Потерянный и обретенный

Рот Герберта блуждал по его ногам, холодил дыханием и губами. Характерную твердость от взгляда, горящего инфернально, полотенце явно не скрыло, но в нем Альфред видел единственное спасение. Вцепился в ткань, словно бы в оберег, понимая, что его шансы тают с каждым прикосновением. Мурашки рождались от шеи и устремлялись в пах. Поцелуи, достигнув бедер, превратись в укусы — дразняще безболезненные. Альфред со стоном попробовал их сомкнуть, уйти от того, что нахлынывало волнами, и избежать наслаждения: оно грозило стать всеобъемлющим, незнакомое, и этим страшило. Руки Герберта безжалостно держали его раскрытым, ногти сверкали как зазубренные клинки; дави он немногим сильнее — вспорол бы кожу. — Мой дорогой, — в зове, полном звериной тоски, звучало намерение, — мой ангел. Он покрывал поцелуями шею, плечи до онемения; согревались от контакта с живой плотью губы. Альфред задыхался и гладил чужую грудь, неуверенный, оттолкнуть Герберта или прижать теснее. Тот за него все решил: притянул, вплавляя в себя, объяв ладонями ягодицы. Мышцы бедер сводило: фон Кролок улегся меж, не давая сдвинуть колени, и от возни могло стечь полотенце. — Душа моя, ты такой храбрый, — поцелуи усеяли грудь, — твое сердце так бьется. Он смещался все выше, потираясь пахом о возбужденную плоть Альфреда и оставляя на ребрах слюну. Она была сродни паутине, оплетающая и клейкая, но отвращения так и не вызвала. На пробу Альфред качнул бедрами — и вздох обернулся стенанием, что поймал чужой рот. Герберт приник к горячей щеке своей. — Позволь заботиться о тебе, моя любовь, — искушал он с отчаяньем в голосе. — Все беды обойдут тебя стороной. Я не обижу. Никаких ножей в спину, лжи, ухищрений. Останься со мной, и я буду превозносить тебя до конца вечности. Его слова по кирпичику ломали барьер, который мальчик возвел вокруг сердца. В шею же впился резкий, жалящий поцелуй. Когда эрбграф отстранился, его клыки, до безобразия удлинившиеся, окрасились кровью. Кипучая, ярко-алая, она полилась Альфреду за шиворот. Отчего-то он не испугался — напротив, душа его воспылала, и он словил пару капель на палец, трогая клык, зная, что тот не вгрызется. — Будь моим, — шепнул Герберт, и Альфред ткнулся носом в роскошь льняных волос. Его выбросило из сна в полутьму комнаты; дневной свет пробивался сквозь — опять — задвинутые портьеры. Разум воспаленно твердил, что Герберт рядом, и он несколько раз огляделся по сторонам перед тем, как откинуться на подушки: эрбграф ведь предупредил, что их с отцом не будет до вечера. На этот раз ничто не могло унять возбуждение. Альфред нырнул под одеяло, скрываясь, хотя душная чернь доверия не вселяла. В замке он не чувствовал безопасность, где тени, свистя сквозняками, увязывались по пятам, если сунуться в коридор лунной ночью. Он зажмурился, обхватывая себя, — пред внутренним взором возник Герберт из сновидений. Ему всегда было немного стыдно за это занятие, но никогда еще стыд не обжигал так сладко и остро. Альфред вздрагивал от ласки фантомных рук, осязал на плечах поцелуи — и в какой-то момент выстонал имя своего мучителя, прежде чем закусить губу. Он представил, что это Герберт вонзается своими клыками, сосет и толкается языком в полость рта, а когтистые пальцы смыкаются на головке. Экстаз накатил — слепящий, ошеломительный — в ту же секунду. Он лежал, прижав ладонь к низу забрызганного живота, дабы не испачкать белье. Он бы умер, если б пришлось просить чистое одеяло. Губа саднила, щипало ранку. Семя засыхало противной корочкой, а его