Обоюдный кошмар

Небо на такой высоте сияет нежным, потусторонним светом. Поначалу он слепит привыкшие к мраку глаза, но потом они начинают различать солнечные лучи, пронизывающие похожие на перья облака. В попытке убежать и догнать Люцерис и Эймонд будто пересекают какую-то невидимую границу и вырываются за пределы собственного мира, из ледяного дождя и кромешной тьмы, но не оставив их там, внизу, а притащив за собой вместе с запахом паленой чешуи и человеческого пота. Своим присутствием они все тут отравляют. Люцерис бешено оглядывается, слыша только шум пульсирующей в ушах крови, собственное тяжёлое дыхание и хлопанье крыльев Арракса. И все же не успевает заметить, как гигантская Вхагар бесшумно поднимается сквозь дымку облаков. А если и успевает, это уже не имеет значения — Эймонд напрасно срывает голос, крича ей остановиться. Пламя и бешеные пляски Арракса вокруг нее разозлили дракониху, и в эти роковые секунды Эймонд больше не управляет ей. Они оба слишком поздно понимают, что происходит. Для своих немыслимых размеров Вхагар невероятно быстрая. Все, что успевает Люцерис — это обернуться. Все, на что хватает впавшего в панику Эймонда — увидеть напоследок его белое, как мел, потерянное лицо. Никогда прежде дерзкий, заносчивый щенок его сестры не выглядел настолько испуганным, и в любое другое время Эймонд бы искренне радовался каждой крупинке чужого ужаса. Но не в этот раз. Не так. Он снова орет приказы на валирийском, понукает Вхагар остановиться, но, если Люк ещё может управлять своим маленьким дракончиком просто движением руки (мог до этого момента), то для огромной старой Вхагар всадник не более важен, чем зацепившийся ей за спину клещ. В который раз Эймонд с болезненной остротой понимает, что это не он ее приручил — это она по какой-то причине позволяла ему на ней ездить. Смотря в лицо своего племянника, он зеркально отражает поселившийся на нем ужас. Арракс даже не успевает закричать — как и сам Люк. Челюсти Вхагар перемалывают обоих так же, как огромные глубоководные рыбы растерзывают мальков. Она не просто кусает Арракса, она одним движением превращает его в труху. Вместе с наездником. Ветер разносит повсюду ошмётки мяса и крыльев, капли крови и обломки седла — они камнем летят вниз и исчезают из виду почти мгновенно. Эймонду некого ловить, нечего спасать, пусть даже он до рези в глазу вглядывается в оскаленную пасть, пытаясь различить в ней застрявшую меж зубов оторванную руку или надколотый, как орех, череп со слипшимися от крови кудрями. Все должно быть не так. Он просто хотел заставить его бояться себя. Он просто хотел показать ему, как все должно быть. Теперь Люка нет нигде вокруг, и Эймонду гораздо страшнее, чем когда-либо. Его протянутая напряжённая рука безвольно обвисает, он бессмысленно рыщет взглядом по светлому, невыносимо красивому небу. И кричит. Кричит так сильно, что горло хрипнет мгновенно, а Вхагар наконец замечает его и медленно поворачивает голову на звук. Эймонд кричит. Крик прорывается сквозь сонное оцепенение с трудом, глухим заунывным стоном, и тяжело дышащий принц резко садится в насквозь пропотевшей кровати, лихорадочно вглядываясь во тьму. Ночь в два раза менее милосердна к нему, чем к другим — он так и не поладил с пустотой, которая с десятилетнего возраста таится за его левым плечом. Сейчас темнота давит на него плотным кольцом и сужает поле зрения единственного уцелевшего глаза. Несколько секунд Эймонд не видит практически ничего и задыхается от паники и ощущения собственного бессилия. Глазница пульсирует фантомной болью, сердце колотится, как сумасшедшее, но хуже всего пожирающее его изнутри чувство тоски и потери. Ему кажется, что он сходит с ума. Он не хотел. Он не хотел, чтобы все было