ID работы: 12752223

Потерянный и обретенный

Слэш
Перевод
NC-17
Завершён
217
переводчик
Автор оригинала: Оригинал:
Размер:
29 страниц, 2 части
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Поделиться:
Награды от читателей:
217 Нравится 17 Отзывы 34 В сборник Скачать

I. Потерянный

Настройки текста
Примечания:
Альфред не мог его найти. Небо заволокло тучами, и день потонул в их черни. Ветер, пробирающий до костей, возвращал зов в лицо, в саднящее от натуги горло. Дышать давно уже стало больно; нос и рот превратились в кусочки льда. Альфред почти не чувствовал рук и оттого лишь не бросил тюки с вещами: разжать пальцы виделось непостижимой задачей. Господи, что ему делать? Он не знал, куда стоит идти, — в снежной буре все мнилось одинаково гиблым. Он не знал, куда делся профессор. Он не хотел умереть вот так. Вдалеке показалась тень хижины, свет брезжил в ее окне, и с силой, порожденной отчаянием, мальчик двинулся к ней. Липкий пот — хотя он столетия как не потел — и головокружение подняли в Герберте злую досаду. Из него будто высосали энергию, всю, до последней капли — и это от маленького ожога. Поморщившись, он прижал больную руку к груди. Ноги подкашивались, но он понимал, что, пока не закроется в хижине, нужно терпеть. Охотник, напуганный до полусмерти, сбежал в деревню, и буря не утихала, однако это не значило, что какой-нибудь храбрый дурак не заявится сюда с кольями и святой водой. Следовало обезопасить себя. Герберт проклинал всех и вся прямо в эту минуту. В основном отца, его любовь к книгам и неуемный человеческий страх. О, и бал, назначенный на неделе. Если б тот не был столь хлопотным, Куколь мог бы забрать фолиант. Эржбет Батори писала, что тот должен прийти в деревню, ибо сама она задерживается в поездке, а посыльный, отправленный с поручением, струсил и наотрез отказался подняться в замок. Потому Герберт, раздраженный из-за бала и бодрый, несмотря на утомительный день, решил наведаться за книгой собственнолично. Ему не спалось, костюм к празднеству был готов и скудные сплетни разузнаны, а нависшие тучи сулили часы без мигрени. Испуг постояльцев трактира был осязаем, когда он вошел в это убогое место, пропахшее водкой и чесноком; фолиант отдали безмолвно. На обратном пути луч солнца проник сквозь тучи. Недостаточно, чтобы сделать бесполезными шубу и накинутый поверх головы платок, но в самый раз, чтобы кисть обдало иссушающим жаром, когда он потянулся к двери охотничьей хижины. В каком-то роде Герберт был удивлен, насколько ему поплохело от небольшого ожога. Повезло, что травма застала его вблизи укрытия, и как только он забаррикадирует дверь и окно, то уляжется спать — отдых точно поможет восстановиться. Стук в дверь вывел из равновесия, и он чуть не свалился на пол. До того как Герберт успел прорычать нечто среднее меж угрозой и предупреждением идиоту, который все же пришел за ним, дверь распахнулась — и приложилась о стену от ветра. Ворвавшись с вихрем снежинок, он едва не затушил теплившийся в очаге огонь, прежде чем скрип засова не оставил буран снаружи. — Я п-прошу прощения за… за б-беспокойство. Человек, осевший прямо на пол у двери, был закутан в шарф и тулуп, однако сотрясался всем телом. Впрочем, вещи имели крайне изношенный вид, а погода неистовствовала — ее с трудом переносили местные, не говоря о людях, к ней непривычных. Герберт не мог припомнить, чтобы видел его в деревне. Хотя перед глазами плыло, он положился на память и обоняние — от незнакомца пахло чужой землей. — М-может, Вы встречали про-профессора? Черный костюм и с-седые волосы, — у бедняги зуб на зуб не попадал. — Очень старенький. Мы потерялись из-за пурги. Я… я не могу его найти. Одеревеневший с мороза, вымотанный, он попробовал поклониться. При любых других обстоятельствах Герберт заинтересовался б им в тот же миг, но прямо сейчас не нашел в себе аппетита. — К сожалению, нет, — отозвался сквозь сжатые зубы. Зрение окончательно его подвело, сделавшись шатким, как ноги, и жар опалил изнутри. — Боюсь, я сам немного нездоров. Тут колени его подкосились. Альфред был сбит с толку: шуба того, на кого он наткнулся в хижине, лоснилась дорого для какого-нибудь охотника. Поняв, что попал в компанию благородного господина, он стал объясняться, уважительно склонив голову. По всей вероятности, дворянин искал убежища, как и он. Когда тот сообщил, что ему нездоровится, Альфред вскинул подбородок — и вовремя: незнакомец собирался упасть. Рефлекторно рванувшись вперед, мальчик подхватил тело — вес оказался больше, чем ожидалось. Он громоздко осел на колени, и соприкосновение с полом вышло довольно болезненным, но господина удалось удержать. — Прошу прощения, — услышал он сиплое бормотание. — Все в порядке, — насилу выговорил Альфред. Превозмогая дрожь в каждой мышце, он сумел встать с недюжинным весом в руках. Мужчина не потерял сознание полностью, так что задача несколько упростилась: закинув руку себе на плечо и обвив талию, Альфред подтащил его к креслу подле камина. Красивое лицо дворянина было бледно, в испарине, и мальчик ощутил холод, дотронувшись до его лба. Рука — какие длинные пальцы, какие острые ногти — взметнулась и вцепилась в запястье, отчего Альфред взвизгнул. — Я-я просто думал проверить… проверить, нет ли у Вас температуры. Внимание пало на руку, безвольно обмякшую у мужчины на животе, — багровая плоть покрывала ее, как пропитанный кровью бархат, и тянулась под мех рукава. — О Господи! Да у Вас ожог! Герберт бы расхохотался, измученный болью, но звук оцарапал горло, и вместо смеха случился кашель. Перед глазами двоилось; наслаивалось и расплывалось юношеское лицо — милое, полное сострадания. Он