тело по-прежнему жаждало прикасаний, как и душа. Альфред свернулся клубочком. Какой беспорядок. Весь день он провел внутри, только раз отважившись выйти в заброшенный, занесенный сугробами двор — подышать свежим воздухом. Шуба, которую Герберт без колебаний снял ради него, уютной тяжестью покоилась на плечах. Камин разжигался лишь в обитаемых комнатах — в коридорах царила зима. Погруженный в минорные мысли, Альфред просматривал галерею. Он изучал портреты и думал, что люди с них окончательно канут в лету, если хозяин не озаботится ими в ближайшее время. Пожелтевшие, с коростой лака, пустившего трещины, под коими зрел грибковый нарыв, — картины не реставрировались. Лица у всех приобрели землистый оттенок, и старое масло придало носам блеск, схожий с тем, что наблюдался у мертвецов. Даже Герберт с его отцом застыли в пыли и тлеющем полутоне, будто прошли сквозь эпоху. Учитывая, что их запечатлели в годах, сопоставимых с текущей действительностью, портреты не могли быть столь древними. Альфред стоял на пороге разгадки тайны, предвещаемой у подножия замка, — тайны, которой предпочел бы не знать. Руки Герберта всегда были холодны, хотя его не знобило, и бледность достигла жуткого совершенства. Ногти, серые и крючковатые, годились на то, чтобы пустить их в жертву — как и заточенные клыки; длину и форму атавизм не оправдывал. Спустя пару суток после ожога эрбграф снял повязку: на коже разгладились все рубцы. Казалось, в замке никто не жил, кроме Его Сиятельства с сыном и Куколя, единственного слуги, но неудобств они не испытывали; не поднимался вопрос провизии и отопления. Два дня подряд они были "в отъезде", а в тот день, когда Герберт с Альфредом встретились, было вьюжно и солнце засело в тучах. Он точно сошел с ума — не являлись же бредни профессора истиной? А если и так, то что ему предпринять? По всему выходило, он был в ловушке, стал пленником с той секунды, как за спиною стих скрип закрывающихся ворот. И влечение к Герберту, созданию ночи, могло быть следствием чар, а не личным порывом. Чего он хотел от Альфреда? Явно не крови, потому как в противном случае у мальчика не было шансов. Он бы рухнул с растерзанным горлом под сводами замка или того раньше — в хижине. Может, фон Кролок искал партнера? Альфред не мог его за это винить. В размышлениях он не заметил, как закат порыжел, сгустился; малиновые лучи, полосовавшие мрамор, угасли. Ночь возвращалась в замок, немая и безмятежная, мигая огнями свеч. Альфред осознал вдруг свою уязвимость в лабиринтах коридоров и лестниц; поспешил в комнату — запереться от оглушающей тишины. Его обвили за талию на полпути и скользнули рукою вдоль бока, заставляя поджать живот, — Герберт материализовался из тьмы. От него веяло чем-то стылым, но снег и мороз пахли совсем по-иному. Эрбграф, обойдя его, загородил проход. — Добрый вечер, Альфред, — нараспев поприветствовал он. — Отрадно, что ты заботишься о себе. Сегодня ты выглядишь много лучше, мой милый. С довольной улыбкой фон Кролок пригладил мех на его плечах. — Здравствуйте, Герберт, — и снова он был сражен и понадеялся, что румянец небросок. — Вы выглядите… — Неотразимо. — …хорошо. — Лишь хорошо? — ахнул тот. — О, бедный маленький ангел, никто не учил тебя комплиментам. Альфред, покачав головой, возобновил дорогу. Может, ему удастся отделаться от фон Кролока, попросить подождать за дверью или что-то вроде того. Достать кол, лежавший на дне саквояжа, и… что? Убить Герберта? Не нужно было додумывать, чтобы понять: этого не случится. Даже если эрбграф был воплощением