after concert in LA

Минхо просыпается — по местному времени три ночи, а сна уже ни в одном глазу. Касается простыни рядом — пусто. Опять дождался, пока Минхо заснет, и ушел на кухню. Он свешивает ноги с постели. Потирает глаза. Голова тяжелая. Ничего. Скоро привыкнет. Климат не его. Влажно. Он, нашарив халат, набрасывает его на голое тело. Щелкает выключателем — прикроватные бра загораются тускло-желтым. На ходу завязывая пояс, бредет в коридор. Так и есть: на фоне окна, обведенный рамой, словно картина, спиной к нему сидит Хёнджин, светится лишь экран ноутбука, ночная тема в мессенджере, чтобы не било резко в глаза. Минхо, глотнув воды из стакана у бойлера, приближается к Хвану, кладет ладони ему на плечи, подбородок — на макушку, говорит: - Я уже ревную. Ты все ночи проводишь с ним. — Это лишь бесчувственная железяка, разве она может написать симфонию? — отзывается Хёнджин. Голос все-таки сонный. Минхо чуть массирует ему плечи. — Впрочем, с его помощью можно заказать дилдо любых форм и размеров, но, знаешь, едва ли они будут достойной заменой тебе… Прости, — говорит он ноутбуку, закрывая крышку, — но наше свидание окончено, я верен своему мужу. — Мужу? — хмыкает Минхо — А что, по паспорту — еще нет?.. Хёнджин запрокидывает голову назад и смотрит на Ли снизу вверх. Минхо большими пальцами гладит его скулы и произносит придушенно — нежность захлестывает и выбивает воздух из легких: — Ты пьяненький, да? Хёнджин улыбается. Минхо никогда не мог устоять перед ним, перед его улыбкой, вот и теперь нагибается, целует в губы. Хван обвивает руками его шею. Спать не хочется. Минхо тянет его вверх, заставляет подняться на ноги. Хёнджин поворачивается, словно в танце, и прижимается к груди. Смотрит в глаза, скрестив руки на шее Минхо. Давно он не позволял себе выпить больше бокала — цедил робко, посматривал украдкой, пока Ли пытался разгадать, что же с ним стало и любит ли он еще, любил ли вообще когда-то или лишь обманывал себя и его. Сейчас расслабился. Поблескивает горлышко наполовину опустевшего белого полусухого, выпитого без закуски. Хёнджин висит у него на шее, неровно обкромсанные волосы топорщатся, глаза — шальные. — Уложи меня в кроватку, — мурлычет Хван, и от его хмельного флирта Минхо невольно усмехается — как он вообще с такими навыками укладывал кого-то в постель? Ли знает о его похождениях во время их разрыва, наверное, все. Собирал сам, узнавал у других, пока восстанавливался. Его ничто не задевало. Когда Хёнджин в здравом уме, у него лишь имя Минхо на языке; а когда его штормит — то там уже не он. Может, Ли тоже себе врет; но лучше так, чем постоянно сомневаться и ожидать подвоха. Он проводит ладонью по волосам Хвана, все таким же мягким; по его гладко выбритой щеке — щетина отрастает медленно. Хёнджин тянется за его ладонью, разве что не урчит от удовольствия. Минхо обнимает его за талию, ладонь — на пояснице поверх футболки, а второй никак не может перестать дотрагиваться до лица, щеки, скул; Хван ловит его пальцы губами. Прихватывает мягко на сгибе фаланги указательного — и невинно смотрит в глаза. У Минхо в груди екает. Он проводит большим по нижней губе Хёнджина, и тот все глядит не моргая, только дышать начинает глубже. Минхо прижимает два пальца к его губам и надавливает. Хван приоткрывает рот. Ли не знает, он скользнул внутрь или Хёнджин сам насадился, но указательный и средний он обхватывает губами, язык скользит от подушечек к перепонке между пальцами. Ладони его, еще недавно расслабленно обвивавшие шею, перетекают на лицо, крепко держат — смотри, не отворачивайся. И Минхо смотрит, замирая. Каждый раз поражается ему. Ведется, как впервые. Хёнджин, чуть