Моё имя Такемичи!

      Перед Седьмым, сидящим на полу в комнате господина, стояла тарелка, полная горячей, вкусно пахнущей каши на молоке. Пар поднимался над ней, и в этом паре дрожал свет из окна — омега видел только золотистое марево и край глиняной миски с отбитым краем. Он никогда не пробовал ничего подобного, и даже боялся взять ложку — вдруг еда предназначена не ему? Спросить он не мог, поэтому просто сидел, вдыхая сладковатый аромат, от которого желудок скручивало тугим узлом.       — Почему ты не ешь? — Голос альфы донёсся от окна. Седьмой краем зрения видел его тень на полу — длинную, неподвижную, и край раскрытой книги, свисающий с подоконника.       — Мне можно это съесть?       — Я принёс это для тебя. Ты слишком костлявый для того, чтобы имитировать спящего меня. — Послышались мягкие шаги, и в поле зрения появились знакомые сапоги — чёрная кожа, серебряные пряжки. Альфа присел на корточки рядом, и его аромат — предгрозовой, с оттенком озона — стал ближе, плотнее. — Так что возьми ложку и ешь.       Седьмой сжал ложку так, что она до боли впилась в ладонь. Наклонившись к миске, почти касаясь лбом её края, он стал зачерпывать горячую кашу и отправлять в рот, не думая, не жуя — просто глотал, обжигая язык и нёбо. Слёзы выступили от боли, но тепло, опускавшееся в пустой желудок, было почти блаженством. Такого вкуса он не знал никогда.       Три ложки — и вдруг его грубо рванули за волосы назад.       — Ты что творишь?! — Голос альфы был резким, но в нём прорезалось что-то похожее на испуг. Седьмой сжался, ожидая удара. — Остужай, прежде чем глотать!       Пальцы разжались, отпуская волосы, и ложку вырвали из его руки. Омега видел, как та же ложка зачерпнула кашу, как альфа поднёс её к своим губам — край рта, подбородок мелькнули перед опущенным взглядом — и подул. Потом ложка вернулась к его рту.       — Если ты будешь есть слишком горячее, то можешь умереть, — произнёс альфа, и в голосе звучало что-то странное — не злость, а непонятная настойчивость. — Открой рот.       Седьмой повиновался. Тёплая каша легла на обожжённый язык, и слёзы хлынули сильнее — не только от боли, но и от вкуса: сладковато-солёного, молочного, невероятного. Сквозь пелену он впервые поднял взгляд.       Лицо господина было близко. Слишком близко. Седьмой забыл, что нельзя смотреть, забыл обо всём — потому что это лицо оказалось… прекрасным. Светлые, чуть вьющиеся волосы спадали до середины шеи, обрамляя смугловатую кожу. Тонкие, длинные губы были чуть приоткрыты, а глаза — светло-фиолетовые, как разбавленное водой вино, — смотрели прямо на него. В них не было тепла, не было интереса — только пустота, глубокая и неподвижная, как вода в колодце. Но даже эта пустота завораживала. Седьмому показалось, что он смотрит в лицо божества — равнодушного, красивого, опасного.       Он опомнился и резко опустил взгляд, сердце колотилось где-то в горле. Ложка снова коснулась его губ.       — Открой рот, — повторил альфа, и в голосе послышалась усмешка.       Он скормил ему ещё три ложки, а потом вернул прибор и остался сидеть рядом, наблюдая. Седьмой ел медленнее, стараясь дуть на кашу, но всё равно вздрагивал от каждого движения господина.       — Я до сих пор не могу определиться… — заговорил тот спустя минуту. — Кого ты больше напоминаешь — псину или марионетку…       Ладонь опустилась на голову омеги, пальцы зарылись в кудри. Седьмой замер.       — Не отвлекайся, ешь.       Он продолжил есть, а альфа заговорил снова. Голос его стал тише, глуше, и в нём прорезалась какая-то старая, застарелая обида.       — Когда я был младше, у нас во дворе жил старый пёс. Чёрный, кудрявый — прямо как твои волосы. Злобный. Никого не подпускал, кроме отца. Кобель был породистый, огромный — я всегда хотел его потрогать, но он скалился и рычал, стоило подойти ближе. Однажды он загрыз омегу, который по приказу отца принёс ему еду. Просто накинулся и разорвал глотку. Кровь хлестала на землю, омега хрипел и дёргался, а пёс стоял над ним и рычал, не подпуская никого. Никто даже не попытался остановить. Просто потом утащили труп за ноги и скинули в отхожую яму — туда, куда выливали помои и выбрасывали дохлых крыс. А вечером отец играл с этим кобелём, трепал его по холке и называл «хорошим мальчиком». Пёс вилял хвостом, будто был самым ласковым щенком. Я видел это из окна — меня заперли в комнате, и я мог только смотреть.       Пальцы в его волосах замерли. Седьмой перестал жевать.       — Тогда я понял, что жизнь псины важнее жизни омеги. Но знаешь, я всё думал — почему? Ты вот выглядишь жалко. Кидаешься на еду, боишься каждого моего движения. А та псина слушалась только отца. Может, потому что омеги не могут сопротивляться, и за это их презирают?       Седьмой доел, не зная, что отвечать. В животе уже начинало теплеть, но вместе с теплом пришла и знакомая тупая боль — словно кто-то медленно сжимал внутренности в кулаке. Он сжал зубы, стараясь не подавать виду.       — Знаешь, что я сделал с этой псиной? — В голосе альфы появилась странная, холодная весёлость. Седьмой помотал головой. — Ночью я подошёл к его клетке и сквозь прутья поставил миску с горячей кашей, только-только с огня. Она ещё кипела, пар валил. Пёс жадно ел, рычал на меня, а потом… сдох. Отец до сих пор думает, что от старости.       Омега замер. Взгляд упёрся в пустую миску. Боль в животе нарастала — из тупой она превращалась в острую, пульсирующую, словно кто-то ворочал внутри раскалённые угли. Желудок, отвыкший от еды, взбунтовался.       — Хэй… — Альфа потянул его за волосы, заставляя поднять голову. — Собакам просто нельзя горячее. Или ты уже испугался?       Седьмой услышал смех — лёгкий, почти весёлый, — но ответить не смог. Тело скрутило спазмом, он заскулил и ткнулся лбом в пол, прижимая ладони к животу. Жар волнами расходился от желудка, пот выступил на висках. Он слышал, как смех оборвался.       — Ты чего? — Ладонь коснулась плеча, но он почти не почувствовал. Боль была везде — острая, колющая, выкручивающая. — Давно не ел, что ли?       Шаги — быстрые, удаляющиеся. Хлопок двери. Тишина.       Седьмой завалился на бок, подтянув колени к груди. Он дышал часто и поверхностно, стараясь не двигаться, чтобы не тревожить разбушевавшийся желудок. Казалось, внутри всё горит и рвётся. Он не знал, сколько прошло времени — может, минута, может, час. Боль была всем миром, в ней не осталось места для мыслей.       Потом его приподняли. Чьи-то пальцы надавили на скулы, заставляя открыть рот, и полилась жидкость — горькая, холодная, пахнущая травами. Он закашлялся, но глотал. Жидкость медленно потекла по пищеводу, оставляя за собой холодок. И вместе с холодком начал отступать жар.       Постепенно боль стала глуше, мягче. Он почувствовал, что его прижимают к чему-то тёплому, что пахнет грозой. Руки господина обхватывали его, удерживая, и он слышал шёпот над ухом:       — … мне тут. Я не хочу, чтобы моя комната провоняла трупным запахом. Ты вообще ещё даже свою цену не отработал. Давай-давай, приди в себя. У меня на сегодня есть ещё планы.       Седьмой всхлипнул, но боль уже не была такой острой. Она утихала, словно зверь, которого накормили.       — Легче?       Он кивнул. Альфа отстранил его, укладывая на расстеленный плащ — тот самый, тёмно-синий, пахнущий грозой. Седьмой уткнулся носом в ворот, где аромат был гуще всего, и закрыл глаза.       — Ты смотри, раньше времени не помирай.       Шаги удалились, дверь закрылась. А боль всё уходила, оставляя после себя только усталость и странное, почти забытое чувство — тепло. Он заснул, впервые за долгое время не боясь, что его накажут за сон среди дня.