зла из мифических книг, коими пичкал Альфреда профессор, он окружил своего гостя заботой и не ставил возню с ним в упрек. И даже если он века как был мертв, в его сердце копилась нежность — с каждым прозвищем и прикосновением отвергать ее становилось сложнее. — Минутку, пожалуйста, — натянуто улыбнулся Альфред, захлопывая дверь у фон Кролока перед носом, пока тот не успел возразить. Ринулся к сумке, упал рядом с ней на колени — да так и остолбенел: та была наполовину раскрыта. Он не трогал ее с самого заселения. Неужели Герберт..? Он принялся ворошить содержимое: ничего не пропало, колья и молоток покоились вместе со связкою чеснока. Он повертел деревяшку в руке, вставая. Если Герберт, вампир, рылся в его саквояже и нашел осину со склянкой святой воды, то почему… не избавился от угрозы? Почему не уничтожил орудия, способные нанести им с отцом вред, и не расквитался с Альфредом? Пожалуй, мальчик был не единственный, кто истомился по обществу и готов был закрыть глаза на определенные вещи, чтобы им обладать. — Что так заняло тебя, mon ami? — в панике Альфред не заперся на щеколду, и теперь фон Кролок стоял за его спиной; шею обдало мертвенным дуновением. Он обернулся, рефлекторно выставив кол пред собой, — Герберт вздохнул. В этом вздохе чадило смирение. — Ты знаешь. Что же нас выдало? — Портреты, — изрек Альфред. Принятие в чужом тоне, граничащее с разочарованностью, что-то в нем надломило. Вероятно, не так уж он тяготился пребыванием в замке-склепе и не так уж хотел спастись от таинственного компаньона. Вероятно, во сне отразились его истинные мечты. Но не наслал ли их Герберт? — Портреты? — повторил тот растерянно. — На них изображены вы нынешние, однако лак рассохся и пожелтел. Фон Кролок дрогнул краешком губ, и от его печали Альфреду самому стало грустно. — Ты действительно очень умен, моя сладость. — Почему Вы продолжаете называть меня… так? — он не был уверен, что нуждался в ответе. Голова шла кругом; он страшился узнать, что эрбграфом двигала безнадежность — не искренность. Ему не стоило строить даже гипотез, и все-таки… — Теперь ты прикидываешься дурачком, mon trésor, — пожурил его Герберт. — Почему мне не до́лжно осыпать тебя комплиментами и милыми именами? Ты позаботился обо мне, когда сам ждал помощи и поддержки. Ты не задумался о себе, когда вернулся в буран спасать своего профессора. Твое сердечко бьется так мелодично, оно умеет любить и сострадать. Ты восхитительно розовеешь, не веря, что достоин внимания. Мечешься, не зная, как оное истолковать. Разве мог я не испытать к тебе вожделения? Разве мог не мечтать, что твоя храбрость, твое благочестие, твои застенчивость и упрямство достанутся одному мне? Его пылкость обезоруживала, и неприкрытая жажда в глазах — жажда не плотского, но куда более тонкого и интимного — отнимала способность к сопротивлению. Он смотрел на Альфреда, его голос был высок от волнения, отчего засвербело в горле — самому захотелось что-то сказать, признаться… Он не должен был верить настолько легко. — Молю Вас, не надо, — Альфред сделал шаг назад, поднимая кол выше. — Дорогой, чего ты боишься? Что я лгу? Что играю с тобой, как кто-то из прошлого? — Альфред не ответил: в тоне Герберта звучала обида, и он стушевался. — Никогда и ни с кем я не был так прямодушен, мой ангел. Бросить такое сокровище я бы попросту не посмел. Я лишь прошу дать мне шанс доказать тебе это. Изголодавшееся сердце Альфреда уже не выдерживало. Броня ангелочка распарывалась по швам. Он стоял как загипнотизированный, и внутреннее