хотел отмахнуться от суетливой заботы, но молодой человек уже нырнул в саквояж, напрочь забыв, видно, о собственных бедах. Какой прелестный, услужливый, румяный малыш. И как невежественен тот, перед кем он оказался. Альфред подтолкнул сумки к огню и вытащил флягу, спрятанную под одеждой. Когда он передвигал этот тюк, то слышал плеск — вода не замерзла, но металл обжигал. Он сунул флягу чуть не в жерло камина, надеясь подогреть содержимое, прежде чем вернуться к вещам и разгрести аптечку. Профессор Абронзиус был непреклонен в том, чтобы у них всегда был набор для лечения самых разных напастей. Он раз пять обязал Альфреда переупаковать его, дабы тот точно знал, что у них есть, сколько и для чего. Тогда мальчик мысленно сетовал на впустую потраченный час, теперь — искренне благодарен. Он подготовил чистую ткань и баночку с медом. Тот предсказуемо загустел, но Альфред был полон решимости сделать все, что в его силах. — Я окажу Вам первую помощь, — предупредил он мужчину, недвижного в кресле и едва дышащего. Из-под шубы лиловели парча и сатин, отороченный лентой, — весьма вычурные для Богом забытых мест; на пальцах сверкали перстни. Альфред усомнился, отвечает ли такая одежда суровому климату, и, кроме того, у господина не наблюдалось перчаток. Влага, коснувшаяся руки, заставила Герберта зашипеть, и он распахнул глаза. Молодой человек, что устроился возле ног и склонил от усердия голову, прикладывал к ране мокрую ткань, извиняясь. Он обещал, что скоро это пройдет, что дискомфорт стихнет и кожа обязательно восстановится, но, дабы не усугубить ситуацию, ожог требовалось обработать. Свободной рукой Герберт вцепился в замызганный подлокотник, грозя его расцарапать. — По-пожалуйста, потерпите еще немного, — уговаривал юноша, нанося на пораженную кожу мед. Прохладная вязкость таяла, нагретая болью; человек продолжал болтать — о пользе этого средства и о том, что все заживет. Герберту очень-очень хотелось принудить его замолчать, запечатав хорошенький рот поцелуем. Наконец он выполнил перевязку трясущимися, бережными руками: — Это все, что я могу для Вас сделать. Вам стоит скорее показаться врачу. — Спасибо за помощь, я глубоко извиняюсь за причиненные неудобства, — ответствовал Герберт. Какая жалость, он был нестерпимо слаб даже для того, чтобы как следует обласкать слух этому ангелу, замершему у его ног. Он смотрелся там крайне уместно. — Н-ну что Вы. Поразительно, какой урон несет человек от простого ожога. Бедняжка и не догадывался, кому это говорит. — Значит, ты изучаешь медицину? — Ох, нет. Нет, я ассистирую профессора… — молодой человек оборвался на полуслове, и внезапная паника отразилась в его лице. — О нет, профессор! Я… мне нужно идти. Мне нужно найти его, прежде чем… прежде чем… Он схватил сумки и выскочил вон, опередив предостережение Герберта. Несчастный глупыш. Он найдет там свою погибель, утонув в сугробах и вьюге. Какой трагичный исход для воплощенной безвинности. Герберт, собравшись с духом, покинул кресло, чтобы прилечь на койку и укрыться шубой как одеялом. Дверь закрывать не стал: может, малыш опомнится. Окно располагалось под таким углом, что последний луч закатного солнца не задел бы его, если бы распогодилось. Он аккуратно дотронулся до повязки, разглаживая без того ровную марлю и чуть не мурлыкая от сохранившегося на ней тепла человеческих пальцев. Герберт питал надежду, что юноша жив. Но сейчас ему стоило подумать о себе и отоспаться. Первое, что он почуял по пробуждении, было то, что он не один. Ему так и не обеспечили сосуществование с колом меж ребер — это значило, что мальчик вернулся. По-прежнему испытывая недомогание, Герберт воспрянул: вся его нечестивая суть ощущала наступление ночи. Ему стало лучше — и будет совсем замечательно, когда он придет под ее пологом в замок, еще и в дивной компании. Отец, завидев его на пороге, бледнее всякого мертвеца, велит Куколю достать из погреба бутылку-другую… Ох, отец, должно статься, в ярости. Затем Герберт услышал всхлипы, сбивчивые и проглатываемые на середине, будто кто-то плакал, не желая быть обличенным. Различил причитания: — …не знаю, как добраться назад. Это все моя вина. Если бы я был быстрее... Глупый, глупый Альфред. Простите, профессор… Вы были правы, я ни на что не годен. Я виноват в Вашей смерти. Беспросветный дурак. Я был слишком медлителен. Сердце Герберта сжалось и протяжно заныло. Шутка ли, оно не напоминало о себе вот уже сотни лет. Когда он пошевелился, деликатно давая понять, что в сознании, молодой человек — Альфред, какое славное имя — издал потрясенный вздох, и его шаги вскоре сменились прикосновеньем к одежде. Он был встревожен и скромен. Какой благовоспитанный мальчик. — К-как Вы себя чувствуете? У него были покрасневшие, блестящие от слез глаза и склеенные ресницы. Кажется, плакал он долго, и Герберту хотелось обнять его и уверить, что все изменится к лучшему. Альфред снял тулуп и выпутал шейку из шарфа; копна волос была чудесно растрепана, в фигуре читалась незримая мягкость. Он был нежный и невысокий. И все же ему удалось посадить Герберта в кресло. Как интригующе! Следующее, на что Герберт обратил свой взор, было накрытое простыней тело в противоположном углу комнаты. Очертания наводили на мысль, что человек умер в довольно гротескной позе, а запах — что труп находился здесь по меньшей мере пять или шесть часов. Редко кто бывал настолько глубоко заморожен, что оставался в изломанном положении по прошествии такого количества времени. Какой ужас для маленького Альфреда. — Силы возвращаются ко мне. Спасибо, …? — Альфред, господин. — Альфред, — наконец-то вслух повторил Герберт, раскатывая слоги