Все равно

Не то чтобы Геральту не нравилось то, что он имел, но у него было несколько тупых вопросов к сраной судьбе. Тупых не потому что в них не было смысла, а потому что они были в духе «нахрена мне это?» При себе ведьмак имел не очень много вещей. Помимо доспехов да мечей с несколькими зельями все, что у него было, это плащ, который временами заменял или дополнял рваное тонкое одеяло, котелок с ложкой и фляга с водой. Плотва была достаточно мощной, чтобы суметь проломить задними конечностями череп, так что на то, чтобы выдержать вес его самого и некоторых пожитков с головой какого-нибудь чудовища ей хватало с крышей. Она даже могла выдержать еще одного человека. Но этот человек постоянно плелся сзади. Не потому что не хотел ехать. Геральт был уверен, что он хоть на время перестал бы болтать без умолку, если бы мог обменять это на поездку верхом. Однако еще в первую встречу ясно понял, что к Плотве можно только подходить близко, трогать изредка, а пытаться сесть — никогда. Но бард не выглядел раздосадованным тем, что постоянно ходил, в конце концов, во время тряски на лошади невозможно играть на лютне. Иногда ведьмак думал разрешить Лютику оседлать кобылу просто чтобы тот замолчал. И ладно одно или два приключения. Геральт, в основном, терпелив, он бы это вынес. Но сколько бы они ни расходились, сколько бы дней или даже недель ни проходило, Лютик неизменно оказывался рядом. Как если бы на Геральте было следящее заклинание. Такого на нем, конечно же, абсолютно не было, он был неуязвим, и Плотва была в порядке, но он все равно не понимал. Лютик просто находил его и продолжал слепо идти вперед, снова рассказывая что-то или на ходу сочиняя новые строчки. Для Геральта было секретом, как их дороги все время сходились. Это был, наверное, тот самый вопрос к судьбе. Потому что какого хера. Лютик не был вещью, но избавиться от него время от времени хотелось. Он противоречил как минимум двенадцати принципам Геральта, и это было ровно на двенадцать больше, чем требовалось хотя бы для нормального общения с его стороны. И, тем не менее, он не прогонял его. Лютик был назойливый и наглый, хамоватый, а речь его — вьющаяся и поверхностная, непонятная, долгая. Иной раз спросишь его во время привала перед сном, где бард нашел ягоды, как он, приняв свое воздушное выражение лица, ответит: — Где вода в своем неуловимом моменте журчит такими ясными и чистыми звуками, что флейты самых милых нимф плачут горестно и звонко, слыша это. Это не было всем его монологом, просто Геральт дальше не слушал. Говорил строгое «Лютик», и бард, принимая самое стервозное и обиженное лицо, отвечал: «двести ярдов на восток, около ручья». Эта манера речи раздражала, потому что все, кто не говорил саму суть, просто скрывали информацию под слоем замысловатых выражений, в которых легко было запутаться. Такие люди пиздливы и никогда не ответят на вопрос прямо, или скажут что-то, что ты уже знаешь, таким образом, что это покажется чем-то новым. У таких рот во лжи вымазан, а язык грязный и верткий, поэтому Геральт их не слушает и докапывается до сути. Но Лютик не казался таким. Он был просто воздушным — полная противоположность взлохмаченному и загаженному Геральту. Только Лютик мог с присущим ему красноречием рассказывать, как он потрахался с чьей-то женой с таким видом, как будто он просто преподнес ей букет, и мог с той же воодушевленной мордой — лицом, исправляет себя ведьмак голосом, почему-то, Лютика — вести себя, как блядская кобра, выплевывая совсем не по-дворянски крепкие матерные слова в чей-то адрес. Геральт не был столь свободен, гонимый камнями, и потому лишь снимал барда со стула или, вцепившись в плечо, уводил прочь. Лютик не любил влезать в споры и конфликты, особенно чужие, он любил становиться их причиной, любил быть центром вселенной, чтобы все вокруг него грызли глотки, шипели с пеной у рта и кусались, как дворовые бешеные шавки, пока он сам, лениво