так. Он не хотел его убивать. Он не… Сбоку от Эймонда раздается невнятное сопение, и кто-то переворачивается на другой бок, утыкаясь теплым лбом ему в руку. Принц поворачивает голову и бессмысленно смотрит на то, как лишенный им одеяла Люцерис поджимает под себя ноги и подползает ближе, не просыпаясь ни от его надсадного дыхания, ни от бьющей по телу судороги. Лицо младшего Велариона спокойно, как у ребенка, и только между бровей пролегла хмурая морщина. Эймонд бездумно запускает руку ему в кудри и замирает в оцепенении, пытаясь понять, может ли кошмарный сон трансформироваться в эту обманчивую мечту, которая исчезнет при повторном пробуждении — и окончательно его размажет. Но минуты идут, а тепло кудрей Люка под его ладонью никуда не девается. Он его поймал. Подхватил в последний момент и втащил на Вхагар, сам едва не потеряв равновесие и не свалившись следом. Окровавленный, ошалевший Люцерис ничего не говорил, но вырывался так, как будто хотел раствориться в небытии вслед за своим драконом. Если бы Эймонд решил сейчас проверить, он бы обнаружил на его теле позеленевшие следы от собственных пальцев, настолько сильно он стиснул бьющегося в немой истерике племянника, прижимая к себе. В этом не было ничего осознанного, просто только так он мог хоть как-то его усмирить — и успокоиться сам. Но в конце концов ему надоело и он уткнулся в холодный висок, прошипев: «Дернешься ещё хоть раз, и я скину тебя вниз и велю Вхагар спалить тебя прежде, чем ты упадешь в воду». Угроза сработала удивительнейшим образом — Люк затих и обмяк, и не произнес ни слова ни тогда, когда они приземлились, ни когда Эймонд притащил его в свои покои и принялся влажной тряпицей смывать кровь Арракса с его лица. Он и сам не понял, зачем велел Вхагар везти их обоих в Королевскую Гавань, наплевав на договор с Баратеоном и помолвку. Потом до него дошло — несмотря на сожаление и ужас от перспективы чужой смерти, охватившее его в замке желание преследовать племянника, не сводя с него глаза и не выпуская из поля своего контроля, никуда не исчезло. Помимо всего прочего, о чем ему не хотелось сейчас думать, сын Рейниры был важным заложником в грядущей войне, и раз уж они с Вхагар уже лишили его быстрого способа сбежать (и, возможно, травмировали на всю жизнь, но ничего страшного, сам Эймонд жил с травмой, оставленной Люком, уже почти десять лет, и вырос прекрасным человеком), было бы глупо останавливаться только на этом. У Эймонда даже была мысль не рассказывать о Люцерисе матери, а просто запереть где-нибудь в подземелье и иногда навещать, но по прибытии он не смог заставить себя разжать пальцы. Они так и скатились со спины драконихи, будучи сцепленными — и, естественно, оба рухнули на каменный пол. «Все лучше, чем разбиться о поверхность моря», — пробормотал тогда Эймонд и в ответ наконец получил проблеск чего-то живого в широко раскрытых глазах Велариона. Племянник, чей образ навязчиво преследовал его с детства, не был для него неразрешимой загадкой или чем-то вроде. После стольких лет пускай редких, но регулярных встреч на опостылевших ему семейных мероприятиях, Эймонду казалось, что он уверен в том, что видит перед собой. Будущий наследник Дрифтмарка был не более чем сопливым ребенком, напуганным ответственностью и властью, которые взрослые напихали ему в руки так, как будто он был хоть сколько-нибудь этого достоин. На самом же деле у Люцериса не то, что не было нужных правителю качеств — у этого маленького выблядка даже не было права наследовать. Об этом знали все, включая Эймонда. Все было просто. И тем не менее при взгляде на вечно нервного Люка, напряжённо сопящего в ответ на очередную «радостную» новость о болезни и здравии его родственников, Эймонд испытывал