Я отказываю небу

— Да вы одурели совсем? — спрашивает на выдохе Сережа и, вырываясь из неуверенной хватки Никиты, не замечает, как повышает голос — Какая, к черту, похоть, она просто его поцеловала. Дети так невинно не целуются! У нее всего четыре гребаные засечки, товарищ судья, да вы вообще охуели! — Сережа, пожалуйста, — шепчет со слезами почти Никита, но Сережа лишь отмахивается, взглядом перебегая на шокированную Веронику со связанными за спиной руками — Пожалуйста, успокойся, Сережа, ты на смертный грех сейчас идешь. — Я тебе сейчас втащу, — цедит Сережа сквозь зубы и делает шаг вперед, машинально закрывая Никиту — Вы, черти бессердечные, не имеете ни малейшего, блять, права казнить ее, да даже засечку делать не за что. Блять, да вы не суд, а кучка долбоебов, которые себе корону на голову надели и выебываются!       Сережа вздрагивает, когда судья делает шаг к нему, и потом все смешивается в дрожащий белый шум, а картинка смазывается и вскоре заплывает черным. Сдавленный вздох Никиты, шум собственной крови в ушах, громогласные речи судьи – все это исчезает буквально за мгновение. Гребаная магия, гребаный мир и гребаные законы. Сережа ненавидит это все, ненавидит свое чертово происхождение, свое бессмертие и текущую вместе с темной холодной кровью магию внутри вен. Хотя не магия это, а блядское проклятие, которое некоторые индивидуумы считают благословением.       Открывать глаза Сереже не хочется, он прекрасно знает, что увидит и услышит, и готов притвориться, что умер к чертовой матери, лишь бы не сталкиваться с жалостливыми обвинениями. Он прекрасно слышит шепот Никиты совсем рядом, чувствует жжение на правой руке и, кажется, слух улавливает голос Кости за стеной. Прекрасно, просто замечательно, значит, мертвым притвориться не получится. Сережа глубоко вздыхает и открывает глаза, натыкаясь на взволнованный взгляд Никиты. Чувства вины нет никакого, вот честно, никто не обязан за него переживать, это их личный выбор. Но что-то в районе груди все равно скребется, царапает ребра изнутри и едва не с ума сводит, пуская по венам желание спрятаться от всего мира хотя бы на несколько часов. — Как ты? — шепчет Никита, встрепенувшись, и Сережа аккуратно садится на постели, узнавая собственную комнату — Они оставили тебе засечку. — Веронику сегодня казнят? — вопросом на вопрос отвечает Сережа, не желая говорить о себе, и Никита кивает, поджимая губы — Ублюдки.       Сережа не продолжает оскорбления, лишь опускается к Никите на пол и прижимает его голову к своему плечу, аккуратно обнимая за плечи. Как же все это раздражает, но никак иначе судьбу уже не повернуть, поэтому Сережа лишь поднимает взгляд на вошедшего отца, сжимающего дрожащие пальцы в кулаки. У того во взгляде только волнение, испуг почти, он смотрит на сына, мелко дрожа, и не решается и шага сделать. А Сережа смотрит в ответ почти враждебно, прижимает к себе замеревшего Никиту, что изо всех сил пытается сдержать слезы, и возводит вокруг себя бетонную стену, сквозь которую не позволит пройти никому. Ни одного пути не оставит и не впустит к себе никого. Последний кирпичик будет выложен через пару часов, когда Сережа, сидя на крыше серой пятиэтажки, будет провожать взглядом летящую мимо алого закатного солнца звезду.

