Волшебник Двуречного края

Ну что ты забыл на этом холме,

Ну кто тебя ждёт, ну кто тебя ждёт?

Тебе не пройти, тебе не понять,

Дорога моя - непрочная нить,

Но там, на холме, любили меня,

Как здесь никогда не посмеют любить.

(с) Травы Ветра - На холме

      Однажды мальчик заплутал в лесу. Он не чувствовал себя ни потерянным, ни разбитым, ни брошенным, как многократно бывало после. Ему просто нравилось идти по едва видимой тропинке, извитым корням, мягкому пологу мха и сухих листьев, за каждым поворотом узнавая новое. Кажется, ему было восемь или семь, в общем, те годы, когда твою дорогу ещё освещает солнце. Оно, совершенно чудесное в летнем лесу, пробивалось сквозь резные изумрудные листья и бросало на этот зелёный, скрытый от людских глаз мир полосы ярчайшего золота. Не помня как, мальчик вышел к огромному старому дереву.       Был бы он старше, то усомнился бы, существуют ли такие в знакомом ему мире. Но оно было высоким, и до самых нижних ветвей, что раскинулись над осиянной солнцем поляной, его ребристую кору окутывал пушистый мох, цвёл белыми горошинками и блестел влагой в тёмных впадинах трещин. А внизу ствол расходился надвое, образуя неровную, созданную природой арку. И двумя раздельными половинами этот исполин леса, точно ногами, уходил в землю. Видимо, то было настолько старое дерево, что сухая листва и травы покрыли дюймы и дюймы его уцелевшего подножия.       И мальчик, ни мгновения не колеблясь, вошёл в эту арку, улыбнулся налетевшему ветру, взметнувшему волосы, и выскочил по ту сторону. Пожалуй, это был его первый за всю жизнь верный и безрассудный шаг. Ну, кроме того таинственного порыва, который вообще утащил его так далеко в лес.       Он задержался у дерева, проводя рукой по стволу, и его пальцы тонули во мху точно в мягкой траве. Он запрокидывал голову к кроне, и солнце подмигивало ему золотой, крутящейся на ребре монеткой. Когда он обернулся на ту же поляну, то сперва не понял, что изменилось вокруг. Тот же залитый золотом лес подступал к нему, щебетали те же птицы, и всё то же солнце замерло там, где он его оставил.       Но побродив здесь ещё чуть, мальчик услышал музыку. Он пошёл на звук, уверенный, что вышел уже к опушке, и это играет магнитола в родительской машине. Но когда он увидел, откуда лилась незатейливая мелодия, то остановился как вкопанный. Ему повезло, ох как повезло, что она всего лишь разминала пальцы.       Высоко над землёй на поваленном древесном стволе сидела девушка, играя на деревянной флейте. Ствол, поросший сухим лишайником кирпичного цвета, лишь накренился, не коснувшись земли. Она взглянула на мальчика поверх запястья и остановилась, с интересом наблюдая за ним.       Он подошёл ближе, чего не стал бы делать никакой мальчик в её мире. Ведь у девушки были распущенные золотисто-рыжие волосы, ниспадающие тяжёлыми волнами до бёдер, и красивое белое лицо с травянисто-зелёными большими глазами. Она носила простое серое платье до колен, с открытыми руками и изорванным краем. Её ноги были босы и грязны. И любой в известном ей мире испугался бы этого.       Мальчик же подходил, без тени страха разглядывая её как диковинное создание.       — Эм, привет? — улыбнулся он, явно растерянный тем, что встретил девушку посреди леса. — Что ты здесь делаешь?       — Привет, — голос был похож на перезвон колокольчиков. Она улыбнулась, тоже неуверенная, что именно ей следует сказать. — Я сочиняю песню.       — Очень красиво. Можно я послушаю?       — Да, — чуть помедлив, решила та. — Почему нет, и разве я могу тебе запретить, когда ты уже услышал первые ноты.       — Правда, не можешь.       — Меня зовут Лорелей.       — Я Джереми, — уже увереннее сказал тот.       — Скажи, когда начнёт клонить в сон, чтобы я сочинила её нескучной.       — Идёт, — кивнул тот и подбежал к ней.       Он забрался на ствол чуть пониже и стал слушать. Довольно скоро он против своего сосредоточения зевнул, и Лорелей изменила мотив. Так они сидели какое-то время, пока она не прекратила играть, а Джереми не увидел, что тени стали длиннее.       — Спасибо, — сказала Лорелей и повесила флейту в замшевый чехол на шее. — Теперь я знаю, как мне играть эту мелодию. Но откуда ты, Джереми? Я тебя здесь раньше не встречала.       — Я живу за лесом, — объяснил он. — Отец купил дом на самой опушке, и пока они заняты ну, ты знаешь, крышей и мебелью, я гуляю. Им до меня дела особо нет, у них там Сьюзи и Крис, они целый день только орут и кидаются едой.       Лорелей кивнула, ей были понятны эти хлопоты. Она неоднократно видела их в деревне на речном берегу, но и подумать не могла, что по ту сторону леса тоже живут люди.       — Вечереет, тебя хватятся к трапезе, — сказала она. — Ступай.       — А завтра ты придёшь? — нахмурился Джереми. Ему она казалась необычной, и, как ни странно, нисколько не взрослой, чтобы с ней нельзя было говорить на интересные темы.       — Моя хижина неподалёку, я часто прихожу сюда.       — Тогда до завтра, — кивнул он, спрыгивая со ствола. — Я вроде оттуда пришёл. Там ещё такое огромное дерево было.       — Страждрево, — прошептала она. — Ну конечно. А я думала, что в них живут только короли фей.       — Не знаю… таких я не видел.       — И не увидишь, надеюсь, — улыбнулась Лорелей. — Они крадут души. Ну же, ступай.       Помахав ей рукой, он двинулся по тропе назад, и, подчиняясь какому-то необъяснимому порыву, погрузившись в свои мысли, снова прошёл через арку в дереве и быстро отыскал дорогу назад. Для него было само собой разумеющимся сделать этот короткий прыжок частью ежедневного ритуала.       Тогда он этого не знал, но так началось его путешествие к чему-то иному. Чему-то, что имело самое великое значение, больше ранее доступного ему мира.       Так день за днём потянулись их встречи. Лорелей то играла на флейте, то приносила вышивку, а в один раз попросила его принести ей книгу. Она испытывала к ним особую любовь, и хотела бы иметь у себя маленькую библиотеку, но, по её словам, книги было очень тяжело достать.       Джереми принёс ей свой сборник сказок, с которым было не жалко расстаться: тот понемногу уходил в прошлое, и большинство произведений из него он помнил и так. Лорелей взяла красочный том, долго смотрела на обложку, на иллюстрации, бережно переворачивала страницы.       — Это дорогой подарок, — заметила она. — Тебе не жаль его?       — Нет, — пожал плечами тот. — Забирай.       — Вот только… Этот язык, я совсем его не знаю. Ты можешь прочесть мне?       Джереми нахмурился: Лорелей хорошо говорила по-английски, а читать не умела. Но тогда он преисполнился важности и согласился, начав со своей любимой сказки. Лорелей слушала, подобрав под себя ноги. Вечер как всегда закончил их встречу, и вместо прощания Лорелей дала слово принести книгу уже для него.       Но ветхие, жёлтые страницы нагнали на Джереми тоску. Пара чёрно-белых иллюстраций, наподобие гравюр, изображали людей в нелепых позах, а обложка была просто перетянута почерневшей от времени кожей.       — Теперь уже я не понимаю, что тут написано, — нахмурился Джереми, возвращая книгу.       — Это двуречный, — кивнула Лорелей. — Я тебе прочитаю.       Но с её языка полились незнакомые слова, от которых Джереми просто закрыл уши, помотал головой.       — Ох, — поняла Лорелей. — Верно, ведь диковинная речь теряет свою магию, когда я читаю.       — Диковинная речь?       — Да, на ней я с тобой говорю. Она магическая. Что бы я ни говорила, ты поймёшь то, что я вложу в свои слова. И так же я слышу тебя.       — Вот как, — кивнул Джереми, легко принимая на веру магию. — А с книгой не работает, да?       — Да, чему я крайне расстроена, ведь у меня есть ещё много интересных книг. Я, конечно, могу их тебе пересказать, но как я перескажу тебе стихи или саги?       — Тогда я выучу этот язык, — кивнул он на книгу. — Я уже начал в школе учить французский, и пока справляюсь.       Лорелей засветилась новым интересом, без сомнений согласившись учить его двуречному. Так их встречи обрели смысл.       Джереми делал успехи, приходя и туманными днями без солнца, и под моросью осеннего дождя, и когда облетали листья, а Лорелей куталась в колючую шаль с кисточками и плела косы. Он приходил и по мелкому снегу, грея руки дыханием.       — Пойдём к огню, — сказала как-то Лорелей, пожалев его, с обмороженными ушами, не захватившего шарф.       