однажды
28 марта 2023 г., 11:11
Она не спускала с него глаз. Пока маленький Ройс ползал по шкуре на полу, она наблюдала, чем занят его отец. У неё получалось следить и за сыном, и за мужем, и иногда ей казалось, что она умела делать это всегда.
Даже когда Петир привёз её в Винтерфелл. Даже когда она говорила «да» в Богороще. Всегда следила. Как следила и сейчас.
Рамси не выглядел скучающим. Рамси не выглядел безумным. Рамси не казался ей дурным. Он не игрался и никого не мучал. Он стоял во дворе и что-то обсуждал с одним из своих головорезов. Он выглядел, как все люди, – человеком.
Ей вдруг показалось, что он всегда умел быть нормальным. И это не нормально.
Санса не спускала с него глаз. Она не чувствовала мертвецкой стужи, которая была ей привычна. Волчица наблюдала за бешеной псиной.
И псина не бесновалась.
Она знала, что он всё знает. Он всегда знал всё обо всём и обо всех. Ему не нужны были слова, доносы и случайные сплетни. Он без всяких объявлений знал, что она всегда наблюдала за ним. Вслушивалась в его шаги за дверью, решала, насколько они быстрые и тяжёлые.
Наблюдая за ним, Санса поняла: Рамси в целом не нуждался в словах. Он развлекался ими, он любил развлекать себя словами и пугать ими людей. Он делал это очень хорошо, играя то в юродивого дурачка, то в хладнокровного мучителя, то совмещая эти амплуа друг с другом. Но в остальное время Рамси обходился без каких-либо слов.
Пёс чуял, и чутьё никогда не обманывало.
Встречая его в залах и коридорах замка, она слышала издевательскую радость в его голосе:
— Милая жена.
Встречая его в покоях, держа на руках Ройса, она всё реже слышала его слова. Рамси приходил, молчал. Смотрел на сына. Смотрел на неё, когда она отворачивалась.
Ройс учился говорить. Ройс начинал ходить. Рамси прекращал вести себя как раньше.
Она не спускала с него глаз. И она никогда бы не спустила с него глаз.
Холодная ночь разбудила её и заставила подняться. Рамси стоял у детской кровати.
Волчица зарычала.
— Что ты делаешь?
Рамси молчал. Он не трогал Ройса, не трогал его одеяло, не трогал кровать. Просто стоял и смотрел. В руках у него не было ничего, но Санса знала, что её мужу не требуется абсолютно ничего, чтобы убить человека. Он знает, как убить любого, он знает, что для этого достаточно просто рук, и никакое оружие не обязательно. Он убивал и мужчин, и женщин, и детей. Он убил даже своего отца.
Он мог бы убить и Ройса.
— Не трожь, — страх превращал её голос в сталь, оборачивался вокруг неё бронёй, которую Санса никогда не носила, и заставлял быть сильной.
— Не трону.
Ей хотелось выцарапать ему глаза. Он был спокоен, спокойнее, чем когда-либо. Она чувствовала его спокойствие впервые. Такого не было раньше.
Рамси мог веселиться — по-человечески или по-своему, — мог злиться, мог капризничать, мог издеваться, мог бояться и рычать, мог убивать.
Санса не знала, что Рамси мог успокоиться.
Но его спокойствие не радовало её. Он стоял в ночи над её волчонком, и никто не мог знать, сколько это продолжалось. Это было не нормально. Это было страшно.
— Прекрати.
— Что прекратить?
— Отойди от моего сына.
— Он и мой сын.
— Отойди от Ройса.
Санса достойно выдерживала все его взгляды с тех пор, как появился Ройс. Она не знала наверняка, чем это вызвано: тем, что она всё же стала сильнее, или тем, что Рамси позволял ей выдерживать каждый его взгляд.
В момент, когда Ройс появился на свет, всё изменилось, но ни один новый день не помогал прояснить все вопросы.
Если Рамси дал ей шанс быть чем-то большим, чем его жертва, Санса была готова дать ему шанс быть кем-то большим, чем мерзавцем. Несмотря на страх и желание вцепиться ему в горло, Санса решила делать то, что она, как ей казалось, умела делать всегда.
Она наблюдала.
Всё, что делал Рамси — смотрел. Долго смотрел на неё, потом возвращался к сыну. Его кулаки стремились сжаться, но он лишь дёргал пальцами. Дышал тихо, словно боялся разбудить. Превращался в тень, переставал шевелиться.
Потом трогал чёрные детские кудри и возвращался к постели. Санса чувствовала, что становился он не таким, каким стоял у кроватки Ройса.
Теперь Рамси превращался в себя обыкновенного. Иней покрывал кожу плеч, талии и бёдер — пробегал следом за его ледяными пальцами, легко касающимися женского тела.
— Не бойся, милая жена, — шептал он ей в шею, — сегодня я не убью нашего сына.
И ночь продолжалась.
Ройс ходил всё чаще, чем ползал. Санса была ласкова с ним, как не была ласкова ни с кем и никогда. Ей нравилось, когда он улыбался, а улыбался Ройс очень много. Ей нравилось, когда он тянул к ней руки, чтобы она прижала его к себе или покачала. Ей нравилось, когда он дёргал её за волосы — это Ройс тоже делал часто.
Санса боялась, когда Ройс улыбался своему отцу. Такие моменты длились для неё не меньше целой жизни. Она всегда ожидала подвоха.