на языке, как взвешивая. Действительно подходящее имя для ангела. Но, ох, он был убит горем. Герберт подавил в себе желание флиртовать: даже для него было бы грубо делать это в комнате с трупом. — Меня зовут Герберт фон Кролок. — Взгляд метнулся к занятому углу, и он тише добавил: — Прими мои соболезнования. — Я… благодарю Вас, Ваше Превосходительство, — Альфред выглядел готовым заплакать, вперившись в пол. А еще был сообразителен, предполагая статус по имени. Герберту попалось сокровище, определенно. — Должно быть, это огромнейшая утрата. Могу я как-то помочь? Он поднялся, и тошнота подкатила к горлу, но лишь на мгновение. Однако он бы не вспомнил, когда так маялся последний раз. Ему было необходимо вернуться в замок, и как можно скорее. — Спасибо, Ваше Превосходительство, не нужно, — мальчик попробовал вежливо отказаться. У Герберта зачесались руки притянуть его к себе и хорошенько встряхнуть. Жаль, что они встретились при таких обстоятельствах. Он ненавидел ждать. И ему требовалось немного… или много крови прямо сейчас. — Замок, где я живу, в полумиле отсюда. Я бы хотел, чтобы ты меня сопроводил. Тогда я смогу послать слугу за твоим профессором — он бы привез его в деревню для надлежащего захоронения. — Здесь есть деревня? — встрепенулся Альфред. Герберту свело в неудовольствии скулы: отпускать мальчика он отныне намерен не был. — Да, но, боюсь, местные жители отнесутся к тебе, приезжему, с подозрением. А то и враждебно. Было бы проще, если бы ты доверил уладить вопрос моему отцу. — Вы слишком добры. Я н-не могу этого принять… — О, тише, отважный мальчик. Ты помог мне. Позволь отплатить тебе тем же. Все в Альфреде — от сведенных бровей и губ, сжатых в тонкую линию, до корпуса, обращенного к трупу — говорило о внутренней борьбе, и Герберт напрягся. Впрочем, невзирая на то, что он был не в лучшей форме, сил одолеть и затащить в замок своего маленького храброго ангела у него бы хватило. — Спасибо, Ваше Превосходительство, — согласился Альфред полминуты спустя. Герберт не сдержал счастливой улыбки — благо, мальчик ее не заметил, склонив голову в знак почтения. — Решено. А теперь идем. Мы должны поспешить. Альфред помог надеть ему шубу, прежде чем взяться за свой тулуп, — Герберт вновь оценил привлекательные манеры. Зажав под мышкой отцовскую книгу, он отворил дверь. На улице было морозно до треска, спокойно. Слои снега, толстые и пушистые, заглушали все звуки мира. Он лежал под луной, безмятежный, поблескивая в ее свете, в снопах не скрытых за тучами звезд, — и ждал их падения. Альфред оглянулся на хижину, огонь в которой погас, — она затерялась под серебряным покрывалом. В ней нельзя было найти ни дома, ни долговременного укрытия. Он вздрогнул, когда рука господина фон Кролока легла ему на поясницу, легонько подталкивая, и покорно двинулся дальше. Дорога случилась не такой длительной, как опасался мальчик; к концу пути ему и вовсе подумалось, что замок был удручающе близко. Достаточно близко, чтобы они с профессором нашли там приют еще засветло, если б не разминулись в пути. Достаточно близко, чтобы, возможно, он донес на себе окоченевшее тело и под защитой замковых стен, уповая на участье хозяев, привел наставника в чувство. Альфред проглотил застрявший в горле комок. Герберт, по всей видимости, старался разбавить скорбь, задавая вопросы — об исследованиях и экспедициях, о Пруссии и о себе. Его походка выравнивалась с каждым шагом, набирала ту легкость и стать, без коих меркнет и самый лощеный образ. Здоровье его поправлялось ежесекундно, как если бы сама ночь даровала силу при вдохах. Кроме того, он впечатлял своим ростом; шаг его был широк не в препятствие грациозности, шире, чем у семенящего подле Альфреда, — периодически он замирал, и мальчика жгла вина, что он отстает. Замок выделялся на фоне чернильного горизонта, зловеще вонзаясь пиками в небосвод. Строгость линий, окна-арки и горгульи на крышах оттеняли его величие. Многобашенный и толстостенный, он незримо давил, и страх стиснул душу Альфреда. Что-то кричало в нем убираться не оборачиваясь, а уж потом, на расстоянии от неясной угрозы, попытать счастья с жителями деревни. Но в голове возник голос наставника, взывающий к логике. Герберт сказал, что местные неприветливы. Он предложил решить вопрос похорон. Если опираться на логику, Альфреду стоило остаться здесь. — Вот мы и на месте, — объявил Герберт, направляясь к воротам, что открылись словно по волшебству. Мальчик стоял позади него — изможденный, понурый. Фон Кролок уже строил планы, как о нем позаботиться: набрать теплую ванну, вымыть, завернуть в самое пышное полотенце, какое у него только было, уложить в постель — и обнимать до рассвета, баюкая, отвлекая от грустных мыслей. — Герберт! — прогрохотало со всех сторон, когда они зашли в холл — пустынный и мглистый. Альфред за его спиной пискнул и сиганул назад к двери, но Герберт никогда не жаловался на быстроту реакции и крепость хватки. Для надежности взяв беглеца под локоть, он позволил себе закатить глаза: отец, если был взбешен, занимал собой все пространство, и взбешен был вполне справедливо, но как можно пугать его ангела? Граф спускался по лестнице, неотвратимый, как оживший кошмар, — таковым он для людей и являлся. Громогласный, темноволосый и иссера-белый, с сединой у корней и гневом, омрачившим волевое лицо. Плащ, в который он любил кутаться зябкими вечерами, как летучая мышь — в крылья, развевался и вспыхивал пурпуром. — Где ты был?! Куколь обыскал весь замок! — Прошу прощения, отец. День выдался… сносный, и я сходил в деревню за фолиантом, но на обратном пути попал в снежную бурю. Помимо того, я был столь