***

      Прошло несколько часов. Солнце уже перевалило за полдень и начало клониться к закату, когда Седьмой, пошатываясь, брёл за господином по рыночной площади. Живот всё ещё ныл — тупая, тянущая боль напоминала о съеденной каше, а к горлу то и дело подступала тошнота. Он старался дышать ртом, чтобы не вдыхать запахи рынка: прогорклое масло, гниющие овощи, потные тела альф и бет, снующих мимо. Босые ноги скользили по грязной брусчатке, в щели между камнями забивалась солома и конский навоз, но он не смел смотреть под ноги — только на мелькающие впереди сапоги Изаны.       Ворох одежды в его вытянутых руках был тяжёлым и неудобным. Ткань пахла краской и чужой пылью — господин останавливался у нескольких лавок, выбирал что-то, бросал короткие фразы торгашам, и с каждым разом ноша омеги становилась больше. Теперь он нёс не только рубахи и штаны, но и пару грубых кожаных ботинок, которые альфа сунул сверху, едва не уронив всю стопку. Седьмой прижимал подбородок к ткани, чтобы удержать равновесие, и почти ничего не видел перед собой. Он ориентировался только на аромат господина — предгрозовой, с оттенком озона — и на звук его шагов.       Они миновали мясные ряды, где в воздухе стоял густой запах крови и требухи, и свернули в сторону выхода с рынка. Седьмой чувствовал, как кружится голова — то ли от голода, то ли от тошноты, то ли от усталости. Он споткнулся о выступающий камень, едва не упал, но удержался, вцепившись пальцами в ткань. Изана даже не обернулся.       — Псинка, за мной, — бросил он через плечо, и Седьмой послушно ускорил шаг.       Дорога обратно в особняк показалась бесконечной. Гравий под ногами сменился утоптанной землёй, потом — каменной крошкой у ворот. Седьмой узнал это место по звуку: скрип ржавых петель, голос стражи, приветствующей господина, и смена запахов — конюшня, кузница, сад. Он не поднимал глаз, но чувствовал, как тень от высоких стен падает на лицо, как воздух становится прохладнее и чище.       Внутри особняка пахло деревом, пылью и едой — где-то готовили ужин. Седьмой слышал, как перекликаются слуги, как стучат кастрюли на кухне. Он плёлся за Изаной по коридору, с трудом переставляя затёкшие ноги, когда впереди раздался голос — молодой, с ленивой растяжкой:       — Изана! Стой!       Шаги господина замедлились. Седьмой увидел, как перед сапогами Изаны появилась другая пара ног — в дорогих, но небрежно зашнурованных ботинках, с грязными подошвами. От них исходил металлический аромат с примесью мяты — тот самый, что он запомнил с первой встречи. Тот альфа, что задирал ему рубаху, проверяя стигму. Тот, кого называли Манджиро.       — Чего сегодня такой хмурый? Дед хотел бы видеть наш прогресс, он приглашает в додзё.       — Манджиро, иди один, я слишком устал.       — От чего ты мог устать? — В голосе послышалась усмешка, и Седьмой почувствовал движение воздуха — альфа сделал шаг в его сторону. Он не успел даже напрячься, как чужая ладонь грубо сжала его ягодицу сквозь тонкую ткань рубахи. Омега замер, вжимая лицо в ворох одежды. Сердце заколотилось где-то в горле. — Разве что… Всю ночь игрался с новой игрушкой?       Пальцы альфы сжались сильнее, причиняя боль, потом скользнули ниже, задирая подол. Седьмой почувствовал, как ткань ползёт вверх, оголяя бёдра, как прохладный воздух коридора касается кожи. Он не смел пошевелиться. Его учили: альфы имеют право. Сопротивление — смерть или наказание хуже смерти.       — Ну-ка, дай посмотреть, что там Изана прячет, — пробормотал Манджиро, и его пальцы грубо впились в бедро Седьмого, раздвигая складки рубахи. Омега зажмурился, чувствуя, как краска стыда заливает лицо и шею. Чужая рука была горячей и жёсткой, ногти царапали кожу. Он хотел исчезнуть, провалиться сквозь пол, но тело не слушалось — только дрожало мелкой дрожью, и из груди вырвался тихий, жалобный скулёж.       Внезапно воздух стал густым и тяжёлым — раздражённый феромон Изаны ударил в нос, острый, как пощёчина. Седьмой вздрогнул, вжимая голову в плечи.       — Воу, братец! — Манджиро тут же отдёрнул руку и отступил на шаг, поднимая ладони в примирительном жесте. Его ботинки мелькнули в поле зрения и замерли на расстоянии. — Я же просто шутил, так бы и сказал, что ещё не наигрался!       Изана ничего не ответил. Его сапоги развернулись и зашагали дальше по коридору — быстро, жёстко, не оглядываясь. Седьмой, спотыкаясь, бросился следом, всё ещё чувствуя на бедре горячий след от чужих пальцев. За спиной раздался короткий смешок Манджиро, и омега вздрогнул снова.       Они дошли до двери комнаты. Изана рванул её на себя, вошёл, и Седьмой, не успев затормозить, едва не влетел лицом в захлопнувшуюся створку. Он замер на месте, прижимая к груди одежду, не зная, что делать. Ноги гудели, руки онемели, живот всё ещё ныл, а к горлу подкатывала тошнота. Он стоял и ждал, не смея пошевелиться.       