Так он познакомился с её хижиной, — маленькой, с остроконечной, в клочьях седого мха и голых молодых деревцах крышей, где была только сложенная из кирпича печка, скамейка возле маленького окна, и широкая, устеленная пледами и шкурами постель. На стене он увидел платья Лорелей, её шали и шарфы, под ними — пару туфель и недавно поставленные туда сушиться кожаные сапожки. Увидел и громоздкую шубу, которой раньше на ней не видел.       — Я живу не одна, поэтому раньше тебя не приглашала, — пояснила она, проследив за его взглядом. — Он ушёл два дня назад, и, наверное, пока не вернётся. Но ты не бойся его.       — А, — коротко согласился Джереми, немного огорошенный новостью, что у его подружки есть кто-то ещё.       Они учили двуречный сперва по алфавиту (Джереми писал на принесённой из дома бумаге затейливые буквы сперва ручкой, а после кисточкой и гуашью, что оказалось даже удобнее), затем читали слова из книг и запоминали их смысл. К середине зимы он мог читать предложения.       — Некоторые устоявшиеся фразы обретают смысл только при определённом порядке слов, — объясняла Лорелей. — Обычно они встречаются в балладах и сагах. Это высокий стиль, им владеют грамотные знатные люди. Простые же крестьяне обычно меняют слова местами как им заблагорассудится. Смысл не страдает, но это порой режет слух.       Они учились до того часу, когда до темноты оставалось ровно столько, чтобы Джереми успел вернуться домой. Не пользуясь часами, Лорелей тонко чувствовала время. А когда Джереми попросил научить его этому, то узнал, что весь секрет в том, что она досконально знает местность и считает по длине теней.       Лорелей знала, как складывать песни, как составлять метафоры и переворачивать фразу с ног на голову последним словом. Она знала, как оскорбить без брани, как похвалить без единого приличного слова. Знала десять названий для женской груди, двадцать для мужских органов и тридцать для каждого вида любви.       К концу четвёртой зимы они перешли на разговорную речь. К тому времени Джереми уже думал на двуречном, писал на нём в дневнике, а однажды за просмотром фильма написал на двуречном целое школьное сочинение. Весну они провели говоря только на нём. С приходом зелени Лорелей всё чаще смеялась, расчёсывала волосы и пела.       — Вода в реке теплеет, — объяснила она.       — Ты любишь купаться? — спросил Джереми, припоминая, что как-то слышал плеск воды к северу от её хижины. Выходит, что там была река.       — Я неотделима от воды, — улыбнулась она. — Будь моя воля, я бы построила хижину на берегу реки.       — Почему не построила?       — А ты бы построил дом перед волчьим логовом, если бы любил волков? Нет, река — моё пропитание, но там опасно находиться всё время.       Джереми следовало тогда начать понимать. Вместо этого, он принял на веру и эту странность своей подруги.       В двенадцать он встретил таинственного друга Лорелей: девушка опоздала на их встречу, но пришла в новом платье, — из малинового сукна, с полосками оливкового атласа. Оно было странным и совсем ей не шло: сильно открывало грудь и ноги с обеих сторон.       — Хверлу просил познакомить тебя с ним, — сказала Лорелей, протягивая ему руку. — Учуял твой запах в нашем доме. Пойдём.       Они пришли к хижине, во дворе которой на скамейке сидел мужчина с проседью в длинных спутанных волосах цвета перги. На его молодом, не подверженном возрасту, как у Лорелей, лице были полосы, похожие на древесную кору. Не похожие на болезнь, они переходили на руки, виднелись в волосах, где вырастали в странные наросты, выступающие с обеих сторон и чем-то напоминающие рога.       — Ты заколдовала его? — первое, что он спросил, глядя на Джереми.       Он говорил на двуречном, видимо потому, что диковинной речью не обладал. Сам Джереми считал вежливым при обладании такой магией, начинать разговор с неё, чтобы узнать, на каком языке говорит собеседник. Хоть он сам так и не овладел диковинной речью.       — Нет, что ты, — казалось, Лорелей обиделась. — Мы подружились. Я научила Джереми читать, благодаря ему я написала хорошие песни и узнала новые легенды.       — Тогда будем знакомы, Джереми, — Хверлу поднялся, и стало ясно, что тот был с метра два или больше. Великан протянул Джереми руку и пожал. У него были большие грубые ладони и серые, крепкие ногти. Нельзя было не отметить их сходство с короткими звериными когтями. — Откуда ты, говоришь?       — Из-за леса.       — Из замка?       — Нет… мы живём в коттеджном посёлке вон там.       Хверлу проследил за его рукой, как-то странно посмотрел на Лорелей.       — Ты ведь знаешь, что там ничего нет, — проговорил он. — Зачем лжёшь, когда от твоей правды беды не будет?       — Потому что я не лгу.       Лорелей кивнула, и Хверлу приглушённо засмеялся, потрепал Джереми по голове. Не казалось, чтобы он поверил.       Позже выяснилось, что Лорелей спрашивала Хверлу, может ли тот научить Джереми чему-то вроде охоты или разведения огня, но тот отказался. Хверлу часто уходил в дальние леса, добывая зверей, и возвращался не каждую ночь. Он редко бывал в духе говорить, и Лорелей отчего-то не хотела, чтобы Джереми видел его вне солнечного дня, вне знакомого ему леса.       Она пыталась объяснить, но каждый раз боялась проронить одни и те же слова, и вскоре Джереми смирился с тайной.       — Он… куда меньше общался с людьми, нежели я. В нём больше зверя, — обходительно рассказывала она, виновато пряча глаза за рыжими ресницами.       В четырнадцать с ним произошло что-то новое, не оставившее его прежним. Тогда он и начал понимать, что уходит куда дальше, чем думал прежде.       Тем днём он пришёл пораньше, и Лорелей не оказалось ни на дереве, ни в хижине. Стояла ясная тёплая погода, и Джереми направился к реке, думая, что девушка купается и просто забыла о времени.       Они уже ходили этой тропой, но до сей поры он не находил ничего примечательного в узкой ленте реки с крутыми берегами на опушке леса.       В прошлые дни её волосы бывали влажными, и она сама говорила, как как приятна коже тёплая вода поздней весны. Прокравшись в зарослях, он остановился на пологом берегу. Река в этом месте делала плавную излучину и образовывала косу галечного пляжа, где волны окатывали нагретые солнцем крупные валуны. К такому Джереми и подобрался, спрятавшись за рогозом, когда увидел её белую фигуру, нырнувшую под воду.       Лорелей плавала как рыбка — нагая бледная тень под прозрачной рябой гладью реки. Он следил, как она переворачивается на спину, как волосы, пылающие мягким огнём на глубине, липнут к телу тёмным кружевом, когда она выныривает.       Переведя взгляд на берег, Джереми увидел, что там стоял парень и тоже смотрел на неё. Этот человек носил простую рубаху и овчинную безрукавку, а его грязные волосы были перевязаны ремешком на лбу и заправлены за оттопыренные уши. Он не отрывал взгляда от реки.       Лорелей вынырнула, и волосы облепили её тело. Парень сглотнул, попятился, но замер. Джереми видел, как он бледнеет, несмотря на то, что перед ним плавно выходила из воды обнажённая девушка. Сирена запела: тихо, про себя. Джереми уже слышал эту песню, но на сей раз она была иной, не той задорной и лёгкой, какой он привык её слышать. На таком расстоянии он не разбирал слов, и это тогда спасло его.       Потому что парень шагнул навстречу, вошёл в воду, оскальзываясь на камнях. Лорелей простерла к нему руки и обняла, жарко поцеловала, привлекая к себе. Она отходила от берега, а его руки скользили по её талии, бёдрам, груди. Его губы разомкнулись в блаженстве, когда её поцелуи сменились ласками, забравшись под рубашку. Лорелей не прекращала напевать, увлекая его за собой. Вот они уже стояли по плечи в воде, когда она обхватила его голову и опрокинулась назад. Река захлестнула их.       Джереми смотрел, не отрываясь, как сперва кипят на водной глади пузыри, а затем их сменяет мёртвая тишина. Он понятия не имел, сколько это продолжалось. Человек не смог бы столько продержаться. Джереми уже было подумал, что Лорелей утопилась вместе в этим парнем, но вдруг её голова показалась над водой. Она шла по дну, волоча за собой тело.       Сирена выволокла его на галечный берег, держа под руки. Парень выглядел ещё бледнее прежнего, ни двигаясь, ни дыша. Переводя дух, Лорелей опустилась рядом с ним на колени. Джереми не понял, чем обнаружил себя. Возможно, он поскользнулся на мокрой гальке, а может Лорелей обладала обострённым чутьём, но она обернулась и замерла.       — Джереми, — в её голосе был страх и сожаление.       — Ты убила его? — поднялся он, потому что Лорелей внезапно как-то уменьшилась в размерах.       — Нет…       Он перевёл взгляд на тело, бледное и мокрое у её ног, ещё не зная, что должен чувствовать. Но холодок уже бежал между лопаток, поднимался в душе мерзким осознанием. Джереми знал, что навсегда запомнит эту картину, обнажённую девушку, сгорбившуюся над добычей.       — Но он не дышит...       — Он спит, — поднялась она навстречу, не смущаясь своей наготы. — Послушай, не бойся. Прошу тебя.       Она протянула руку, но Джереми отступил, не отрывая взгляда от парня. На какое-то мгновение проскочила мысль убежать, так далеко, как только возможно. Что-то в позе Лорелей ещё кричало об опасности. То, с какой лёгкостью она утопила его, как она впивалась пальцами босых стоп в скользкую гальку, как склонилась набок голова.       — Ты это с ним сделала?       — Да. Я заколдовала его.       — Зачем?..       — Я так охочусь, — произнесла она мягко. Слово прозвучало очень обыденно, будто она сказала, что вышивает или собирает хворост. Охотится. — Понимаешь, я — сирена. Мне необходимо это. Я не могу иначе.       Он с сомнением перевёл на неё взгляд. Сирена. Это звучало как отговорка для убийства человека.       — Послушай, Джереми, — Лорелей опустилась на колени перед ним. Это вышло у неё слишком уверенно и плавно, и он подумал, какие же сильные у неё ноги. — Этот парень вчера едва не снасильльчал над деревенской девушкой. Если бы не её отец, он и его друзья бы обесчестили бедняжку. А весной он зарезал овцу из своего стада, когда она подвернула ногу в кроличьей норе. Не потому что она бы не поправилась, а потому что не хотел заботиться о животном. И это только то, что я видела.       Джереми взглянул на парня, представляя его уже не невинной жертвой. Так Лорелей это делала из чувства справедливости? Нет, всё равно так нельзя. Губы против воли задрожали, ведь ноги порывались бросить его с места в побег, но ногти больно вжимались в ладони в сжатых кулаках.       — Джереми, тебе я никогда не причиню вреда, — заверила Лорелей, видя его напряжённое молчание. — Я докажу тебе.       Она опустилась на руки и на четвереньках побежала к воде. Двигалась очень проворно и, возможно, даже быстрее, чем на двух ногах. Лорелей добежала до реки и длинным прыжком нырнула. Какое-то время Джереми стоял, не зная, что ещё преподнесёт ему судьба. Он ждал то всплеска на воде, то движения груди неподвижного парня. Но тело осталось мёртвым. Ожидаемо, хоть и до дрожи мерзко.       Лорелей вынырнула, держа что-то в руке. Подойдя, показала ему маленькую остроконечную раковину, вычистила оттуда ногтем песок. Затем дёрнула себя за волосы и вырвала тонкий локон, скрутила его вокруг двух пальцев, засунула в раковину и запечатала песком сверху. Протянула ему. Её ладони были грязными и горячими, и ничуть не дрожали, когда его пальцы едва гнулись от знобящего страха.       — Это оберег от сирен, — объяснила она. —У Хверлу тоже такой есть. Повесь его на шею, и он защитит тебя от чар любой сирены, будь то музыка или поцелуи.       — То есть кроме тебя есть и другие сирены?..       — Здесь живу только я. Но Двуречье полнится самыми разными существами. Не знаю насчёт некоторых, но от очаровывающего пения он тебя защитит.       Он молча сунул раковину в карман, не сводя взгляда с сирены.       — А что ты с ним сделаешь?       — Я его съем, — от её честности он вздрогнул. Лорелей улыбнулась. — Не за раз. Я растяну его на пару дней. Поэтому я не горела желанием приглашать тебя в свою хижину, Джереми. Не хотела, чтобы ты такое видел.       — А… ты только людей ешь? — он чувствовал себя глупым, спрашивая такое. Будто говорил с диким зверем-людоедом. Но Лорелей уже не была прежней.       — Нет, я ловлю и рыбу, и птиц… — должно быть, ей тоже было неловко стоять перед ним на коленях голой и объяснять такие вещи. — Но без людей, хотя бы в некоторые луны, я не могу по-настоящему насытиться, я становлюсь злой и теряю часть своей магии. Это... необходимое моей природе зло. Это то, какая я есть, настоящая.       