отчётливое разочарование, думая о том, что ни один из бастардов его сестры не заслуживает того, что имеет. Да что там, он даже родного брата не считал достойным престола. Эйгон был насквозь больным извращенцем и пьяницей, Джейкерис — унылой маменькиной деткой, едва способной за себя постоять, Хелейна… просто была не от мира сего, а о существовании младших детей он вообще вспоминал через раз. Но только Люк отчего-то вызывал в нем искреннюю ярость каждый раз, когда Эймонд видел страх на его красивом — спасибо папочке Стронгу за отсутствие вырожденческих черт Таргариенов — полудетском лице. Так случилось и под крышей Баратеона. При виде дяди у мальчишки выпрямилась спина, а на вытянувшемся лице поселилось выражение сдавленного ужаса. Прекрати прикидываться, хотелось заорать Эймонду. Я же видел, какой маленькой тварью ты можешь быть. Мы с тобой не так уж сильно отличаемся, дрянь, так что это за игра в благородство? Каким-то образом ему одновременно хотелось, чтобы Люцерис перестал вздрагивать в его присутствии, но при этом и напугать его так, чтобы вдали от него мелкий поганец вскакивал в ночи от кошмаров и ссался в штаны при одном воспоминании об Эймонде. Когда Веларион проявил неожиданную твердость и попытался максимально гордо удалиться (сбежать) из зала, Эймонда и вовсе перекрыло неожиданным азартом, который заставил кровь бурлить, а его самого почувствовать себя живым. Последний раз он испытывал такое, когда они с Эйгоном играли в догонялки на лестнице перед его коронацией. Но короля уже нельзя будет так легко повалять в пыли. Значит, нужно было кем-то его заменить. Люцерис отлично подходил на эту роль. Эймонд с полчаса сидит на кровати, рассматривая Люка в упор. Остатки кошмарного сна постепенно растворяются в его памяти, но гнетущее чувство никуда не девается. Ему начинает казаться, что Люцерис спит слишком спокойно для человека, которого похитили у матери и привезли прямиком в логово врагов. На некоторое время Эймонд полностью погружается в мысли о том, что, если убить Рейниру, Деймона и Джейкериса, вряд ли кто-то из остальных посмеет явиться за Люком и попытаться его забрать. Думать об этом неожиданно приятно. Смотреть на совсем не двигающегося во сне Велариона, напротив, тревожит. Эймонд одной рукой стягивает с себя влажную, остывшую рубаху и тянется к Люку, с нажимом огладив его вдоль плеч. И хорошенько встряхнув следом. Кудрявая голова мотается туда-сюда, и секунду спустя Люцерис в точно такой же панике, как у Эймонда до этого, хватает ртом воздух и просыпается. Не давая ему опомниться, Таргариен силой усаживает его на кровати, сонного и ничего не соображающего. Перехватывает за загривок и жадно смотрит в припухшее лицо, на котором подряд сменяются эмоции одна лучше другой: паника, непонимание, злость и, наконец, заметное напряжение. — Ты опять? Что на этот раз? — хмуро спрашивает Люк и неприязненно поводит плечом в попытке скинуть с него тяжёлую руку. Взгляд его то и дело соскальзывает на глазницу с сапфировым глазом, не закрытую повязкой. — Я хочу спать. Ты теперь каждую ночь будешь меня будить? Эймонд молчит, но его губы сами собой складываются в ленивую полуулыбку. Длиннопалая бледная кисть ползет выше по шее Велариона и замирает где-то между челюстью и щекой. Эймонд видит, как быстро дёргается горло, когда Люк сухо сглатывает. — Обычно политических пленников отправляют в темницу или обеспечивают им отдельные покои, — продолжает он тихо, совсем перестав двигаться. — Но ты решил пойти дальше и держать меня при себе, чтобы лишить сна? Он выглядит таким стойким, но Эймонд помнит тот внезапный всплеск эмоций, когда он закончил стирать с него кровь и бросил тряпку в ведро с окрасившейся в ржавый оттенок, пованивающей