Моё имя Такемичи!

      Боль пронзает насквозь, омеге остаётся лишь, всхлипывая, опускать голову ниже и следовать за господином. Перед глазами — только чужая обувь: стоптанные каблуки, грязные подошвы, край манжета, мелькающий при каждом шаге. С самого детства его учили, что поднимать взгляд можно, только когда к нему обращается господин или госпожа. Это правило выжжено в памяти так же глубоко, как и на спине — раскалённым клеймом метка принадлежности.       Когда-то он был Ханагаки, но его прошлый господин разорился и распродал всех своих омег, предварительно стерев стигму с их спин. Раскалённое железо прошлось по старым шрамам, сдирая зажившую кожу вместе с меткой; двигаться после этого было невыносимо — каждый вдох отдавался пульсирующей болью, а грубая ткань рубахи липла к сочащейся сукровице. Он чувствовал, как по рёбрам стекает что-то тёплое и липкое, но не смел даже прикоснуться к ране.       Омега поднимается следом за бетой на деревянный подиум в самом центре рынка. Сквозь опущенные ресницы он видит только грубые доски, щели между ними, забитые грязью и соломой, и мельтешение теней от ног зевак. Он здесь не один: нос едва различает ещё три омега-аромата — кисловато-молочный, горьковато-травяной и совсем слабый, почти угасший. Он не знал, была ли это оплошность доктора или жалость, оставившая ему возможность хоть немного различать запахи. А может, это было наказанием — ведь сохрани он обоняние полностью, есть помои, которыми его кормили, было бы ещё отвратительнее.       Толпа гудит, где-то рядом торгуются за какую-то омегу, слышен звон монет и грубый смех. Пахнет навозом, прокисшим пивом и жареным мясом — запахи рынка плотным облаком оседают на языке. Омега старается не слушать, уходит в свои мысли, представляя себя альфой или бетой. Как он подходит к хлебной лавке, выбирает булку, берёт её в руки, вдыхает тёплый дрожжевой запах, платит медяками и уходит, не оглядываясь. Как у него есть имя — он бы обязательно научился его читать, выводить буквы на песке. Как он больше не откликается на свой номер — седьмой. Он был седьмым, потому что мать родила его седьмым по счёту. После него появились ещё трое, но выжили только Четвёртый и Восьмой. Остальные умерли — кто от голода, кто от побоев, кто просто перестал дышать в углу амбара. Седьмой умел считать до десяти и помнил их всех.       Он едва не падает, споткнувшись о собственные босые ноги, когда его резко хватают за руку и стаскивают с подиума. Перед глазами мелькает земля, утоптанная сотнями ног, обрывки сена, лужа с мутной водой, в которой отражается серое небо. Едва ступни касаются земли, свет гаснет — на голову накидывают плотный мешок, пропахший лошадиным потом и прелой соломой. Его грубо подхватывают под руки и куда-то тащат, ноги едва касаются земли. Он слышит дыхание альф — тяжёлое, с присвистом, и чувствует их запахи: один отдаёт кислым вином, второй — золой и железом. Страшно, но единственное, что он может, — сжаться в комок и надеяться, что проснётся завтра. Или не проснётся вовсе.       Его закидывают в деревянный короб, омега вжимается спиной в шершавую стенку, уже не обращая внимания на боль в свежих ранах. Крышка захлопывается, становится темно и душно, слышно ржание лошадей, потом тряска. Руки даже не дёргаются к мешку на голове — он не посмеет снять его, даже если начнёт задыхаться. Задыхаться лучше, чем быть избитым за оплошность.       Трясутся долго. Седьмой успевает задремать, когда всё затихает, и голоса снаружи становятся различимы. Их двое, и, кажется, оба альфы.       — Воняет… — доносится сквозь мешок.       — А ты как думал? Думаешь, их в хоромах держат?       Его вытягивают из короба и снова тащат. Уличное тепло сменяется жарой, словно его внесли в печь — пот сразу проступает на лбу, стекает по вискам, впитываясь в ткань мешка. Омега остаётся сидеть там, где его оставили.       Сквозь гул в ушах он разбирает обрывки разговора: он подарок, его нужно отмыть.       