Джереми не хотелось проверять, что значит злая Лорелей. Он молчал, пока та аккуратно отступала от него, сжимающего карман с раковиной внутри. Сирена ступала по камням бесшумно, словно боясь, что он сбежит от резкого движения.       — Ты не поможешь донести его? — обернулась она на парня. — По пути я отвечу на все твои вопросы, обещаю.       Джереми промямлил что-то невразумительное. Она оделась в припрятанное за камнем платье, и они понесли парня в лес. Лорелей оказалась сильной, она держала его под колени и спину, не сильно замедляя свой обычный темп. Джереми шёл рядом сперва молча, а затем его понесло.       — Значит, ты сирена, — пробубнил он, глядя исподлобья на подругу.       — Да.       — Поэтому ты изменила свою песню?       — Моя песня может околдовывать и звать, но даже мне надо подбирать мотив и слова, Джереми. Я не могу просто взять и начать петь что в голову придёт.       — А почему ты не заколдовала меня? Или заколдовала?       — Зачем мне было тебя есть? Мне куда интереснее говорить с тобой.       — А ты давно охотишься?       — Да. Примерно с твоего возраста.       — И охотилась, сколько я тебя знаю...       — Да, чаще в летние луны и по весне, — та отвечала без утайки, привычно звонко и мелодично, будто между ними не было свежего трупа. — Река зовёт меня в особые ночи и, когда полная луна висит над светлым горизонтом, как сейчас.       — А сколько тебе лет?       — Мне… пятьдесят восемь, — с заминкой, будто подсчитывая, ответила та.       — Но ты же выглядишь как девчонки из старших классов, — прошептал тот, ошарашенный, что она годится ему в бабушки.       — Более того, в уме я совсем такая же, — рассмеялась Лорелей. — Когда я целую парней, мне то и дело хочется немного полюбиться с ними, а не просто усыплять. Раньше я их, бывало, и отпускала после, если они оставляли меня без сил лежать на берегу. Но потом я встретила Хверлу, и теперь даже если парень мне нравится, я вспоминаю, на что способен мой, и не позволяю себе повестись на пару минут взамен целой ночи.       Джереми понимал весь абсурд этой ситуации, что сирена рассказывает ему о своих любовных похождениях, неся жертву на съедение. Но ему отчего-то стало весело, и останавливаться он не хотел. Быть может, он ухватился за тонкую нить, дабы отвлечься и не погрязнуть с головой в собственном кошмаре. Но в какой-то момент по безвольным ногам мертвеца скользнул луч солнца.       — А какое на вкус человеческое мясо?       — Тебе правда интересно? — вскинулась та. Они уже дошли до хижины, и Лорелей внесла парня, положила на лавку. — Я не знаю, как объяснить. Ты можешь попробовать.       — Что? Нет, давай на словах! — он выскочил за порог, и она рассмеялась.       — Я бы не дала тебе его мяса, Джереми. Я ведь ем только сырое. А тебе его, наверное, надо варить. У меня даже нет подходящей посуды.       — Ладно-ладно, не надо.       — Не бойся меня, Джереми, — почти умоляюще проговорила она, стоя в низком дверном проёме. — Это ведь часть моей природы, это то, какая я есть. Моя личная, как ты говоришь, странность.       Он кивнул, со скрипом принимая сказанное. И эти слова, наверное, послужили будущему ему фундаментом принятия себя.       На следующий день Лорелей сидела на дереве на привычном месте. Она призналась, что уже начала бояться, что он не придёт, и протянула сверток с полосками бекона. Джереми откусил, отстранённо прожевывая.       — Ну как? Я впервые готовила.       — Ты пережарила, — фыркнул он. — Вообще невкусно.       Лорелей засмеялась. А он так впервые попробовал человеческого мяса.       Прошло ещё два года, за которые происходило разное, странное, и не очень. Джереми узнал, что Двуречьем зовётся долина, простирающаяся от Солёных Гор и Весских Топей на севере до озера Данарим на юге, а с востока подступает Хальверский лес. Что берега реки и деревня, соломенные крыши которой виднелись за холмом, принадлежат барону, живущему в замке на Сизой скале. Узнал, что у них нет печатного станка, а простые люди в своей жизни даже не видят денег. Что в этой деревне действует бартер, а единственные монеты в крае водятся на постоялых дворах и в замке.       В Двуречье он отныне сбегал во спасение от обычной жизни, от проблем дома и в школе, которые год от году росли как снежный ком.       