неуклюж, что обжегся о факел. К счастью, молодой человек пришел мне на выручку. Не отпуская хрупкой подрагивающей руки, он понукнул Альфреда ступить вперед. Тот смотрел на отца глазами трепетного олененка — огромными, влажными, с расширенными зрачками; в отраженье ресниц путались блики. Граф возвышался над ним, как и сам Герберт, на целую голову. — Отец, это Альфред. Альфред, это мой отец, граф фон Кролок. Гнев испарился, затаенный перед ничего не подозревающим человеком. Герберт знал, что отец все поймет по одной лишь его улыбке, — с восторгом он и впрямь совладать не мог. Граф на долю секунды иронично приподнял бровь, прежде чем поприветствовать гостя и поблагодарить за оказанную сыну помощь. — Альфред путешествовал с другим мужчиной, — продолжил Герберт. — К сожалению, тот погиб во время бурана. Я сказал Альфреду, что наш слуга заберет тело для погребения. — Что ж, — кивнул граф, — тогда я немедленно пошлю Куколя. Мы в долгу перед вами, молодой человек. — Он окинул мальчика взглядом, и тот поежился. — Но сперва Куколь покажет тебе твою комнату. Тебе нужен отдых. В очаровательной борьбе вежливости с изнурением, где побеждала скромность, Альфред предпринял вялую попытку протеста. Он предложил сопровождать Куколя в деревню вместо того, чтобы посылать слугу одного угрюмой бездонной ночью. Но отец ничего не хотел о том слышать и клятвенно пообещал, что Альфреду будут предоставлены все удобства. Герберту стало чуть-чуть его жаль: наивный ангел еще не знал, что никогда не покинет замок, если граф даст ему право голоса в этом вопросе. Встревожился ли Альфред, увидев их горбуна Куколя, определить фон Кролок не мог, однако тот последовал за слугой без единого возражения. Герберт помахал им рукой, и мальчик ответил полуулыбкой, краткой и блеклой, — этого было достаточно, чтобы к отцу он практически подлетел. — Разве он не прекрасен, — мечтательно вздохнул Герберт, когда шаги в коридоре стихли. — Такой учтивый и симпатичный. О, мне будет с ним весело! Радость искала выхода, но тут он осекся: родитель не разделял его настроения. — О чем ты думал, — процедил граф, проигнорировав все, что щебетал он до этого, — отправляясь на улицу днем? За чем-то, что могло подождать. Я бы послал Куколя. Герберт надулся. — Покажи мне ожог. Он театрально простер ему руку. Книга, вывалившись из-под мышки, шлепнулась о пол — у графа дернулось левое веко, но он смолчал. Заключив в ладонях обмотанную марлей кисть, ослабил повязку: под действием меда и ночи ожог посветлел, волдыри подсохли. Вероятно, пару суток продержится шрам, бугристый и противно-белесый, но ничего критичного. — Он студент-медик? — полюбопытствовал граф. — Нет. Он был ассистентом профессора. Он не хотел распространяться на этот счет, так что мне не удалось выяснить, каковы были их научные изыскания. Но весьма судьбоносно, что старик умер, оставив ангелочка совсем одного. — Прояви немного такта, — возмутился отец. Герберт фыркнул, и тот разом осел, хотя с лица не исчезла суровость. — Никогда больше так не делай, сын. Я мог тебя потерять. Боль, мелькнувшая в этих словах, искоренила в Герберте всякий порыв пререкаться. — Мне искренне жаль. Отныне никаких дневных прогулок, я обещаю, каким бы пасмурным ни было небо. — Хорошо. Ступай в свою комнату и переоденься. Я поручу Куколю заняться телом. Граф поднял книгу и, бережно отряхнув обложку, ушел к себе. В покоях, отведенных Альфреду, стояла кровать с балдахином — на его вкус, по-королевски громадная, — письменный стол и шкаф. У дальней стены приютился столик для умывания. Но что вызвало удивление, так это личная ванная, соединенная с комнатой через неприметную дверь. Сама ванна была вдвое или втрое больше лоханей, какими приходилось довольствоваться в захудалых гостиницах; на каменном кожухе теснились флаконы всевозможных форм и размеров. В соседнем шкафчике обнаружились полотенца, а рядом с ним — складная ширма, выполненная искусной резьбой. Такая роскошь в старом, сквозящем замке повергла Альфреда в смятение. Куколь стал наполнять ведра горячей водой из одного из насосов, уставленных в углу комнаты. Ощущая покалывание в ногах, начавших согреваться, Альфред поблагодарил слугу, заверив, что дальше справится сам: — Уже поздно. Вы, наверно, устали. Прошу, не переутомляйтесь из-за меня. Куколь c непроницаемым выражением опорожнил два первых ведра, а затем молча вышел из комнаты. Мальчик скинул пиджак, когда дверь за ним притворилась, и взялся за дело. Это должно было отвлечь и разогнать в жилах кровь. Набирая воду — горячей на треть и холодной на две из соображения, что не хочет свариться — и перенося ведра на каких-то пару шагов, он чуть не вспотел. Это было отлично; куда хуже, полезь он в ванну замерзшим. Альфред надеялся, что обошлось без обморожений, хотя они были почти неизбежны, учитывая часы, проведенные на ледяном ветру. — Ах, вот почему Куколь слоняется по коридорам. Альфред едва не опрокинул ведро — здоровая рука Герберта его перехватила. — Приношу свои извинения, — улыбнулся эрбграф, — не хотел напугать. — В-Ваша Милость? — заикаясь, пролепетал Альфред. Он был смущен, если не ошарашен: благородный господин зашел к нему в ванную, будто это являлось обыденным пустяком. — О, формальности ни к чему. Зови меня просто Герберт, — он патетично взмахнул свободной рукой, точно стремясь подчеркнуть имя в воздухе. — А теперь разреши мне помочь. — Это… это очень любезно с Вашей стороны. Я в состоянии закончить сам. Пожалуйста, Вам следует отдыхать, — заупрямился мальчик. Рассеянно он заметил, что Герберт облачился в пижамную рубашку и брюки: атлас сверкал, воланы струились празднично и богато, и искрилось расшитое