Последнее радует. Мыться удавалось редко — только после дождя, когда колодец наполнялся и господин Ханагаки позволял вылить одно ведро на двух омег. Сейчас, когда спина горит от свежей раны, вода нужна особенно: если рана загниёт, он умрёт. Омеги быстро заживают, но грязь и сукровица творят своё.       Его отпускают, позволяя сесть на пол, и тут же окатывают горячей водой. От неожиданности омега вскрикивает, пытается отползти, но слышит недовольный цык и замирает, вжимая голову в плечи. Мешок сдёргивают, и он видит перед собой каменный пол, потемневший от влаги, и несколько пар ног: босые ступни омега-слуг в цыпках и трещинах, подолы грубых юбок, край деревянной лохани. С него стягивают рубаху, и в нос ударяет запах травяного мыла — густой, сладковатый, совершенно непривычный. У Ханагаки таким мылись только господа. Волосы поливают чем-то душистым, а кожу трут жёсткими мочалками до красноты, сдирая грязь вместе с верхним слоем отмершей кожи. Омега терпит, только вздрагивает, когда мочалка задевает края свежей раны.       После его впихивают в чистую, накрахмаленную рубаху до щиколоток. Ткань пахнет щёлоком и солнцем, непривычно скользит по отмытой коже.       Он не смеет поднять взгляд. Сейчас он чужак — омега без клейма принадлежности, полностью бесправное существо.       Старший омега со сладковатым ароматом тыквы грубо хватает его за руку и тащит прочь из «бани». Седьмой покорно следует, ступая босыми ногами по сырой земле, чувствуя под пальцами мелкие камешки и холод грязи.       Поместье огромное — он понимает это по тому, как долго они идут, как сменяются под ногами покрытия: утоптанная земля, каменная крошка, снова земля. Их путь заканчивается у каменного строения, из открытых дверей которого тянет жаром и запахом окалины. Кузница. Внутри темно, только горн пышет оранжевым светом, отбрасывая на стены пляшущие тени. Слуга задирает рубаху омеги, обнажая израненную спину и тощие бёдра, не говоря ни слова. Седьмой чувствует, как горячий воздух кузни касается влажной от мытья кожи, как напрягаются мышцы от стыда и страха.       — Манджиро всё никак не угомонится… — раздаётся голос мужчины, сопровождаемый смешком. Аромата у него нет — возможно, запах раскалённого железа и угля перебивает всё. Седьмой видит только его сапоги — грубые, с металлическими набойками, опалённые искрами, и край кожаного фартука, висящего на поясе. Мужчина берёт с горна клеймо с буквой на конце — металл раскалён добела, вокруг него дрожит воздух. Без предупреждения он прижигает спину омеги с неизраненой стороны.       Боль ослепляет. Седьмой визжит, тело само пытается вырваться из крепкой хватки слуги, но тот держит мёртво. Запах палёного мяса заполняет кузницу, смешиваясь с запахом угля и окалины. Омега чувствует, как его кожа шипит под железом, как по спине стекает что-то горячее — кровь или сукровица, он не разбирает. Клеймо с шипением опускают в ведро с водой, и он оседает на пол, всхлипывая. Ему было три зимы, когда его клеймили впервые — омеги, дожившие до трёх лет, становились слугами семьи и получали стигму рода. Теперь у него новая метка. Он больше не Ханагаки.       Всхлипывая, он снова следует за слугой, пока не оказывается перед входом в особняк. Высокие каменные ступени ведут к массивной двери с бронзовой ручкой в виде львиной головы. Седьмой замирает, не решаясь ступить даже на первую. Он босой, а босые ноги оставляют следы на чистом полу — за это наказывают. У Ханагаки омеги, прежде чем войти в дом, долго оттирали ступни тряпкой в корыте под лестницей. Он ищет глазами что-то подобное, но его резко дёргают за руку, вынуждая вскрикнуть от боли в спине и следовать дальше. Он ступает на гладкий каменный пол лишь пальцами ног, стараясь не оставить ни следа.       Слуга оставляет его у двери и уходит. Седьмой осторожно стучит, и почти сразу ему приказывают войти.       В комнате он видит только пол — широкие доски, покрытые лаком, с ковровой дорожкой посредине. Краем зрения он различает обувь: у одного альфы дорогие кожаные сапоги с серебряными пряжками, у второго — более простые, но тоже добротные, с мягкими голенищами. Он не знает, как выглядят те, чьи ароматы так приятны — один пахнет грозой, другой чем-то металлическим, с примесью мяты.       — Стигма на месте? — раздаётся голос, и чья-то рука бесцеремонно задирает рубаху, рассматривая свежий шрам. Седьмой видит край тёмного рукава с вышивкой серебряной нитью и бледные пальцы с аккуратными ногтями.       — Манджиро! — одёргивает его второй голос. — Будь осторожен — ему сейчас больно.       — Пфф… — фыркает первый и отходит. Его сапоги стучат по полу — шаг лёгкий, почти танцующий.       — Теперь ты принадлежишь семейству Сано, — продолжает второй альфа, тот, что пахнет грозой. Голос у него ниже, спокойнее, но в нём слышится властность. — Ты будешь принадлежать лично Изане и слушать его в первую очередь. Сегодня вечером я и брат преподнесём тебя как подарок, так что оставайся в этой комнате и не показывайся никому на глаза, пока я не приду за тобой. Понял?       — Да, Господин Сано. — Голос омеги хриплый, неестественный от долгого молчания. Он уверен, что оба альфы скривились — господину Ханагаки его голос никогда не нравился.       Медленно, двигаясь вдоль стены, Седьмой добирается до угла комнаты и замирает там, стараясь не привлекать внимания.       — Ты можешь сесть, — бросает тот же альфа.       Омега опускается на пол, прикрывает глаза и снова уходит в свои мечты. Альфы, не обращая на него внимания, обсуждают предстоящий праздник. Седьмой старается не слушать — лучше быть глухим и слепым по своей воле, чем лишиться слуха и зрения на самом деле.

***

      Он сидит в тёмной комнате, освещённой лишь луной. Сколько прошло времени, он не знает. В одиночестве он позволяет себе смотреть в окно: видна полоска подоконника, край стекла в свинцовом переплёте, и в нём — кусочек неба со звёздами. Это помогает отвлечься от боли в спине, от мыслей о том, что теперь с ним будет. Слёзы текут сами, он стирает их воротом рубахи.       Шаги в коридоре заставляют замереть и перестать дышать. Дверь распахивается, и знакомый запах — предгрозовой, с оттенком влажной земли и озона — врывается в комнату. Альфа хватает его за плечо и тянет за собой.       — Изана-кун сегодня устал, так что сбежал с собственного праздника, — говорит он на ходу. Седьмой видит его ноги: длинные, в узких брюках, заправленных в высокие сапоги, шаг широкий и уверенный. — Ты останешься у двери и войдёшь, как только я тебя позову, понял?       — Да, Господин Сано.       У дверей комнаты альфа оставляет его и заходит внутрь. Седьмой прислушивается, переступая с ноги на ногу, боясь пропустить момент, когда его позовут, и боясь попасться на глаза случайному прохожему — сейчас он выглядит как подслушивающий.       — Войди, — громко произносит альфа.       Омега вздрагивает, но быстро берёт себя в руки и входит, останавливаясь у порога. Взгляд упирается в пол: ковёр с вытертым ворсом у двери, дальше — блестящие доски, на которых лежат длинные тени от мебели.       — У него аромат оказался приятным после того, как мы отмыли его, — говорит альфа кому-то в глубине комнаты. — В общем, он полностью твой. — Ладонь ложится на плечо омеги, тёплая и тяжёлая. — Но пожалуйста, будь добрее.       — Я не Манджиро, — доносится из глубины комнаты. Голос низкий, с хрипотцой, в нём слышится раздражение, но аромат грозы, наполнявший комнату, вдруг становится легче, словно ветер разогнал тучи. Омега невольно вдыхает глубже.       — Кхм… в общем, помни — они такие же люди! — продолжает первый альфа.       — Шиничиро! — одёргивают его.       — Не смотри на то, что говорят другие! Они тоже люди, но все привыкли относиться к ним хуже, чем к свиньям. — Альфа подталкивает омегу вперёд, и тот, споткнувшись, падает на колени прямо у ног второго. Перед глазами оказываются тёмные брюки из дорогой ткани, заправленные в мягкие кожаные сапоги без каблука. От них исходит тот самый грозовой аромат, но теперь к нему примешивается что-то острое — недовольство. — Извини. В общем, он теперь твой.       Дверь за спиной скрипит, и омега понимает, что Шиничиро ушёл. Он медленно поднимается, чувствуя на себе тяжёлый взгляд.       — Ты мне не нужен, — произносит второй альфа, и его аромат снова сгущается, давит на плечи. — Так что просто не болтайся под ногами. Ясно?       — Да, Господин.       — Чего застыл? Ступай отсюда.       Омега выходит в коридор и останавливается в недоумении. Куда идти? Он опускается на пол у стены рядом с дверью и сидит, слушая, как в особняке шумит праздник. Где-то играет музыка, слышны голоса, смех. Его глаза закрываются сами собой. Сквозь сон он чувствует, как мимо проходят люди, один раз кто-то останавливается рядом, убеждается, что он жив, и уходит. Седьмой уверен: не из заботы — просто хотели вынести «мусор» из особняка.       Он просыпается, когда всё затихает, а каменный коридор наполняется холодом. Поджав ноги, он сидит, прижимаясь затылком к стене. Боль в спине пульсирует, живот сводит от голода, во рту пересохло. Но он продолжает сидеть, не имея разрешения уйти. В детстве дети господина Ханагаки, зная его страх темноты, запирали его в подвале. Он ломился в дверь, рыдал, а потом его пороли розгами. Со временем он понял: лучше сидеть в темноте и молчать, чем выходить на свет с окровавленной спиной.       Дверь открывается, и он чувствует аромат грозы — тот самый, из комнаты. Альфа замирает, заметив его.       — Чего ты тут сидишь? — раздражённым шёпотом спрашивает он, закрывая дверь.       — Я… не знаю, куда мне идти.       — Почему ты не пошёл к остальным омегам?       — Вы не приказали.       — Ты что, псина?       — Нет.       — Это был сарказм, идиот. Встань.       Он вскакивает, едва не падая — ноги затекли и кажутся деревянными. Альфа подхватывает его, но тут же отталкивает.       — Извините! — Омега снова падает на колени, склоняясь к его ногам.       — Марионетка… — усмехается альфа. — Встань, у меня для тебя есть дело.

***

      Омега лежит в постели альфы, накрывшись одеялом с головой. Матрас под ним мягкий, пахнет чистым бельём и тем самым грозовым ароматом — тревожным, но почему-то успокаивающим. Он боится дышать, боится пошевелиться. Каждый раз, когда дверь приоткрывается и кто-то заглядывает внутрь, сердце начинает колотиться так, что кажется, его слышно во всём особняке. Он хочет выскочить из постели и пасть ниц перед тем, кто прожигает взглядом его, укутанного в хозяйское одеяло. Но дверь снова закрывается, и он остаётся один, дрожа от ужаса. Он совершает то, за что ему давно отрубили бы пальцы или голову.       Так он лежит до самого рассвета, когда дверь снова скрипит и к кровати быстрым шагом подходит альфа. Поступь твёрдая, уверенная, половицы почти не скрипят под его весом — он движется как хищник.       — Марионетка. — Ладонь ложится на плечо омеги, и тот мигом скатывается с кровати на пол, вызывая у альфы приступ смеха. Седьмой видит перед собой его сапоги — теперь он может рассмотреть их лучше: мягкая чёрная кожа, потёртости на носках, серебряные пряжки с гравировкой в виде каких-то символов. — Кто-нибудь заходил?       — Да.       — Входил в комнату?       — Нет, — омега мотает головой.       — Запомни. Всю ночь я провёл в комнате. Я никуда не уходил, а ты… спал на… — Альфа оглядывается, снимает со стены плащ и бросает его на пол за кроватью, скрывая от взгляда от двери. Плащ падает с мягким шорохом, омега видит его край — тёмно-синее сукно с серебристой подкладкой. — …плаще, у моей постели. Понял?       — Да, Господин Изана.       — Где я провёл всю ночь?       — Вы спали, Господин. Прямо здесь, на этой кровати.       По комнате расползаются радостные феромоны — тёплые, почти ласковые, совсем не похожие на те, что давили вчера. Омега невольно расслабляется.       — Хорошо, — альфа резко кладёт руку на голову омеги, и тот вздрагивает, дёрнув руками, но тут же опускает их. Ладонь большая, тёплая, пальцы путаются в его спутанных кудрях. Изана хмыкает. — А где ты провёл свою ночь?       — Господин Изана, вы были добры ко мне и позволили отдыхать на плаще у вашей постели.       По комнате разносится довольное урчание альфы — низкое, вибрирующее, почти звериное. Пальцы массируют голову замершего омеги.       — Хороший мальчик.