склонив голову набок, выпускает его пальцы, скользя языком, напоследок касается кончиком. — Так что, Минхо-хён, — вполголоса, серьезно произносит. — Будет продолжение или мне вернуться к ноуту? — Только рискни, и я его разобью, — отвечает Минхо тем ласково-угрожающим тоном, от которого Хёнджин застывает в растерянности, от которого у него сердце быстрее стучать начинает — не знает, всерьез Минхо или шутит. Он спускает ладонь с поясницы Хвана вниз, сжимает ягодицы, хочет его сегодня — под собой, чтобы стонал и приподнимал зад, выпрашивая жестче, выпрашивая глубже и сильнее. Хёнджин кладет ладони ему на пояс халата, медленно развязывает узел, а Минхо лезет наконец ему под одежду, под мягкие легкие шорты, оттягивает резинку. С ним Ли всегда горит, как мальчишка, хоть тысячу раз переспи, хоть живи с ним месяцами — а заводит и заставляет задыхаться от желания, руки так и тянутся к его телу, ладонями — жадно ощупывать, сжимать, прищипывать до синяков, а он — извивается, прикусывает губу, шумит — стонет, ахает, выдавливает: м-м, да, сделай так еще. Минхо с ним сгорает дотла, теряет себя. Он тащит Хёнджина в спальню, на их скрипучую кровать, сам падает на нее спиной, и Хван возится сверху, вбивая в него локти и колени, раздевается сам и вытаскивает руки Минхо из халата, целует и лижет — лицо, шею, над ключицей, ниже ребер, на предплечье, у живота; Минхо хрипит: — Не надо, я там все равно не чувствую… Хван осекается, кончик языка замирает у шрама. Подтягивается вверх, упирается локтем в подушку и говорит жестко, прячет за тоном растерянный взгляд, словно его поймали с поличным: — А мне — надо. И снова лижет над ключицей. Минхо изнемогает от его скользкого языка, он уже — в ямочке между, он уже — на шее. Обдает чуть хмельным дыханием. Минхо лихорадочно касается его спины, оттягивает ягодицу в сторону. Тычет между, в узко сжатое, пониже, где чувствительно и беззащитно-мягко, и Хёнджин стонет ему в ухо, лезет языком в него, шире разводит ноги. Минхо обожает его в такой позе — широко уперся коленями в кровать, вздернул зад, чтобы ближе к рукам, выпрашивает жарким шепотом: — Хочу тебя внутри. Минхо-я, — выстанывает, стоит только приставить палец ко входу, подразнить. Ли нащупывает смазку под подушкой. За талию перекатывает Хёнджина спиной на постель, но он переворачивается на живот, подставляется. От вида его лопаток Минхо с ума сходит. Утыкается между них лицом, целует, лезет скользкими пальцами в него, и Хёнджин взвизгивает — переигрывает, а может, действительно так сильно чувствует — аж трясется весь, дрожь по позвоночнику. Обхватывает подушку, уложив голову на нее щекой, и стонет: — Еще, Минхо, еще! Ли, облокотившись рядом с ним, старается — тремя пальцами проникает в него, упиваясь его стонами, его голосом. Целует в плечо, прикусывает загривок. Хёнджин извивается, насаживается сам, и Минхо, сев на пятки между его ног, кладет руку ему на поясницу, удерживая на месте. Сглатывает. Стоит уже до боли, но он как завороженный смотрит на узкую талию Хёнджина, на свою большую ладонь на его белом теле, на то, как пальцы входят в него, как плотно обхватывают их мышцы. Он наконец наваливается сверху, входит — медленно, так ведь узко, тяжело даже в него проникать, а Хван загнанно дышит. Минхо подсовывает ладонь ему под взмокшую от пота грудь, чувствует, как бьется сердце. Прижимается носом к его волосам, глубоко вдыхает. Хёнджин резко кладет руку ему на бедро, сжимает. Приподнимается, насаживаясь резко, и у него воздух из легких весь выбивает. Минхо прикусывает его ухо — дурак, вечно тебе острых ощущений подавай. Он двигается едва-едва, раскачиваясь, и стон Хёнджина высокий, для