бисером кружево. — Чепуха. Я чувствую себя превосходно, а ты продрог до костей. Ну ничего, принятие ванны творит чудеса. В любом случае, тебе нежелательно торопиться. Он сказал это с твердостью, на какую нельзя было возразить, и не вернул забранное у Альфреда ведро. С опущенной головой мальчик зашел за ширму. — О, дорогой, ты не добавил в воду эссенций! — услышал он восклицание Герберта. — Так не годится. После всего, что с тобой приключилось, ты заслуживаешь самого нежного обхождения. Позволишь мне что-нибудь смешать для тебя? Альфреду захотелось спрятаться, да попрочнее, когда он высунул кисть из-за ширмы, чтобы схватить полотенце. — К-конечно. — Замечательно. Ни о чем не тревожься. Мальчик вдруг начал тревожиться о многих вещах — например, о том, что побудило графского сына заняться его обхождением, если ради этого он заявился прямиком к нему в ванную и стал таскать ведра! Ноздри защекотал слабый цветочный запах, загудели насосы, вновь полилась вода. Альфреду стало не по себе: Герберт был ранен, ему не полагалось носить что-либо столь тяжелое. Обмотав полотенце вкруг бедер, он выскочил из-за ширмы сказать свое веское "нет". И замер с разинутым ртом, потому как ванна была готова, маня шапкой пены у бортиков. — Но как..? — Уютно, не правда ль? — просиял Герберт, хлопнув в ладоши, — марля поглотила всю звучность. Его взгляд упал на Альфреда — да так и впился, объял от макушки и ниже, по контуру плеч. Мальчик ощутил себя голым, как если б фон Кролок умел видеть сквозь ткань, с его-то зрачками, расширенными, словно у кошки. — Начнем с твоих ножек. И постепенно будем двигаться вверх, — беспечно возвестил он. — Вам вовсе не обязательно, — опять попытался Альфред. — Я уважаю твои познания в медицине и все такое, chéri, но они тебя не спасут, если ты упадешь в обморок, или получишь шок, или что-то еще в этом роде. Слух зацепился за обращение, уже второе по счету, чересчур фамильярное для незнакомца. Лучше б Альфред не задумывался. В конце концов, может, у Герберта было в привычке так общаться со всеми. Но румянец обдал жаром щеки, и пришлось оправдаться, что в этом повинен пар. Он присел на каменный бортик и перекинул ноги, не выпуская из рук края полотенца. Он был убежден, что сгинет на месте, если предстанет пред Гербертом обнаженным. Осторожно, сантиметр за сантиметром, погрузил ноги в воду. Умом Альфред понимал, что она отнюдь не горячая, но для ступней и лодыжек это было почти измывательством. — Я помогу, — эрбграф скрипнул дверцей шкафчика. Он достал небольшой кувшин, чьи бока пестрели росписью по металлу. Мальчик ждал, что фон Кролок его отдаст, и протянул было руку — вместо этого Герберт сел рядом с ним на бортик, поджав ногу под себя и изогнувшись, чтоб опустить кувшин в воду. Гибкость в нем колоритно сочеталась с монументальностью. Костлявые, с четкими узлами суставов пальцы огладили голень, прежде чем ее коснулась струя. Альфред смотрел на себя — весь розовый, разгоряченный неловкостью: дворянин решил поиграть с ним в слуги. Ворковал, справляясь о самочувствии, и давал телу привыкнуть к температуре. И любой протест сразу же пресекал: — Ты ведь не собираешься забраться в воду ледышкой? По крайней мере, надо согреть тебе руки. У Альфреда, безоружного пред упорным вниманием, не нашлось аргументов. Сминая в одной руке полотенце, вторую он отдал на милость Герберту — и проглотил взволнованный вздох, когда тот провел по внутренней стороне. Щекотка пробежала по нервам, настолько приятная, что он устыдился. Фон Кролок омыл ему руку, зачем-то нащупал пульс и помассировал, повторяя изгибы вен от запястья. Альфреду почудилось, будто глаза его потемнели, — то в радужке растворились блики свеч: пара из них, переплавив воск в слезы, погасла. Герберт невозмутимо разжал кулак, придерживающий полотенце, чтобы повторить процедуру с другой рукой. — Вот и все, дорогой. Можешь лезть в воду, — заключил он, не думая отводить взор и, тем более, уходить. — Не могли бы Вы… отвернуться? — нашел в себе мальчик смелость. Он не имел намерения оголяться перед малознакомым человеком, пускай своего пола. — О, разумеется. Прости мне мою бестактность, — усмехнулся Герберт и повернулся к нему спиной. Он также приложил ладони к лицу, демонстрируя, что не подглядывает. За эту предосторожность Альфред был ему благодарен, моментально используя шанс. Полотенце упало на пол, и он плюхнулся в воду. Сам не понял, что за звук он издал, когда жар обнял со всех сторон и паркий воздух забился в легкие, но Герберт встревоженно обернулся. Слава богу, Альфред был в воде по шею, и пена стала его спасением. Воздушная, но взбитая плотно, она расправилась одеялом из облаков. — Ты в порядке? — уточнил Герберт. — Да, более чем. Спасибо, — нужно было всего лишь перетерпеть мурашки, крупные, мерзкие, охватившие тело до той поры, пока плоть не смирится с температурой. Он отклонился к краю, примыкающему к стене, не желая провоцировать Герберта на новые жесты. — Рад это слышать. Скажи, если почувствуешь слабость. Не можем же мы допустить, чтобы наш драгоценный гость утонул в нашей ванне, не так ли? Альфред невесело улыбнулся: эрбграф фон Кролок придавал чрезмерно большое значение его нахождению в замке. За двадцать с лихвою лет никому и в голову не пришло придавать такое значение самому факту его существования. Он был пытливым и прилежным студентом, не выделяющимся среди других ничем, кроме ассистирования профессору, кого коллеги нарекли сумасшедшим. — Как тебе нравится запах? — уловив, кажется, что настроение его изменилось, поинтересовался Герберт. — Надеюсь, не слишком давящий. — Нет, он… он приятный, — отрешенно промолвил Альфред. Эрбграф