***

      Одного человека Сережа, пожалуй, все-таки впустит. Не отца, не Никиту, а именно человека, что даже не знает о его существовании. Катя была достойна всего гребаного мира. Поразительно красивая, умная не по годам, она была чертовым эталоном для Сережи. Он летит за ней, размахивая крыльями, на границе сознания понимая, что не должен здесь быть, не должен любить ее так сильно, вообще любить не должен ни ее, ни кого-то еще. Но что-то пошло не так, как и обычно. Он появился таким, наверное, дефектным, с эмоциями и чувствами, с собственным мнением, которого в их мире существовать не должно, может, и его не должно было существовать вовсе . Но, что есть, то есть, поэтому Сережа чуть обгоняет и садится на землю прямо перед черными туфлями на шпильке. — Снова ты? — улыбается Катя и присаживается на корточки, аккуратными пальцами поглаживая Сережино крыло — Ну привет. Сегодня без печенья, уж извини, я на работу опаздываю. Чувствую, должен быть хороший день, прямо настроение хорошее.       Зато Сережа таким хорошим предчувствием похвастаться ну никак не мог, наоборот, сердце, что обычно бьется у него неправдоподобно медленно, почти разрывается на части от внутренней дрожи. Но разве имеет Сережа хоть какое-то право противиться тому, что уготовил этот день для Кати? Он, кажется, вообще никакого права не имеет в этой жизни, может лишь сидеть и покорно соглашаться с ролью выдрессированной собачки. Но проблема в том, что Сережа слишком упрям для этого, и не чувствует за это вины или хотя бы чего-то отдаленно похожего.       Катя, весело улыбнувшись, мягко щелкает Сережу по клюву и, взглянув на наручные часы, буквально убегает в сторону своей работы. Не пройдет все гладко, Сережа это чувствует, и от собственных беспомощности и бессилия хочется если не кричать, то хотя бы спрятаться, а заодно и от всего мира. Не может же он прямо перед ней обратиться обратно человеком, тогда он Катю быстрее до сердечного приступа доведет, чем убережет от чего-то. С другой стороны, он и не должен пытаться, судьба у всех и каждого прописана по секундам от рождения до самого последнего вздоха. Да и шестое чувство может обманывать, не всегда все идет так, как чувствует какое-то там сердце.       Сережа пытался себя этим успокоить, честно, несколько часов просто сидел под деревом в одной рубахе, глядя через куст на здание, где работала Катя. Ядерная физика, Сережа в ней даже не пытался разобраться, хотя не единожды, притворяясь вороной и залетая к Кате, слушал ее рассуждения и рассматривал записи, пытался вникать в какие-то формулы и даже выучил парочку, но забыл уже через неделю. Но, чтобы осознавать важность и некую опасность столь редкой профессии, не нужно быть ученым, да даже просто умным быть не обязательно. Сколько раз ситуации выходили из под контроля? И плевать, что всегда все удавалось вовремя нормализовать. Хотелось просто встать перед Катей и запретить ей ходить в это место, не предназначенное для ее аккуратных рук и яркой улыбки. Только вот это было невозможно.       Этот день действительно настраивал на хорошее настроение. Тепло, солнце и соответствующий запах мая, сладковато-свежий. В Сережином мире этого не было, там вообще не было ничего, кроме несправедливости, серости и напускного безразличия, чтобы соответствовать пейзажу. Зато здесь, в этом мире, краски были поразительно яркими, все было такое настоящее и живое, голубизной неба выбивало из головы тяжелые воспоминания обо всем, что повидал в этом и своем мире Сережа за всю свою жизнь.       