Но Рамси улыбался Ройсу в ответ. Говорил что-то неприличное, чтобы разозлить милую жену, но всё же улыбался.
Сансе нравилось, что Рамси улыбался Ройсу в ответ. Санса начала понимать это довольно поздно для человека, который жил с Мизинцем и выучился прежде всех и всего наблюдать именно за собой.
— Мы редко остаёмся наедине.
Голос Рамси становился острее, повадки его — отвратительнее, глаза — страшнее, когда они оставались наедине. Санса знала, что ей нечего бояться.
Но он приучил её бояться. Приучил очень хорошо. Поэтому она позволяла холоду окутывать себя.
Ройс же приучил её сопротивляться, защищаться, быть сильнее. Поэтому она не позволяла себе замерзать слишком сильно.
Рамси тихо дышал за спиной. Не трогал морозными руками. Не говорил. Улыбался. Делал всё для того, чтобы напугать. Санса не хотела пугаться.
— Ты любишь Ройса? — её голос становился такой же ледяным, как и его пальцы.
— Как и тебя, милая жена.
— Нет. Ты любишь своего сына? Ты рад своему сыну? Ты любишь его так, как не любил тебя твой отец?
Санса не слышала его дыхания, но слышала, как скрипели его зубы. Ему тоже бывало холодно, и она втайне радовалась, что может заставить его мёрзнуть.
Рамси злился, но молчал: он был готов слушать и учиться. И Санса поворачивалась, встречая хмурый — уязвлённый — взгляд.
Ей не было жаль его задетых чувств. Она никогда не пожалела бы его.
— Ройс недолго будет малышом. Если ты его не любишь, не улыбайся ему. Не трогай его. Он тебе верит, не обманывай своего сына. Не любишь — тогда будь для него воином, которым ты умеешь быть, но не пытайся стать ему тем отцом, который так нужен всем детям.
На мгновение ей показалось, что её муж хотел возразить. Не укусить, не засмеяться, не ударить и не убить. Всего лишь возразить. По-человечески.
Но Сансе так показалось лишь на мгновение.
— Ройс уже любит тебя. Всё, чего я прошу — не обманывай своего сына. Он вырастет прекрасным воином, потому что его будешь обучать ты и твои лучшие люди, твои лучшие северяне. Если ты хочешь только того, чтобы твой сын вырос грозным и великим воином, тебе не нужно делать абсолютно ничего. Не издевайся над Ройсом, я прошу тебя.
На мгновение ей показалось, что она была готова встать на колени.
Но лишь на мгновение.
— Не будь жесток к нашему сыну, я прошу тебя.
Рамси был похож на большую, злую собаку. Он не отличался высоким ростом, но то, как он выглядел тогда — Санса видела, — это была большая, злая, лохматая, замёрзшая собака. Она не собиралась нападать на человека, не собиралась рычать и лаять, не собиралась кусаться. Такие звери хотят только одного: чтобы им не навредили. Они готовы защищаться, даже если защищаться им не от чего.
Волчица впервые почуяла чужой страх. Его страх.
Санса знала: если Рамси ещё не ушёл, значит разговор не окончен. Она смиренно ждала его слова. Не жалела и не берегла, но и колоть его так, как он колол её, не хотела.
Холод отступил, но теплее не стало.
Санса не понимала его и не хотела его понимать. Она знала: Рамси придерживался той же позиции. Он мог играться с ней сколько угодно, сколько угодно мог желать её, издеваться, давить, убивать, калечить. Он не мог понимать, как не мог и любить — этому его никто не учил.
Санса не хотела учить его любить. Она знала: такие звери не сумеют полюбить никогда.
— Не упоминай моего отца.
Голос Рамси был глухим. Неприятнее обычного, и слушать его было почти невозможно. Он не дрожал, не раздражал, но Сансе хватило простого ощущения его неуверенности для того, чтобы понять: это первый и последний раз, когда она стала этому свидетелем.
— Не говори о нём и не думай, что я могу быть таким же.
Голос Рамси был злым. Рычащим. Пальцы всё ещё сильными, а хватка на щеках — хлёсткой, мощной и тяжёлой.
Всё равно становилось страшно. Ведь Рамси очень хорошо выучил её бояться. Санса смиренно принимала это, помня: не за себя, а за Ройса.
Вспоминала отца и мать. Отчётливее — мать. Вспоминала, как она не спала, молилась Богам за Брана. Видела себя, видела Ройса. Видела Рамси.
— Я — не такой отец. Я — настоящий отец. Не смотри на меня свысока, милая жена.
Чужой страх и собственная власть опьяняли Рамси скорее любого вина и эля, и он смягчался, насколько умел, улыбался в своей собачьей манере, царапался. Скрывал свой страх за своим безумием, растворялся в нём, расслаблялся в нём. Находил там себя прежнего.
— Не бойся, — он хохотал и отпускал впалые щёки, — твой сын не пострадает.
Санса и правда не боялась. Она бы улыбнулась, если бы не такое забытое чувство, охватившее её тогда — чувство уверенности. Почти доверие, почти спокойствие. Она была удивлена и себе, и ему: Рамси впервые заговорил словами мужчины. Не монстра.
Когда он направился к выходу из покоев, Санса знала: теперь разговор окончен. Но впервые за долгое время не сдержалась:
– Я тебе верю.
Рамси звонко рассмеялся в ответ:
– Это не обязательно.