Прошло, казалось, не меньше четверти часа. Дверь снова распахнулась. Господин выхватил у него из рук вещи и швырнул их на пол комнаты, а потом схватил самого омегу за ворот рубахи и втащил внутрь. Седьмой споткнулся, едва не упал, но удержался, вжимая голову в плечи. За спиной грохнула дверь.       Он замер, опустив взгляд в пол. Тело била крупная дрожь — он не знал, за что его накажут, но знал, что накажут обязательно. Альфы всегда находили причину. Он слышал, как Изана стоит за его спиной, как его дыхание — тяжёлое, с присвистом — раздаётся совсем близко. Аромат господина стал густым, давящим, он заполнял комнату, вытесняя воздух. Седьмой инстинктивно оголил шею, показывая ароматическую железу — знак полного подчинения.       — Псина… — раздалось сзади. Шаги. Один. Второй. Горячая ладонь легла на бедро — туда, где всё ещё горела кожа от прикосновения Манджиро, — и сжалась с силой, вырывая из груди омеги сдавленный всхлип. Изана прижался грудью к его спине, его дыхание обожгло ухо. — Ты настолько глуп, чтобы позволять другим прикасаться к себе? Так смирно стоял, будто твоего хозяина и не было рядом, да? Ну чего молчишь?       Седьмой открыл рот, но из горла вырвался только жалкий скулёж. Ему было страшно. Страшно не только из-за того, что сделал Манджиро, — страшно из-за того, кто стоял сейчас за его спиной. Изана был непредсказуем. Он мог быть ласковым, мог кормить с ложки и гладить по голове, а мог в следующее мгновение схватить за волосы и швырнуть на пол. Седьмой не понимал его. Не понимал, что от него хотят. И этот страх — липкий, холодный — сковывал сильнее любой боли.       — Я вас не понимаю… — прошептал он, чувствуя, как пальцы на бедре сжимаются до хруста, впиваясь в мышцы.       — Почему ты смирно стоял, пока Манджиро касался тебя?! Или ты тоже считаешь, что каждый имеет право брать то, что принадлежит мне?       — Я не смею… — Омега дёрнулся, но замер, не посмев даже прикоснуться к чужой ладони. Слёзы уже текли по щекам, он всхлипывал, с трудом выговаривая слова. — Не смею сопротивляться альфам!       Ладонь разжалась. Седьмой облегчённо выдохнул, но в следующее мгновение его толкнули в стену. Спина и затылок ударились о твёрдое, перед глазами вспыхнули искры. Он сполз по стене, сжавшись в комок, и поднял взгляд ровно настолько, чтобы видеть ноги Изаны — напряжённые, расставленные, вбитые в пол.       — Твой господин только я! — Голос альфы сорвался на крик, и феромоны хлынули в комнату волной — густые, удушающие, пахнущие грозой и чем-то горьким, как полынь. Седьмой закашлялся, голова закружилась, он упёрся лбом в пол, пытаясь дышать. — Я кормлю тебя! Одеваю и забочусь! А значит, ты не даёшь ещё кому-либо касаться себя! Чего молчишь? Хватит дрожать! Почему ты, блядь, молчишь?!       — Мне стр-рашно… — выдавил омега, заикаясь. Он ждал удара, готовился к боли, но вместо этого на его голову опустилась ладонь — тёплая, тяжёлая. Он замер.       Феромоны начали рассеиваться. Изана выдохнул — долго, со свистом.       — Мне не нравится делиться тем, что принадлежит мне… — заговорил он тише, и пальцы снова зарылись в кудри, массируя голову. — Все всегда пытаются что-нибудь отнять у меня. Поэтому не смей просто стоять. Не позволяй прикасаться к тому, что принадлежит мне. Понял?       — Да, Господин Изана.       — Если Манджиро вновь положит на тебя свои лапы, просто пинай его в пах… — В голосе мелькнула усмешка. — А после беги прямо ко мне. Понял?       — Да, господин Изана.       Рука господина скользнула с волос на подбородок, заставляя поднять лицо. Седьмой встретился взглядом с фиолетовыми глазами — пустыми, холодными, но сейчас в них горел какой-то опасный огонёк.       — Запомни… — Изана отступил. — Я не люблю, когда мои вещи трогают без разрешения.       Он подошёл к куче одежды на полу, вытянул оттуда рубашку и штаны, протянул омеге.       — Надень.       Седьмой стянул с себя старую рубаху, не думая о том, что альфа видит его шрамы и свежую, всё ещё пульсирующую стигму. Он натянул новую одежду — ткань пахла чужой лавкой и краской, но была мягкой и чистой. Изана снова подошёл, взял его за подбородок, разглядывая мокрое от слёз лицо. Седьмой зажмурился.       — Волосы нужно подрезать… открой глаза.       Он открыл. И снова увидел это лицо — прекрасное и пугающее, с тонкими губами, смуглой кожей и светлыми, чуть вьющимися волосами. Изана смотрел на него изучающе, и омега не выдержал — отвёл взгляд.       И в этот момент аромат альфы резко усилился. Не агрессивно, но ощутимо — как порыв ветра перед грозой. Седьмой невольно сморщился, его ноздри дрогнули, и он тут же замер, осознав свою ошибку. Пальцы на подбородке сжались сильнее.       — Ты чуешь! — В голосе Изаны прозвучало удивление, почти восторг. