогда?       — Вернуть Кристину.       — Кто такая Кристина?!       — Твоя тётя. Моя жена.       — Что?.. — дух захватывает. Если дядя борется против отца, значит, он не хочет вернуть свою жену к жизни. Неужели всё настолько серьёзно?       — Это невозможно. Возродить умершую душу, найти её среди миллиардов других душ, помещённых в капсулу ожидания перерождения, невозможно! Он знает о рисках создать межпространственную дыру, но ни в какую не хочет избавлять от них целые миры! Он жертвует всем и всеми, чтобы вернуть одного человека, и уверен, что всесилен. У него не выйдет, это невозможно, Феликс!       — Что с ней случилось?       — Её убили. Мародёры вторглись в наше поселение, мы жили мирно, но они жили только бесчинством. Они обезобразили поселение, а после сожгли всех в пламени зеркального камня.       — Ты говоришь, что возродить её нельзя. Если он понимает это, тогда что он хочет сделать?       — Уничтожить убийц.       — Мистер Ли! — подзывает Феликса кто-то ещё. Едва держась на ногах, он, шокированный, оборачивается на звук. — Ключ, что я давал вам, ещё у вас? Ключ зажигания.       — Он остался в моей комнате.       — Как возьмёте его в руки, присмотритесь внимательнее к брелоку. Я был стражем, Господин Ли завладел моим сознанием, но Господин Ли старший спас меня, — Феликс уже всё понял. Он кивает и возвращается вниманием к своему дяде. Выглядит тот печально, но живо. Мерлин, слава тебе, он жив…       — И, скорее всего, всех нас, — он прощается с дядей и его сообщником, просит прощения за то, что с ними вытворил Хёнджин, но они, бросив рукой, молят его поспешить и забыть о них на время. Феликс не может забыть. Он никогда не забывает о членах своей семьи. Красным свечением на кончике палочки выведя в воздухе сообщение, он находит светлячка и посылает его на вершину, надеясь, что послание дойдёт до получателя ещё быстрее, чем хотелось бы. Немо извинившись во второй раз, он спешит покинуть подземелья и скорее всё объяснить Хёнджину, пока не выключается на девятом уровне подземелий, напрочь позабыв о том, что должен встретиться здесь с Минхо, чтобы не увидеть их начинки. Сейчас он плевать хотел на неё. Плевать хотел отчаянно, потому что, если немедленно не спасти вселенную, то будущее, в котором он, возможно, сможет без запретов её рассмотреть, испарится, как когда-то в далёком прошлом бесследно испарилось его счастливое детство.