с сомнением вскинул бровь — у него были изящные брови, чья симметрия рисовалась волосок к волоску. Возможно, фон Кролок их подводил: по сравнению с блондом тон был в разы темнее. Ухоженность Герберта соответствовала его статусу, но не обветшалому замку, в коем он жил. — Лаванда, правильно? — назвал Альфред аромат, который сумел распознать, в надежде, что сгладит наметившуюся заминку. Под укрытием пены он стал растирать кожу, дабы унять покалывание от горячей воды и избавиться от осязания чужих рук на лодыжках. — Да, одна из составляющих, — догадка его явно порадовала. — Я соединил ее с розой и розмарином. У тебя прекрасное обоняние. — Что Вы... — Всяко тоньше, чем у деревенских невежд, — скривился на мгновение Герберт. — Если хочешь, могу помыть тебе голову. Заодно разомну плечи и шейку. — Все же я достаточно здоров, чтобы сделать это самостоятельно, большое спасибо, — зарделся ушами Альфред. Это становилось нелепым. Может, он наблюдал какой-то изощренный синдром от ожога? — Нельзя, чтобы на рану попала мыльная вода, — мягко напомнил он. — Ох, я об этом совершенно забыл! Ты так славно обработал мне руку, что она до сих пор меня не беспокоит. Пока эрбграф любовался повязкой, Альфред решил взяться за мыло, для чего вынырнул по ключицы и прильнул к бортику. Герберт, как неожиданно, среагировал на шевеление — вперился взором. Мальчик подобрал кисть и провалился в пену, баламутя воду, словно был в чем-нибудь уличен. — Глупый я, не дал тебе губку, — осенило фон Кролока, и он отвлекся на шкафчик для полотенец. Альфред чуть не сдержал облегченного вздоха. — Держи, мой храбрый спаситель. Мальчик, потупившись, принял губку. — Я в самом деле не думаю, что такое описание мне подходит. Его лицо по-прежнему было красным, и он по-прежнему старался себя убедить, что всему виной теплая ванна. И, конечно, он возражал действительно потому, что Герберт выбрал не тот эпитет, — отнюдь не из-за обращений, чья ласка заставляла внутренности трепетать. — О, маленький ангел, ты к себе несправедлив, — покачал головой фон Кролок, мостясь на бортике. Он устроился боком, вывернув корпус, чтобы сидеть к Альфреду лицом. Его рубашка открывала обзор на рельефные дуги ребер, полурасстегнутая и намокшая, из-за чего ткань облепила кожу. Бледность ее виделась мальчику не столь изысканной, сколь анемичной — и притом Герберт не жаловался на отсутствие сил. — Ты уехал так далеко от дома в научных целях. Ты помог незнакомцу, несмотря на то что сам был едва живой. Помчался в метель, в которой мог околеть, ради профессора. И в горе остался чуток, интересуясь самочувствием незнакомца. Считаю, это свидетельствует о твоей храбрости — и не только о ней. Ты верный. Герберт коснулся пальцем кончика его носа, и Альфред окончательно, предательски разалелся. Утопиться бы прямо в ванной — да он не справится даже с этим. Прав был профессор… — Не могли бы Вы, пожалуйста, меня оставить? — будто со стороны услышал Альфред свой шепот. Герберт замер, и мальчик решил, что он как ни в чем не бывало продолжит, но эрбграф согласился: — Конечно, mon trésor. Я склонен иногда забываться. Если понадобится помощь, не стесняйся позвать Куколя. Он принесет тебе ужин, когда ты выйдешь из ванной. Наконец он ушел, притворив за собою дверь. Альфред глубоко вздохнул и с головой окунулся в воду. Вынырнув, стал отфыркиваться и убирать с лица волосы, которые до сих пор не помыл. Мыслей роилось море, они кололи похуже судорог, и нельзя было ухватиться ни за одну из них; он не мог различить, стекает со щек вода или слезы. Зато осознал, что хотел, чтобы Герберт был рядом: у него получалось говорить — отвлеченно и отнюдь не навязчиво. Альфред вновь погрузился в воду. Ветер завывал в ушах и гулял под одеждой, когда он рухнул в снег рядом с профессором. Выкрикивание имени — горло драло, он охрип и не был уверен, что его вообще слышно — и тряска за плечи не принесли результатов. В окоченевшем теле больше не теплилась жизнь, ото рта и носа не исходило пара. Альфред знал, что не нащупает пульс на таком морозе, но решил попытаться, берясь за чужое запястье и стягивая перчатку. Внезапно рука профессора превратилась в узловатые пальцы с опиленными ногтями и ожогом выше, чудовищным и кровящим, — Альфреду не осталось иного, кроме как повторить перевязку. Преклонив колени перед эрбграфом фон Кролоком, чей взгляд обгладывал его, точно как в ванной. С сердцем, готовым проломить прутья ребер, и нервами, собранными в комок, Альфред поднял голову. И наткнулся на Герберта — в рубашке с сиреневыми оборками, под чьей помпезностью белела недвижная грудь. Рука обхватила его подбородок. Волосы, в полумраке сиявшие золотом, были небрежно зачесаны; он сидел на бортике ванны. А мальчик был в мыльной воде, согнув ноги и обняв их руками в беспомощной тяге прикрыться. Эрбграф погладил ему подбородок, приподнимая вверх и одновременно склоняясь всем телом. Его дыхание, холодное, как из могилы, и сладковатое, дотронулось до приоткрытых губ — Альфред забарахтался. Потрясенный, он высвободился из хватки и неуклюже отполз назад. Тут ноги его расслабились, и Герберт забрался на них, вынуждая отпрянуть, пока затылок не уперся в нагретый камень. Глядя прямо ему в глаза — голодные, томные, — Альфред забыл как дышать. Тело Герберта тяжело придавило ноги. Атлас его брюк терся о бедра, пробуждая странно-терпкое чувство. Постепенно оно объяло каждую клеточку. — Мой храбрый спаситель, — мурлыкнул эрбграф. В его зрачках мерцал тот же огонь, что терзал неискушенную душу Альфреда. Ладонь провела по макушке. — Мой маленький ангел. Поцелуй — эфемерный и стылый, как скорбь у кладбищенских статуй — пришелся Альфреду