него удовольствие — на грани с болью, пока еще не привык, но возится — хочет скорее. Зажмурился, прикусил губу. Минхо ведет ладонью по его боку от подмышки до тазовой косточки, шепчет: — Не торопись. — Не могу, — через силу отвечает Хёнджин. — Хочу быстрее. Больше. Минхо знает. Хван всегда хотел на полную, чтобы до изнеможения, чтобы искры из глаз сыпались, чтобы до крика. Ли его жалеет. Медлит. Дает привыкнуть, пока он нетерпеливо прикусывает край подушки, пока сжимает кулаки, комкая простынь. И все же Минхо делает так, как надо. Неглубоко, неторопливо, и Хёнджин расслабляется, растекается, тихо выдыхает стон от каждого проникновения, и уже не пытается задавать ритм и верховодить. Минхо любит его так, чтобы Хёнджин кончил с ним, давясь от нежности, чтобы его потом еще несколько минут трясло, чтобы он нуждался в объятиях. Целует его спину, плечи, мягкие волосы. Ускоряется — хочет его до одури, Хван и сам начинает подмахивать, нетерпеливый. Минхо подсовывает руку ему под шею, другой так и обнимает за грудь, прижимает к себе как можно крепче, бедрами дергает быстрее под его стоны, один другого громче, чувственней, и на этот раз — не играет, а пытается справиться с накатывающими эмоциями. Ли сдерживается изо всех сил. Шепчет ему на ухо: Мне так с тобой хорошо, Хёнджин~и… Хван всхлипывает, ему много не надо — Минхо почти сам ощущает, как его разрывает от эмоций, проникает в него, всё обнимая, прижимается щекой к его уху, грудью — к его лопаткам, до боли врезается в кожу кулон, которой сам Хван подарил ему на их годовщину, Ли входит в него полностью — и Хёнджин вскрикивает, весь трясется, пульсирует на нем. Он кончает, шмыгая носом, дыша ртом, и Минхо выходит, хоть еще и стоит, пользуется его слабостью, переворачивает на спину. Хёнджин пытается закрыться руками, отвернуться, но Минхо отводит его запястье в сторону. Смотрит, как блестят светло-карие глаза, как покраснели щеки, как влажно блестят дорожки слез, и Хёнджина скручивает в рыданиях. Смотрит почти зло — не любит себя в такие моменты, когда его оргазм пробирает до слез, а Минхо — обожает. Он проводит ладонью по лицу Хёнджина, убирая со лба волосы. Никак не может насмотреться в кристально-ясные глаза, на мокрые ресницы. — Не смотри, — бурчит Хёнджин, лезет рукой к его члену, но Минхо его останавливает. — Я люблю, когда ты со мной — так, — срывается с губ. — Только с тобой и выходит так, — бурчит Хван. Он опускает глаза, смущенный, злой на самого себя. Минхо прижимается губами к его скуле, на кончике языка — солено. Членом — к гладкому животу Хёнджина. Целует его в губы, все еще мерещится соль. Когда он впервые, в их самый первый раз, разрыдался от оргазма, то его ловить пришлось и к себе прижимать — настолько ему стыдно было. Минхо за редкие моменты, когда ему до слез хорошо, душу готов отдать, только бы видеть, как дрожит в глазах влага, и они словно сияют изнутри. Юркие ладони Хёнджина все-таки добираются до него, ласкают уверенно, быстро. Минхо задыхается, цепляется за его губы. Это честно, думает он. Хёнджину нужно касаться его постоянно, душить тактильностью и лаской. Минхо нужно видеть его лицо, когда он плачет от оргазма — так редко, но все равно — все еще бывает, и только с ним. Умелые пальцы на члене сводят с ума, он целует Хёнджина исступленно, и тот, расслабленный, отдается ему, дает вылизывать рот, кусать губы. Минхо кончает ему на живот, размазывает сперму ладонью, словно помечая его, присваивая; Хёнджин одобрительно стонет. Минхо обнимает его со спины, слышит, как он засыпает. Никогда он не бывает более счастлив, чем когда держит в объятиях его, голого, горячего. Чем когда слушает его дыхание.