противоречие постепенно решалось: желание затмевало навязанную мораль. Пальцы на деревяшке ослабли, рука опустилась. Герберт придвинулся ближе, наблюдая, как мальчик ловит его шаги. В конце концов ему, малорослому, пришлось задрать голову. Обнажив шею. Вздох удивления, вызвавший у вампира ухмылку, рассеялся, как и фокус на окружающем мире. Тот сузился до лица напротив; целый свет потерял значение, кроме них. Он коснулся указательным пальцем линии челюсти, и Альфред ею дрогнул. О, маленький ангел безошибочно считал все намеки, все жесты — об этом свидетельствовал его пульс. Шея пошла нервными пятнами, глаза заблестели. Герберт продолжил идти в наступление: — Почему ты колеблешься? Здесь нет никого, кто мог бы тебя осудить. В том, о чем твои грезы, нет ничего дурного. Я, наоборот, дал понять, что это приветствуется. Альфреду было некуда отступать — спиной он уперся в стену. Его сердечко так трепыхалось, что Герберт сглотнул, услажденный пением крови. Склонился к его губам: — Или ты боишься того, что я могу с тобой сделать? Колышек, стиснутый так, что у мальчика ладонь побелела, уперся куда-то меж ребер. Вампир воодушевился: тот будто нашел меру предосторожности и решил, что она безотложно сработает. Подыграть ради спокойствия крохи фон Кролоку было нетрудно. Все еще вжимая Альфреда в стену, он распахнул ворот рубашки шире и направил руку с колом левей, точно в сердце. Щеки мальчика покраснели — вид твердых сосков его, конечно, смутил, — и запах крови, пленительно подогретый, раскрылся в своем цветении. — Если это позволит тебе чувствовать себя в безопасности, так тому и быть. У Альфреда дернулось адамово яблоко, но сам он не шелохнулся; его взгляд не метался в поисках выхода. И он не двинулся ни вперед, ни назад, когда Герберт накрыл его губы своими. Сперва он, бедняжка, от неожиданности застыл, а затем сомкнул зубы. Он был чист, абсолютно без опыта — Герберту стало ясно, отчего мальчик так строптив. Это растравливало аппетит, и он, полный страстной решимости, вновь накинулся с поцелуем. Внезапно напомнил о себе осиновый кол — он с шипением отстранился. Желанное находилось близко, буквально в его руках, но ему отказывали в каждом следующем шаге — это было то ли благословением, то ли проклятьем. Если бы ангел струсил, фон Кролок бы отступил. Для него, жаждущего и жадного, это был неидеальный сценарий, но он, как-никак, имел выдержку. Мальчик медленно, по-птичьи, мигнул, явно сопоставляя свои действия с реакцией Герберта. Наконец он подался вперед, приподнялся на цыпочки — и сам поймал его губы. Пошатнулся, рискуя завалиться вампиру на грудь вместе с колом, — фон Кролок предотвратил: обнял за талию и припечатал к стене, подложив ладонь Альфреду под голову. Это было самое щедрое разрешение, какое ему предоставили, и он не тратил попусту доли секунд — одарял поцелуями. Кисть, придерживающая затылок, зарылась в мягкие волосы. — О, — вдохнул Альфред ему в рот, запыхавшийся и всклокоченный, спустя пару мгновений. — О, я потерян. — Нет, дорогой, — мурлыкнул Герберт, чмокнув его в висок, — ты был потерян, но я тебя, мое счастье, обрел. — Счастье ощущается так? — хлопнул мальчик ресницами. — И даже лучше, — Герберт поддел рубашку, выправляя ее из кюлот. — Я… Вы… о Боже, я не… Вампир его гладил, и этот жест нес в себе утешение, доброе и аккуратное, но четкости мыслей он не способствовал. — Как насчет занять более удобное положение, милый? При котором ты получишь весь необходимый контроль. Ты будешь исследовать мое тело, а я — твое… И ты сможешь орудовать