в висок, и в щеку, и в ухо. — Мой драгоценный мальчик. Альфред думал, что так и умрет, когда кисть, мазнув по соскам, ушла ниже, под воду. Впервые он ощущал в себе столько пыла, пульсации крови и самой жизни, отчего не сдержался — смял в пальцах ажурные рюши, не зная, куда деться от этого жара. Ногти Герберта щекотали, чуть не царапая, уязвимый живот. Костяшка пальца впала в ямку пупка, и рот приник к горлу. Альфред подался вперед, в губительную темноту, и… …проснулся. Померещилось, будто Герберт прогнулся под балдахином, держась за кроватные столбики, и он подскочил. Весь взмокший от пота, взъерошенный и с колотящимся сердцем, не сразу себя успокоил: в комнате было пусто. Тишину нарушало его судорожное дыхание. Боже правый, что за сон ему снился? Спустя минуту его обуял жгучий стыд, приправленный самоненавистью. Профессор умер, и ему пригрезилось… это? И использовать сына графа, давшего ему кров, низменным образом… Даже если это была фантазия, не доступная никому, она марала честь и достоинство Герберта. Неужели вчерашние разговоры, полные милых прозвищ, так на него подействовали? И как теперь разговаривать с ним, мигом всего не вспомнив?! Ужас убил в его теле любое желание. Хищный взор Герберта не шел из головы, и Альфреду по-прежнему мнилось его присутствие — возможно, недавнее. У изголовья, настигнутая рассветом, растаяла его тень. Потакая своей боязни, мальчик свесился с края постели и заглянул под нее. Лишь после этого опустил ступни на пол — пальцы поджались на мраморе, где вился сквозняк, и он торопливо спрятал их в тапки. На ватных ногах прошаркал к зашторенному окну. Разве он не оставил портьеры открытыми прошлой ночью? Когда Альфред распахнул их, перед ним распростерся залитый солнцем пейзаж. Горизонт укрывался снегом, как саваном, суля торжественное забвенье, и вершины гор терялись на его фоне. Он и впрямь позабыл обо всем — застыл в изумлении. Альфред бродил по замку который час и не мог найти ни графа, ни Герберта. Живую душу он повстречал единожды, в поздний обед: Куколь завез тележку с подносом. Мальчик ждал, что в таком грандиозном строении нет-нет, да будет хлопотать прислуга, пусть без присмотра господ, но кругом было немногим громче, чем в склепе. В библиотеку ему соваться не стоило. Он едва прогулялся вдоль стеллажа, ведя пальцами по корешкам раритетных книг, как ощутил, что дыхание стало прерывистым. Выбегал на улицу слепо, через раз спотыкаясь, потому что обзор был смазан слезами. — Вот ты где. Я искал тебя, — голос раздался нежданно. Альфред бы подпрыгнул, если б ноги не примерзли к земле. Рядом с ним стоял Герберт — словно бы посвежевший, с лицом, посеребренным луной до призрачного оттенка, и в незастегнутой шубе. — Только не говори мне, что находился здесь больше часа? Слышать это было забавно, если бы не тот факт, что тело перестало даже дрожать. Пока Альфред унимал стремление выплакать свое сердце, наслаждаясь хвоей, чья глухая заснеженность опоясала замок, сгустился вечер. Мальчика погребла бесконечная, всеобъемлющая усталость; от слез опухли и болели глаза. Ужасно, что все это отразилось на состоянии Герберта. — О ангел, — сокрушенно выдохнул он. — Сейчас, mon chéri. В тот же миг его шуба оказалась на плечах Альфреда, и фон Кролок завернул его в мех, как в кулек. Не обронив больше ни слова, он взял мальчика на руки. Полуживой протест не удостоил и толикой внимания — перехватил покрепче. — Куколь! — прогремел эрбграф на пороге. Шуба была добротной, и хотя Альфред не начал отогреваться, фокус рассеялся. Приказы Герберта, его силуэт и жесты смешались в тусклую карусель, угасая во мраке изнеможения. И умственно, и физически он был не в силах что-либо воспринять. Ему было плохо настолько, что он доверил фон Кролоку, незнакомцу из мертвого замка, проявить о себе заботу. — …думаю, ты вынуждаешь меня снова тебя искупать, — смешок, тихий и мелодичный, проник в сознание. Потом были прилипшие к вискам волосы, бисеринки воды на коже и махровая, плотная ткань, которой ему растирали ноги, пока он сам был раздет и во что-то укутан. Альфред осоловело моргнул — и уперся взором в чужую макушку: Герберт устроился подле него на коленях, орудуя полотенцем. — Ты здесь всего один день, а уже заставляешь меня нервничать, как кота в ванне, — вздохнул он без тени упрека. — П-простите, Ваша Милость, — прошептал мальчик. Герберт вскинул голову, обрадованный и удивленный, и облегчение разгладило морщинки между бровей. Он улыбнулся, и все его тело ожило в унисон с настроением. — Пустяки. И я говорил, ты можешь обращаться ко мне по имени, — он выпрямился, заключая лицо Альфреда в ладони. — Тебе лучше, мой сладкий? Щеки вспыхнули под прохладой рук; мальчик кивнул. Сколь жесток был эрбграф в своем беззаботном кокетстве, и сколь недальновидно с его стороны — со стороны дворянина — выставлять увлеченность такого рода напоказ. Сердце Альфреда не прекращало мощно, взбудоражено биться. — Ты можешь краснеть, это хороший знак, — пошутил Герберт. — Температура у тебя поднялась, но, прошу, не вставай резко. Накинув чистое полотенце на голову, фон Кролок принялся сушить ему волосы. Вокруг витал аромат, в чьей незатейливой композиции Альфред узнал розмарин и лаванду. — Я велел Куколю приготовить тебе легкий ужин. Твоему кровообращению не пойдет на пользу, если ты будешь голодать после того, как часами стоял на морозе, обдуваемый всеми ветрами. Герберт ронял фразы между делом, а в промежутках напевал под нос нечто сродни колыбельной, не давая мальчику заскучать. Но вместо умиротворения Альфреда обуревала стесненность — участился пульс, засосало под ложечкой — и угрызения совести за то, как мало его