водой. Это было то самое, давно забытое поведение затравленного, доведенного до отчаяния зверя из его далёкого детства: Люцерис начал дышать все чаще и громче, и в конце концов сорвался на рык, бросившись на Эймонда, на этот раз с голыми руками — тот едва успел его поймать. Мальчишка орал на него, крыл выражениями, за которые Алисента, услышь она их в адрес своего любимого сына, без промедления отрезала бы ему язык, обещал Эймонду все небесные кары на свете, а потом разрыдался, до боли крепко прижавшись к его груди. Принц так и сидел, обхватив его руками, и гадал, оплакивает ли Люк своего дракона и свою свободу или до него наконец с опозданием докатилось понимание того, что в тот день его жизнь могла быстро, страшно и кроваво оборваться по вине Эймонда. Таргариен до сих пор не сумел подобрать для него слов более ёмких, чем «Я очень рад, что ты не сдох, крысенок. Привыкай ко мне, потому что свою семью ты больше не увидишь. Твоя мать хотела с нами породниться, женив Джейкериса на Хелейне, так что же, мы с тобой будем им заменой. Я теперь твоя семья». Но что-то подсказывало ему, что Люцерис не будет в восторге от его откровенных порывов, поэтому Эймонд держал свои мысли при себе. Но ему хотелось как-то это выразить. Он лишь слегка наклоняется вперёд, как Люк, мгновенно понявший, что будет дальше, резко вырывается из его хватки и отползает по кровати. Эймонд ловит его за ногу и подтягивает к себе, сжимая ступню и горячо, методично разминая ее пальцами. Даже сквозь темноту он чувствует, как Люцерис вспыхивает, словно кто-то скомандовал дракарис. — То, что ты делаешь… — начинает он сбивчиво и замолкает, потому что все это до сих пор слишком сложно для его понимания. — Тебе не нравится, что я делаю, Стронг? — Люцерис слышит это обращение по сто раз на дню, и все равно со злым вздохом пинает его в грудь ногой. Эймонд едва шатается, снова поймав его ступню в захват и медленно приподняв ее выше. На лице Люка проступает отчетливый стыд. — Тогда тебе стоило сказать об этом несколько дней назад, — продолжает Эймонд и прижимает кривящиеся губы к тонкой горячей щиколотке. — Я говорил! — Я не слышал. — Ты и сейчас не слышишь. — Ты не выглядишь так, как будто и правда хочешь, чтобы я тебя отпустил. — Ты ещё свой извечный старый должок снова припомни, — огрызается крепко вцепившийся в кровать Люцерис, замерев в неудобной позе. На происходящее он старается не смотреть, но вздрагивает, когда обжигающие губы ведут по невыносимо щекотному месту на ступне. — Про глаз? — поднимает брови Эймонд. — Вот именно. Сначала глаз, теперь это. Не многовато ли ты хочешь у меня забрать? — Ну, глаз до сих пор при тебе, как видишь. — Я вижу. Теперь ты хочешь отнять ногу? — Люцерис вымученно хмыкает и едва заметно дрожит, когда Эймонд берет его за вторую коленку. — Почему бы и нет, — Таргариен до боли сжимает пальцы, словно намереваясь оторвать ему ногу собственными силами, без помощи ножа. — Но я не буду ничего забирать. Ты сам мне отдашь. Может, и ногу. И глаз. И оба глаза. Но сначала… Его рука скользит по голому бедру и ныряет под ночную рубашку. Ресницы Люка дрожат и опускаются. — Ладно, только быстр- Не дослушав, Эймонд дёргает его под себя, вдавив в кровать за горло, и прижимается ртом к запекшимся губам. Он знает, что спустя пару минут Люку надоест играть в упрямую бессмысленную гордыню и сопротивление, как надоело на следующую же ночь после того, как Эймонд его забрал. Как только он поймет, что Эймонд — в очередной раз — совсем не намерен причинять ему вред. Как только вспомнит, что они похожи гораздо больше, чем кажется всем остальным. Как только прекратит прикидываться и вцепится в него в ответ. Потому что с той самой ночи им обоим страшно. Но пока они оба живы.