И взрыв за спиной, оставивший от здания лишь полыхающие руины, тоже был поразительно ярким. Сережа почувствовал только волну жара, что приковывала к опалившейся за мгновение траве, а потом, боясь открывать глаза, вдыхал ядовитый тяжелый запах, заполняя им легкие. Он знал, что увидит, когда поднимет веки, знал, что будет чувствовать. Поэтому и оставался лежать на земле, сжимая превратившуюся в пепел траву дрожащими пальцами. Конечно, Сережа был готов к тому, что рано или поздно Катю придется потерять. Катю, самого светлого человека, что заслуживала всего мира, которую ждало только счастье, придется потерять вот так, из-за неисправности какого-то оборудования или что там взорвалось. Сережа даже не пытался разобраться, ему понадобилось почти десять минут, чтобы заставить себя открыть глаза. День все еще был солнечным и теплым, но черного дыма над головой было гораздо больше, а сил совладать с собой и удерживать слезы становилось все меньше и меньше.       Сережа не знает, что будет, когда он вернется в свой мир, но и в этом оставаться больше не хочет, как и появляться тут в принципе. Теперь парень начинает явно осознавать, почему эмоции приравниваются к мутациям. Слишком больно чувствовать каждый оттенок каждой мысли, слишком сложно осознавать, что за возведенной собственными руками стеной ты остался один. — Ты был рядом, — у Юры, когда Сережа возвращается, голос дрожит то ли от слез, то ли от злости. Этого Сережа не понимает, да и не пытается особо — Я мог быть рядом. И че? И нихуя мы ее не спасли! — Мы бы все равно пережили ее смерть, — пожимает плечами Сережа с некоторым флегматизмом, изображать который становится невыносимо — Рано или поздно. — А мы имели на это ебаное право? — кричит Юра в отчаянии, ударяя ладонью по стене — Мы ебаные монстры, Сережа, это пиздец. Ну не должна была она раньше нас умереть, не заслужили мы.       Монстры. Точно. Вот, чего не хватало в Сережином пазле – этого слова, что слишком идеально описывает происхождение всех в этом мире. Да, именно оно, и никакой синоним «помягче» подобрать нельзя. Сейчас то, что осталось от Кати, наверняка засыпают землей, а на Сереже ни царапинки. Слово «монстр» в столь уязвимом сейчас сознании парня заседает катастрофически прочно, делая из мозга сок и попивая его через трубочку, при этом еще и гадко причмокивая. Слишком громко, слишком больно, слишком правда, и этой правды Сережа решает придерживаться и помнить всю свою долгую жизнь, лишенную красок и смысла, но, почему-то, не лишенную чувств и эмоций.       Новость о том, что Юру судят и ставят ему метку за гнев, была добивающей для Сережи. До этого он еще как-то держался на Никитиной поддержке и честном слове, а потом, когда Костя сказал про суд, опустил руки. Сам себе обещал идти до конца еще в тот день, когда казнили Веронику, только вот хватило этой решимости всего на десяток лет. Сережа на суд идти отказался, он вообще не хочет больше никуда ходить, ничего делать. Ему и в четырех стенах хорошо живется, не так больно хотя бы, когда не знаешь, что происходит вокруг. Хочется быть как Костя. Хочется не чувствовать ничего, отрастить панцирь и прятать в нем сердце, чтобы никакие чувства больше не достали. Но вместо панциря сейчас одеяло, а вместо желанного безразличия – удушающие слезы и сводящее с ума головокружение. Сережа неосознанно хватается за горло, хрипя и действительно едва не задыхаясь, пальцами второй руки сжимает простынь, лишь бы не разреветься в голос, лишь бы не начать бить кулаками по матрасу от собственной беспомощности.       Вторую засечку Сережа принял с достоинством, гордостью и в одиночестве. Если бы не Никита, которому парень случайно проболтался, Юра бы даже не узнал о ней, но все, как обычно, пошло не по плану. Когда Сережа вернулся домой, отец сразу же почти приказал поднять рукав рубахи времен века так восемнадцатого-девятнадцатого, а потом какое-то время пялился на алую полоску, что совсем скоро затянется и превратится в розовато-белый шрам. На произнесенный как-то сдавленно вопрос «за что?» Сережа ответил почти небрежно – уныние.