зевая, крутился в этой канители, как мыло в горячих мокрых руках. И ему палец в рот не клади — вцепится гарпией, сожмет зубами посильнее и оторвет по плечо, завалив непонятными словами и выражениями, которые поначалу покажутся лестью и комплиментами. Геральт не понимал всех слов, которые тот изрекал во время конфликта, слишком уж они были поэтичны и вообще не для ведьмака, но слышал изменения — голос барда становился из привычно саркастичного и снисходительного слегка язвительным, возвышенным, обманчиво податливым и ласковым. Такое происходило несколько раз, это значило, что пора уходить. Потому что ссоры в такие моменты происходили не из-за Лютика, а с его участием, и вот это уже было опасно. Не то чтобы Геральт волновался. Просто это его, и только он может пришпилить свое к стенке, как бабочку, да врезать посильнее, чтобы на место поставить. Лютику плевать, он оставался до конца — как репей, застрявший в волосах. Ведьмаку, в общем-то, большую часть времени было все равно. Прицепился, и ладно — знает же, что может помереть, и пусть потом обойдется без этих «твоя вина» или «я не хочу умирать». Но если знать этого оборванца, то можно с уверенностью предугадать, что он наверняка скажет что-то дебильно умное и непонятное, сравнит себя с цветком или соловьем, и будет, в общем-то, прав. Ведьмаку было все равно, но Лютика трогать было строго воспрещено. Гнать взашей или угрожать из-за того, что он с кем-то переспал? Оскорблять его пение? Говорить о его характере что-то плохое? Валяйте, ему не жалко, он и сам так делает, люди, зачастую, хотя бы в этом правы. Но поднимать руку Геральт не позволит. Просто потому что его. Вопрос «нахрена» оставался всегда, но если судьба сказала «это тебе», он не будет возражать. Значит так надо. Геральт по-волчьи сверкает желтыми глазами, когда становится жарко. Скалит зубы и угрюмо рычит, когда видит угрозу. А еще поднимает меч, когда кто-то берет оружие. И потом злится на барда за его насмешливое «неужели испугался за своего лучшего друга?» Не испугался. Просто это его. И свое он трогать не позволит. Так же, как и Плотву или даже прохудившееся одеяло. И Лютик был не только образованной скотиной, но и очень умной сволочью. Почти сразу срастил, что к чему, но не сказал вслух, чтобы иметь возможность косить под идиота. Геральт знает, что Лютик все понимает, и знает, что он не перестанет лезть, чтобы потом безнаказанно ржать и подтрунивать, когда его спасут, и дальше насыщать свою юношескую неугомонную душу, которая всегда требовала больше: выпивки, секса, пения, приключений. Лютик будет делать то, что ему захочется в этот же момент, утоляя любое секундное желание, потому что знает, что ведьмак вытащит его из задницы, если все станет критично. Геральт не против, Геральту все равно. Надо значит надо. И спорить с судьбой он уже не хочет. Поэтому бард все танцует, ноги длинные замысловато передвигает, со стула на стул прыгает. Его голос играется со звуком, перескакивает через тональности, сменяет мощность и громкость. Лютик подмигивает чьей-то матери, улыбается чьей-то дочери и строит глазки одной из ее сестер, пока его пальцы, огрубевшие от вечных мозолей и кровоточащие от содранных ногтей, бегают по струнам лютни с разным темпом. Для баллады про спятившего от одиночества волка Лютик примеряет маску зверя, и зубы его открываются в хищническом оскале, а ясные голубые глаза широко распахиваются в приступе безумства, и он все поет и поет о животной жестокости и душевной мягкости, об окрыляющей свободе и ощущении оков, о громкой тишине и беззвучном крике. Геральт почти впервые поднимает голову, чтобы посмотреть на спутника, и неотрывно следит звериными глазами за буйным и неистовым зрелищем в игре барда, за сумасшествием и отчаянием на его лице, за дергаными движениями. И что-то в душе скребется и воет под стать Лютику, так же отчаянно и громко, надрывно, правда, с редким рокотом. Геральт знает, что Лютик