колышком так, как посчитаешь нужным, дабы себя защитить, — последние слова проворковал ему на ухо, и то, пунцовея, выдало нотку влеченья в крови. Он вел его за собой, пятясь, пока сгибы колен не примкнули к кровати. Опустился на простыни сам и усадил его сверху, боком, чтобы тот, с острием наготове, не лишал возможности себя приобнять. Глаза у Альфреда расширились, но елозить он постеснялся. Эрбграф отклонился корпусом, опираясь руками на одеяло. — Я весь твой, — поведал с бархатной хрипотцой. — Прикасайся, как заблагорассудится. Я буду держать свои руки здесь, чтобы ты мог их видеть. Мальчик нахмурил лоб, и фон Кролок продолжил: — Или дай прикоснуться к тебе. Я бы изучал твое тело, как карту, а ты бы руководил процессом. Я довольно хорош в… подобных исследованиях. Альфреда тряхнуло всем телом, бедра напружились — это было красноречивее сотни слов. Герберт вернул ладони ему на талию, и сокровенность момента пронизала их обоих. — Ты знаешь, как меня остановить, — напомнил фон Кролок, прежде чем соединить их рты в очередном поцелуе, жарком и мокром, юркнув рукой под чужую рубашку. Разоблачались кропотливей и вдумчивей, чем он рассчитывал, но это действо принесло упоение. Дергая за края вещей, едва не урча от согласий Альфреда, развязывая узлы и вынимая пуговицы из петель, он планомерно его раздевал. И наслаждался его теплым весом, мостящимся на коленях, и робостью с сопряжением направляемого в грудь острия. Будь тот смелее, пикантность ситуации пришлась бы кстати в любовной игре — Герберт пообещал себе приберечь идею на будущее. Альфред, обнаженный наполовину, не ссутулился, и топленое молоко его плеч, ключицы, чью фактурность грезилось обглодать, набухающие соски — все открылось вампиру. Мальчик сам был поглощен изучением: пальцы спускались по ребрам, как по ступеням, и пугливо скользили вверх, вдоль рубашечной планки. Повторяли загибы и складки, трогали кружево и сдвигали тайком, невзначай. Герберту не терпелось предстать перед ним в заледенелом великолепии, тающем под его чуткой рукою. — Я собираюсь поцеловать вот сюда, — предупредил он кивком и вобрал, не давая Альфреду опомниться, левый сосок губами. Тот всхлипнул от давления языка, завился — и выронил кол. Распятый под алчущим ртом, глотающий стоны в ответ на покусывания, дал припасть ближе. Герберт поднял деревяшку вслепую; вручил, не отнимая рта от груди. — Держи свой колышек крепче, chéri, — сказал, лизнув правый сосок, и слабая кисть послушно за него ухватилась. — Не теряй, пока не доверишься. Альфред с долей испуганного любопытства дотронулся до лопатки — о, как не хватало горячей ладошки и на второй, — очертил змею позвоночника. Пока он осязал, сколько силы у мертвеца может быть в мышцах спины, одна из рук Герберта нырнула под ягодицы, другая — обвила пониже ребер. Он вмял Альфреда в себя, сцеловывая полувскрик, испивая вместе с дыханием: чужая плоть, не менее возбужденная, задела его. Собственная рубашка порхнула с плеч: взамен нее он хотел осязать атлас кожи. Эрбграф вынул шпильки, распуская прическу, — она разлилась белым золотом, обрамила лицо. Альфред созерцал это с благоговеньем в поплывшем взоре, и Герберт прильнул, как ищущий ласки кот, поощряя запустить пальцы в волосы. Мальчик ему подчинился, ведя от щеки к мочке уха, — не столько в необходимости заправить прядь, сколько из-за предлога добраться до местечка за ним. Чувствительное, то отозвалось мурашками — приободренный, Альфред повторил. Его запястье было так близко ко рту вампира. Одно мгновенье, один резкий поворот головы — и Герберт познает то, что до сих пор дразнило его румянцем. Но у него не возникло такого порыва. Было нечто усмиряющее в девственном мальчике, который наивно и кротко реагировал на все новое. Он повернулся с паузой, обеспечив заметность движения; поцеловал запястье. Увидел, как у Альфреда увлажнились глаза, не говоря о пуще напрягшемся члене. И, щурясь, лизнул, широко и со смаком, место, где сбился с привычного ритма пульс. Альфред сам впился в него поцелуем. Похныкивая и притираясь бедрами, путаясь пальцами в прядях. Неуклюжий до прелести, он разжигал в нем похоть любым своим жестом. — Боишься, что укушу? — подначил вампир, удивленный инициативе. Эфемерно, как перышком, огладил тыльной стороной кисти шею, отчего мальчик гулко сглотнул. — Боюсь, я сам о том попрошу, — признался он. — О Альфред, — ошеломленно выстонал Герберт, стискивая его в запале страсти и обожания. Поцелуи — свои ли, ангела — ссыпались на ключицы, яремную вену, лицо; кол бесцельно болтался в руке, грозящей вновь его выронить. Вампир задержался на горле, небольно куснул кадык. Факт того, что Альфред пах не страхом, но вожделением, был разителен: в колею он вошел очень быстро. Одной рукой взяв его за бедро, а другой обхватив поясницу, эрбграф опрокинул его на простыни. Плоть к плоти и сердце к сердцу — мальчик пискнул под ним, выставив руки, чтобы он не навалился всем весом. — Милый, последнее предупреждение, — Герберт следил за малейшими изменениями у него на лице, — если ты не желаешь продолжить, самое время мне сообщить. В противном случае тебе нужно поверить, что я остановлюсь по первому требованию. Пронзать меня колом в таком положении будет крайне неловким занятием — боюсь, как бы ты сам не поранился. Своей грудью он чувствовал, как колотится сердце в чужой груди. Хотелось, накрыв губами, велеть ему замолчать, не быть столь трепещущим: никуда оно от вампира не денется — это только его достояние. Сказать: если б собственное было живо, оно билось бы в унисон с сердцем Альфреда. Тот с решимостью, сведшей брови у переносицы, пошевелил занятой колом рукой — кисть свисла с края постели. И не просто расслабил пальцы — отшвырнул деревяшку. Она закатилась куда-то под мебель, щелкнув о стену. Альфред был его. Он сорвал с него штаны и белье, оголяя покатые бедра, стройную ватность ног. Член грузно шлепнулся о живот, налитый кровью. Не устояв, фон Кролок провел по нему размашистым долгим мазком. — Герберт, — беспомощно простонал Альфред и закусил губу. — Дай мне услышать тебя, любимый, — попросил, не терпя возражений, вампир. Он убрал одну руку с бедра, перед этим щипнув и дождавшись возмущенного взвизга, чтоб поднести к его рту — и просунуть большой палец между зубами. Язык случайно тронул подушечку, у двоих перехватило дыхание. Герберт уже не мог разобрать, кого из них так нетерпеливо трясет. — Ты, душа моя, чудо как соблазнителен, — резюмировал он. — Мы вернемся к этому, но не сегодня. Держи свой ротик открытым. Через минуту коротких сухих поцелуев он был внизу, щекой к плоти. — Я… ох, это… странно, — Альфред не умел возразить тому, что день назад мнилось противоестественным и греховным. — Но приятно, не так ли? И я хочу слышать, как хорошо тебе моими стараниями, — поцелуй пришелся в крохотный промежуток меж бедер. Те вскинулись, но вампир их собою примял. — Сосредоточься на своем удовольствии. Больше нет ничего, что заслуживает твоего внимания в эту минуту. Особенно скромность. — Помилуй, о Боже, — всхлипнул Альфред и сразу же зашипел, получив укус на внутренней стороне, в