***

      А потом, спустя еще около десятка лет, Сережу дернул черт спуститься в мир людей, о чем прознали верховные органы в его мире. Парень ждал очередной засечки или просто делания мозгов, но каково было его удивление, когда вместо запрета было получено задание. Извести кого-то там, заставить грехи отмаливать, потому что явно негативная связь крови этого парня с кровью каких-то там Сережиных предков гнетет свободу и независимость мира, в котором живет Татищев. Интересно только, кто там свободен и независим, но об этом парень предпочитал не думать лишний раз. Сказали – сделает, терять ему уже точно нечего.       Только вот изводить этого парня не хотелось, некий Данила и сам очень даже хорошо справлялся с этим, просто и легко доводя себя до края. И, черт, Сережа, какого бы черствого из себя не строил, сам не заметил, как через пару месяцев начал как-то помогать этому Даниле. То быстренько учебник на нужную страничку перевернет и улетит в форточку, пока Московский вышел из комнаты; то кнопкой на чайнике щелкнет, чтобы новый подопечный про еду не забывал. А потом, спустя год, Сережа к Дане прямо прикипел. Московский чем-то напоминал Катю: такой же трудолюбивый и целеустремленный, уверенный в себе и вечно уставший, часто невнимательный из-за недосыпа, но в работе всегда все идеально. Спасибо, что не физик, иначе бы Сережа точно сошел с ума, хотя сейчас ни одной формулы наверняка не вспомнит. — С утра не ел нихера опять, — вздыхает Сережа, закатывая глаза, и, зачем-то сорвав с ветки, на которой сидит, листочек, обращается вороной и залетает в вечно открытую форточку на почти родном девятом этаже — Что за человек, вот и как его, бедолагу, кошмарами кормить.       Даня за год вообще стал чем-то родным уже, Сережа в какой-то момент начал подмечать его порой милую, порой какую-то высокомерную красоту. Сережа Даню невольно выучил, хоть прямо сейчас экзамен сдавай, знал его привычки, предпочтения в музыке и еде, знал о каждом нервном срыве и помнил любимый цвет. Сережа иногда становился человеком, пока Даня спал, потому что засыпал Московский частенько на диване, ну или просто падал на кровать, а Сережа накидывали плед на быстро замерзающие плечи и, глядя через окно на то усыпанное звездами, то затянутое тучами небо, неосознанно касался золотых прядей пальцами. Совсем невесомо, чтобы Даня не почувствовал и не дай Бог не проснулся, да и ничего большего Сережа себе не позволял, как бы руки не чесались. Просто в какой-то момент отсиживаться в тени стало совсем сложно, и Сережа решил, что пора показать себя не только этому обновленному миру, но и Дане. Сережа, когда держал Данину голову под струей холодной воды в день их встречи, при этом стараясь не нажать на тонкую и, как он помнил, чувствительную кожу слишком сильно, еще не знал, во что выльется вся эта история через пару месяцев. А она вылилась в трепетную нежность, в абсолютно новый и незнакомый для Татищева коктейль из эмоций и чувств, которые до этого были спрятаны за стеной из неудачных шуток, глупого флирта и вечной улыбки. Все это водой вылилось в кучу нервов и ночей, проведенных в раздумьях, в сомнения и ежедневные напоминания самому себе о том, что Сережа в этом мире чужой, что Сережа для этих людей – монстр.       А потом Сережа все-таки поддался голубым глазам и такому взволнованному взгляду, что соседствовал с трепетной полуулыбкой, еле заметной на налитых кровью губах. Сдался, позволив этим губам, горячим, будто раскаленный металл, которым Татищеву в его мире и ставили засечки, коснуться своих, ледяных совсем, хоть и заранее понимал исход. Да Сережа ради собственных чувств, Даниных, ради этого их мимолетного счастья отказывал самому небу, самим звездам, открыто демонстрируя этот отказ смехом и поцелуями. На какое-то время он абсолютно забыл и про засечки, коих заработал уже не мало, и про какие-либо запреты. Его сердце, сбросившее панцирь, грелось в теплых руках и принадлежало сейчас человеку, что было строго запрещено. Единственному человеку, что Сережу смог принять настоящим, с этой холодной кожей, шрамами и умением превращаться в птицу.       Сережа, наблюдая за тем, как ему делают засечки раскаленным кинжалом, жалел лишь о том, что у них с Даней не было времени, чтобы нормально попрощаться. Парень ведь знал, что они больше не встретятся, а все равно чего-то наобещал, кажется, клялся даже, обоим какую-то ложную надежду внушил.       Выслушивая приговор, Сережа ни на секунду не пожалел о своем выборе, о чем открыто заявил суду, по сути, вновь демонстративно отказав небу. И, стоя на коленях и чувствуя у горла острый металл, слыша сдавленное дыхание отца, Сережа улыбался, принимая уготовленную ему судьбу с готовностью, улыбкой и горечью Даниного любимого кофе на губах.