поет про него, но он не возражает, потому что ему все равно. На то, что бард как-то читает его сквозь холодность и скрытность и делает это слишком хорошо, на то, что кто-то хоть немного умный поймет, про кого эти строки, на то, что Лютик приобретает вид исключительно того, что сейчас рычит в самом ведьмаке. Геральту все равно, что у барда под двести масок и всего одно лицо, которое он почти не видел. Потому что это Лютик. Который с надрывным хрипом заканчивает на «умирай одиноко и тихо, мой старый, давний друг», понижая голос почти до шепота, который быстро дышит ледяным и спертым воздухом, выпуская пар, который пестрит одеждой в серой массе. Кровь стекает по струнам вниз, капает с пальцев на пол, а бард все никак не может отдышаться, и глазами дикими смотрит на всех, словно забыл, как вернуться в себя, в свое привычное обличие. И когда находит ярко горящие ведьмачьи глаза, то застывает. Не потому что Геральт смотрит, а потому что видит. И он думает, что Геральту все равно. И это тот редкий случай, когда все совершенно не так. Но Лютик этого не знает. И потому снова вызывающе улыбается всем подряд, льстит в ответ на похвалу и комплименты, глубоко дышит и медленно уходит из центра, ведь для третьего, заключительного выступления нужно привести в порядок лютню. А еще перестать дрожать от напряжения — Лютик не покажет этого, но ведьмак видит. И кружка, где было пиво Геральта, наполняется монетами, пока он идет обратно. Потемневшее в определенных местах из-за грязных рук посетителей дерево становится темно-бордовым, и бард садится напротив спутника, улыбаясь всем и каждому, пока они не переключаются на что-то еще. И тогда он откидывается на спинку скамьи, позволяет себе устало выдохнуть и завороженно смотрит на синюю и рваную кожу на подушечках пальцев, на вымазанные в красном руки, на испачканную лютню и изменившие звучание струны. — Что мне спеть дальше, Геральт? — Лютик не спрашивает, как он поет. Не спрашивает, понравилось ли то, что сейчас было. Лютику не наплевать на мнение ведьмака, но самому Геральту зачастую все равно, поэтому спрашивать не имеет смысла. У Геральта так с судьбой. — Я не помню твои баллады, — он пожимает плечами и скрывает глаза за другой, наполовину пустой кружкой пива, потому что они оба знают, что Геральт врет. Как минимум три он знает отрывочно, и еще две — наизусть, потому что шепчет их одними только губами, когда идет в логово монстра. И для каждой есть определенный случай. В этом есть система, которая никогда не нарушается. И Лютик это знает. Но опять ничего не скажет, чтобы косить под идиота и дальше, потому что его жизнь таким образом становится слишком простой. И ему нет нужды ее усложнять. — Тогда про сокола, — бард пожимает плечами, обматывает темной тряпкой руку, чтобы перестала кровоточить, и лезет в свой личный карман в походной сумке Геральта, где лежал сверток со струнами и заживляющая мазь. Для ведьмака это сродни мазохизму. Лютик до пострадавших пальцев мучает и себя, и лютню, сбивая раны и мозоли обратно в кровь, залечивает их до исходного и снова принимается играть. Геральту это не чуждо, у него так с охотой на чудищ. Но ведь бард — не ведьмак. Он поэт с мириадами идей и сомнений на их счет, юноша с тысячью мимолетными желаниями, артист с кучей масок. Лютик сильно выделяется в сравнении с остальными, сплошной, мать его, контраст: с его яркой одеждой, с флиртующей манерой речи, с замысловатыми словами, мощным и проникновенным, страстным голосом, неестественной внешностью. Так что это было неправильно. — Голова болит от тебя. Спать, — Геральт встает, кидает на барную стойку несколько монет, а Лютик лишь многозначительно, по-ведьмачьи хмыкает и бормочет «тебе все равно», но со вздохом поднимается и горячо прощается с публикой, где многим уже срать на них, и движется вслед за спутником. Но Геральту не все равно. И поэтому они уходят, не застав ту балладу, которую ведьмак знает наизусть.