Случилось много всего, о чём он рассказывал Лорелей. То, что его избил отец, когда подумал, что он бегал к соседской девчонке. То, что в школе разнесли слух, что он передёрнул в раздевалке на фотографию капитана футбольной команды. И то, что это не было слухом. То, что на него донесли старой, до мозга костей правильной учительнице, и та принялась отчитывать его перед классом, плюясь сквозь сморщенные губы и тыкая в него острым, узловатым пальцем.       Лорелей слушала, не перебивая, участвуя и в его слезах, и в яростных ударах по коленкам.       Что сестра чуть не проследила за ним до самого леса, и ему пришлось сидеть с ней в парке, убеждая, что он не искал наркотики, а затем и торговаться за то, что она ничего не скажет родителям. Что старший брат начал употреблять, и отец избил его, а после накричал на всех, включая мать, пока та не отвесила ему пощёчину. Что они снова говорят о разводе, а мама грозится выпить пачку снотворного и уснуть навсегда.       Двуречье стало ему домом, где он не боялся ни ребят из школы, ни отца. Где забывал о проблемах. Джереми заходил всё дальше, уже не нуждаясь в компании Лорелей. Ему всё чаще хотелось побыть одному. Пару раз он приходил в деревню, где говорил, что пришёл из замка. Тот высился на скале молчаливым подтверждением его слов, скрытый серой дымкой облаков. Он выменял на мешок соли вишнёвый пирог и умял его, сидя на конюшне и глядя, как конюх вычёсывает коренастых, мохнатых лошадок, которых после этого запрягают в плуг.       Здесь происходила жизнь, о которой он мог только слышать. Люди работали в поле, пасли овец, девушки с загорелыми лицами, крепкими руками и длинными косами несли вёдра от колодца, поглядывая на его одежду и улыбаясь кривыми зубами.       Вскоре Джереми стал одеваться проще: в белую длинную футболку, шорты и сандалии, подпоясывался тонким маминым ремешком и вполне сходил за местного. Осенью и зимой приходилось труднее, но у него появилась лёгкая тёмно-зелёная куртка, и со свитером он по-прежнему не бросался в глаза. Крестьяне носили похожую одежду, названия которой он как-то не спрашивал.       Кроме Лорелей и Хверлу Джереми видел и других существ. Фей, похожих на пожухлые листья, которых стоило тронуть, как они начинали сиять словно россыпь стеклянных осколков. Мохнатых зверьков, скачущих по веткам, которые передразнивали его голос и отпускали неприличные шутки, ухахатываясь, пока он пытался достать их камешком. Прячущегося в погребе одного из домов гоблина, который воровал в мешок репу и подсовывал вместо неё голых мышат. Гоблин взял с Джереми слово, что тот никому ничего не расскажет. Он видел в небе птицу, куда больше вороны, с совершенно плоской головой, а когда та спикировала на ветку, на него уставилось человеческое лицо. Здесь водились ворчливые карлики в крашенных суконных колпаках, от которых следовало держаться подальше, потому что они ловили людей. В скалах выше по течению жили похожие на облезлых кошек существа, готовые сделать всё за кусок сахара и обладающие причудливой, с избытком оборотов речью, но к тем Лорелей запретила ему ходить. Двуречье полнилось странностями, подчас жуткими, подчас опасными. Но всё это необычайно увлекало его и заставляло возвращаться день за днём.       — А сиренами могут быть только женщины? — как-то надумал он спросить. — Прости, но как вы тогда размножаетесь?       — Мужчины нашего вида зовутся тритонами, но это редкие и коварные существа, — в голосе Лорелей слышалось предостережение. — Даже не думай когда-то встретить такого. Если у нас ещё есть капля человеческого милосердия, у тритона нет и её.       — А ты его встречала?       Лорелей покачала головой:       — Я не хочу. Раз в двенадцать лет луна зовёт меня, но я противлюсь зову.       — Почему?..       — Не хочу повторять ошибку своей матери, — пожала та плечами и вдруг озорно улыбнулась. — Нас у неё было двадцать три, зачем мне, как думаешь, такое счастье?       Но Джереми всё же подумал, что проблема в другом.       