самой нежной мясистой части. Он извивался, расхристанный, в его безраздельной власти — ухмылка открыла жемчуг клыков. — Бог умер, — ответил фон Кролок. — Некому судить и не у кого просить прощения. Нет ничего, кроме нашей природы, которой стоит хоть раз уступить. Позволь показать тебе, что значит свобода. Вскоре обе ноги Альфреда были усеяны бледной краскою пятен, где он всасывал кожу и помечал клыками. Мальчик корчился в гримасах мучительного наслаждения, зажмурив глаза, икрами прижимался к постели — не получил пощады. Раззадоренный шлейфом крови, примешанной к возбуждению, Герберт кусался и целовал, терся и щекотал волосами. Он был голоден и восхищен, сколь порочно выглядел его ангел. Гордый собою, поклялся и дальше влечь невинность на дно, наблюдать любовь такой снова и снова. Альфред был весь взмокший, заплаканный и растрепанный; предсемя текло на живот. Эрбграф поймал набрякшую каплю ртом и поцеловал самый кончик — о, малыш непременно бы подскочил, и его бы выгнуло, если б он не был прикован к кровати его ладонями. Он потомил головку во рту, остужая жар, коего сам источить не мог. Оборвавшись на новом стоне, Альфред выпустил измятую простынь, что доселе едва не рвал, — с тем лишь, чтобы бойчее зарыться в волосы. Гладил их, забирал в горсти, однако не допустил и шанса потянуть на себя. Фон Кролоку уважение льстило и бережность нравилась — он предложил бы мальчику их расчесать. Когда начал действовать обстоятельно, запоминая языком сетку вен и заглатывая, милосердия вовсе не знал. Вдавливая ноги Альфреда в матрац, заставлял его ерзать, комкать под собой одеяло — то расслабляясь, то инстинктивно стремясь свернуться вокруг удовольствия. Его стоны делались выше и жалобней, изысканней, чем скрипичный мотив; они подстегивали не заканчивать пытку. Для ушей Герберта гармонично звучали и ногти, царапающие изголовье в потугах найти опору, — ангелочек все же боялся, что в неистовстве повредит ему волосы. Он вышептал, запинаясь, спотыкаясь о буквы, обращаясь словно в мольбе: — Я собираюсь… Герберт его услышал — взял глубже и резче. Тело под ним распрямилось, предвещая экстаз, напряглось — этот миг звонок был для обоих. Стенание прекратилось, Альфред задрожал — перешел на скулеж. Вампир осязал всем собой, как его выламывает в судороге оргазма. Он сглотнул, чем вызвал у мальчика возглас. Совестно не было: давно мечталось разведать, каков на вкус его ангел. Кроме того, это было затравкой, чего ожидать, когда в рот ему хлынет кровь. Под слоем меренги и сахарных облаков chéri сулил мускатную пряность. Стоило призвать все терпение, испытывать кое не доводилось веками. Но когда раздалось сопение, Герберт очнулся и устроил Альфреда у себя на груди. Одной рукой стал гладить по голове, как ребенка, второй — утирать слезинки. — Это было слишком для тебя, моя сладость? — Я просто н-не был готов… — пробормотал тот, шмыгнув носом, — что это будет так сильно. И спрятал лицо у Герберта в основании шеи, вдыхая лавандовые духи. Сердце его успокоилось через десяток вдохов — голова закружилась от нежности и восторга, что мальчик нашел в нем защиту. — Есть вещи и более интенсивные, — намекнул обольщающе он, целуя Альфреда в макушку. Тот приластился, задевая бедром. Ткань брюк болезненно натянулась, и эрбграф не сдержал рычащего стона. В глазах напротив исчезли дымка и вялость: — Как я должен..? Он зашарил ладонью по брюкам, очевидно, ища ширинку, в итоге лишь лапая, — Герберт с усмешкой отодвинулся и помог. Приспустил штаны ровно настолько, чтобы вытащить плоть, ноющую