это трогало. Обнаженная грудь эрбграфа, как гранит гладкая, мелькала перед лицом. — Я… Вы… — пробормотал он, сам не ведая, что хочет сказать. Герберт тут же остановился, наклоняясь к Альфреду, ничуть ему не помогая. Объективно он был красивым мужчиной, аристократом до кончиков ногтей и волос. Высокий и величавый, совмещающий сухость скул и носа со здоровой мягкостью щек, бледнокожий. Альфред суматошно запрещал себе думать о сне, испытавшем его прошлой ночью. — Спасибо, — нашелся он. — И прошу прощения за неудобства. Ответом был драматичный вздох: — Отныне, mon cher, одно правило. Между нами. Не извиняйся за потребность в том, чтобы тебя утешили, — его погладили мальчика на стыке плеча и шеи. — Ты в чужой стране, вдали от любого города, и потерял наставника в снежной буре. Ты сам едва не погиб. На своем веку я наблюдал срывы ужасней, чем попытка замерзнуть до смерти, любуясь пейзажем. Хотя это один из самых поэтичных вариантов, если тебя занимают подобные вещи. Так или иначе, обеспечить тебе комфорт — меньшее, что я могу сделать, и не нуждается в обсуждении. С этой минуты никаких извинений, понял? — Да, Ваш… — фон Кролок свел брови. — Да, Герберт. Спасибо. — То-то же, — усмехнулся он. — Сейчас подберу для тебя наряд. Прикосновения его рук, пока он одевал Альфреда, как маленького, отзывались волной мурашек. Мальчик старался не шевелиться под взглядами, которые почти осязал, — они скользили по коже не хуже атласа. От ухмылок Герберта сделалось жарко под воротником, и он мимолетом ослабил шейную ленту. В отношении эрбграфа к Альфреду мало что можно было истолковать неправильно — или, по крайней мере, в физическом его аспекте. За сутки получить столько внимания, сколько не получил за всю жизнь, не говоря уж о том, чтобы предстать беззащитным перед другим мужчиной, было… неловко в положительном смысле. Альфред никогда не осмелился бы подумать, что однажды кому-то понравится — женщине или мужчине. Еще до поступления в университет он отказался от этой мечты. Старался не искать чужого общества и не давать одурачить себя привязанностью глубже, чем та, что доступна приятелям. Он знал, чем бы это закончилось: его бы отвергли, потому что он раздражал, или незаметно прекратили общение, поскольку он был недостаточно удобен и интересен. Теперь он боялся идти на поводу у желаний, даже если влечение было взаимным и непосредственным. Боялся, каким зависимым станет, как только сдастся, и на сей раз потери не переживет. Он мирился с этой болью все детство и подростковые годы, и повторять опыт ему было необязательно. — Мой ангел застрял в облаках, — воркование Герберта вернуло в реальность, и он констатировал, что их лица на расстоянии вдоха. Собеседник дышал беззвучно и медленно, как услаждаясь; наверное, дело было в лаванде, которой пропах Альфред. — Прихватишь мне с неба звездочку? Мальчик спешно отвел глаза от чужой шеи и разлета ключиц, оказавшихся нестерпимо близко. Он попятился, собираясь с мыслями, и когда восстановил зрительный контакт, то отметил: в ухмылке эрбграфа было нечто неестественно острое. — Нравится то, что ты видишь? — подмигнул ему Герберт. Ухмылка сменилась заигрывающей полуулыбкой, пряча зубы, и с инстинкта самосохранения Альфред переключился на самообман. — Это в высшей степени неприлично, Герберт. Повесничать, флиртовать с другими мужчинами… Что бы подумал Ваш отец, — отгородился он нерешительным возмущением. Фон Кролок снисходительно хмыкнул. — О, не беспокойся об этом. Отец прекрасно осведомлен, — он сделал шаг навстречу, сократив взлелеянное мальчиком расстояние. — И я надеюсь, ты не сбежишь, чтобы пустить слухи. Я был бы опустошен. У меня никогда не было ангелочка, украшающего нашу сумрачную обитель. Ладонь на плече ощутилась тяжелой, как гробовая плита. Герберт вторгся в его пространство непреклонно и дерзко, и Альфред был вынужден задрать голову, чтобы видеть лицо, а не рюши. Противостоя обращениям-комплиментам, он безнадежно зарделся; сердце стучало в горле, и он бестолково сжал кулаки. У него не было и одной связной мысли — лишь понимание, что он не может. Не может дать развиться тому, что гипотетически предлагал Герберт. — Я благодарен за то, что Вы заботитесь обо мне. Но, пожалуйста, отпустите, — Альфред мог гордиться собой, произнеся это без запинки. Правда, столь тихо, что едва ли был убедителен. Последовала напряженная пауза, сам воздух вкруг них звенел. Герберт и раньше не шевелился, вероятно, позабавленный тем, как мальчик противился очевидному — их притяжению, — но сейчас его тело замерло само по себе. Улыбка, в коей дрогнули бескровные губы, была почти грустной. — Что же, — выдал он ровно, понизив тон, — прошу прощения. Стало быть, я поспешил. С плеча исчезло давление, расстояние меж них увеличилось. Почему-то Альфред не испытал облегчения, хотя был должен. Напротив, захотелось с хныканьем броситься фон Кролоку прямо в руки, чтобы тот показал, кто они друг для друга. Он тщетно взывал к себе, напоминая, что защищался как раз от этого. — Я устал, — сообщил мальчик Герберту, сознавая себя недопустимо грубым, однако тот не обиделся. — Конечно. Твое тело через многое прошло. Нас с отцом завтра не будет, но я ведь найду тебя вечером? — Разумеется, — слишком быстро ответил Альфред. Он прикусил язык — увы, поздно: эрбграф на радостях посветлел лицом. — Спокойной ночи. — Доброй ночи, mon ange. Вещих тебе сновидений. И он прикрыл за собою дверь, оставляя Альфреда наедине с волнительным трепетом. Мальчик обмяк в постели, проклиная себя, что выставил Герберта вон, но за это же и хваля.
Примечания:
Отношение автора к критике
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.