Он заходил и дальше деревни, выходя в полдень и возвращаясь к закату. Видел силуэт замка на скале в сизой дымке над лесом. Ожидая чего-то сказочного, даже расстроился, что у того была простая серая крепостная стена и две круглые башни с зубчатыми плоскими крышами. Видел уходящую вдаль дорогу, петляющую меж круглых, как монеты, озёр, и стоящий близ деревни постоялый двор — двухэтажное, обнесённое забором деревянное здание с вывеской, на которой был нарисован всадник с огромной пенной кружкой. У входа стоял громила, который тогда сказал Джереми, что без денег не пустит, и тому пришлось повернуть назад.       Озёра по осени окутывал туман, над лугами порхали птицы и сверкающие феи. С наступлением сумерек двери в деревне закрывались на засов, хозяева побогаче посыпали пороги солью. Он видел обереги над дверьми, вырезанные из дерева мордочки тех странных существ, похожих на голых кошек. И существ, которые не были похожи ни на что.       — Я чувствую, что в том, что ты позже приходишь домой, частично моя вина, — сказала как-то Лорелей, когда они шли вверх по течению реки. То была осень, и сирена куталась в длинное шерстяное платье, на ней уже были зимние сапожки. Джереми подумывал купить ей нормальную обувь у себя в мире, но у него не было столько карманных денег. После выпуска, который уже был на носу, он надеялся заработать немного. Сирене не помешали бы рукавицы, да и хорошая куртка.       — Если только в том, что ты лучше всех людей, которых я знаю, — буркнул он.       — Мне жаль, что судьба свела тебя с такими людьми, ведь ты замечательный юноша.       Её улыбка была тёплой, и одна она согревала его тогда. Будто готовя к тому, что произойдёт.       Рано или поздно это случилось бы. Он стал жертвой травли, сперва неосознанно, не чувствуя ничего, кроме отстранённого презрения, а затем он получил первый удар в коридоре: его толкнули, и он сильно ударился о кафель локтем. Книги из его рук рассыпались, и их подхватили другие ребята. Закидали ими его, а потом вели себя как ни в чём не бывало. Всё это, а также то, что отец стал ещё более невменяемым, больно ударило по нему.       За каждым ужином тот не упускал возможности понести последними словами все меньшинства. Он смотрел какие-то телепередачи и на них строил всю аргументацию, уже не приводя в пример, — цитируя. Ему не нравились чернокожие, евреи, он терпеть не мог пацифистов, но особенно его задевали геи.       И конечно, ни один вечер не обходился без напоминания о том, что его сын вырос ненормальным, что он сторчится и сдохнет от СПИДа, если продолжит, именно продолжит, дёргать на мальчиков. Мать тогда связала ему на ночь руки. Она и теперь подпирала открытую дверь в его комнату стулом, обыскивала ящики в поисках журналов. Он давно устал от её попыток всё контролировать. Объяснять что-либо даже не пытался.       Джереми стал уходить в Двуречье вместо школы, бродя по убранным полям, помогая крестьянам носить корзины с рынка, забираясь на облетевшие деревья и срывая маленькие кислые яблоки. Лорелей искала другие места для охоты, и иногда брала его с собой. Она позволяла смотреть, как залезает на выступающую из реки скалу, начинает петь проезжающему на лодке рыбаку. А тот, заколдованный, гребёт всё ближе и ближе к ней, пока его лодка не бьётся о скалы, со скрежетом наползая на них, а он сам не валится в воду с криками. Тогда Лорелей прыгала за ним словно ласка или дикая кошка, скрывалась с ним под водой. Джереми узнал, что холодная вода не причиняет ей вреда, просто она её любит не так, как тёплую. Что зимняя река, тронутая льдом, где человек тонет от замирания сердца и невозможности вдохнуть, сирене доставляет лишь небольшой дискомфорт, сходящий на нет от хорошей охоты.       Из-за вылазок его успеваемость упала, и весной пришлось нагонять учёбу. Джереми всё же не мог забросить школу, хоть и постоянно ловил себя на том, что мыслями был не за партой, а в красочных далях Двуречного края. После выпуска у него появилось больше времени: бывали дни, когда он уходил на рассвете и возвращался с закатом.       Решающим стал момент, когда брата увезли в больницу с передозом. Мать закатила истерику и ушла к подруге, забрав сестру, а Джереми отказался ехать с ней: она жила на другом конце города, где вылазки в Двуречье отменялись. Брат не выходил из комы, и дома воцарилась пустота. Поэтому Джереми принял решение временно исчезнуть.