от игнорируемой потребности. — Ты никогда не занимался этим с другими мужчинами, верно? — прошептал, укладываясь на бок и берясь за себя. Открывая Альфреду потрясающий вид. Мальчик не потрудился ответить даже кивком, потому как взор устремился вниз, к неторопливой бесхитростной ласке. И тут же поднялся, лихорадочный и увлеченный. — Мы с тобой перепробуем, что захотим. У нас есть все время мира, — фон Кролок не знал, говорит в нем убеждение или лукавость. Он сузил кольцо из пальцев, увеличивая скорость движений. — Я могу показать множество способов, как сделать мне и тебе хорошо. Как просто трогать… — он прервался на стон, демонстрируя. — И когда тебе будет комфортно, мой сладкий, я научу, как доставить блаженство твоим превосходным ротиком. Он пропустил вдох, его ангел. — О, ты будешь божественен. На коленях. Твои губки растянутся, принимая меня. И слезы заблестят на ресничках, но ты продолжишь стараться. Стараться делать, как велено. Член дернулся, толстый и крепкий, нелепо отзывчивый для неживого. Образ того, сколько ужасных вещей он совершит с его милым Альфредом, развращая и привязывая к себе, сбивал со взятого темпа. Утопая в неге, Герберт зажал чужое бедро между ног и схватил мальчика за ягодицы. — И я покажу… — задыхался он ему в рот, впиваясь пальцами в упругие половинки и размазывая предсемя по тазовым косточкам, — …покажу, как достигнуть экстаза с помощью одних только бедер. О Альфред, я так много тебе покажу, если ты мне позволишь. Все радости. Смотря на него своими невозможно большими глазами, мальчик присоединил кисть к усердствующей руке. Герберт толкнулся навстречу и чуть не выругался. — Chéri, chéri, — звал, преследуя свой оргазм, моля о помощи и всячески подставляясь. Чужие пальцы вдруг прекратили блуждать по стволу, и Герберт, сморгнув зыбкую поволоку, уставился на Альфреда. Тот изучал собственную ладонь: предэякулят обмотал ее нитями. Серьезность, с коей он воспринял увиденное, зацепила в фон Кролоке что-то, чего он не мог назвать. Напряжение достигло точки, где удовольствие смежается с мукой и маячит недостижимый ранее апогей. Альфред перевел взгляд на Герберта. И, не разрывая зрительного контакта, лизнул между пальцев. С гортанным стоном вампир излился ему на бедра. Окна были плотно зашторены. Альфред, утомленный, прикорнул у Герберта на груди почти сразу, как он его вымыл и устроил в кровати. Эрбграф лениво поглаживал все, что попадалось под руку, — от каштановых завитков, по плечу и по боку, к округлости ягодиц. Его тоже сморила усталость: ночь была на исходе. — Mon ange? — тихо позвал он. — Мне нужно идти. Альфред стряхнул с себя сон, озадаченный и расстроенный: — Куда? — В мой саркофаг, — и чмокнул в нос, чтобы ангел не хмурился, — солнце скоро взойдет. — Понимаю, — скуксился тот. — С наступлением сумерек я вернусь к тебе, — попытался разогнать взаимную тоску Герберт. — Первым делом. Я бы тоже хотел не покидать тебя вовсе. Щеки мальчика скрасил румянец. — Первым? — Конечно, — заверил фон Кролок. — Обещай мне, что не уйдешь? Я не шутил тогда, признаваясь, что буду опустошен. — Я не уйду, даю слово. — Спасибо, мой милый. — Им обоим было не по себе, поэтому Герберт добавил: — Вечером поговорим. О нас. Я ни за что не отрекусь от тебя, но нам нужно все обсудить. — Звучит… разумно, — согласился Альфред, в чьей улыбке мелькнула тень облегчения. Герберт поцеловал его в губы. Возможно, он начал не так и не с того — на самом деле, вампир не умел по-другому, — однако он вознамерился присвоить его навечно. Он был в предвкушении.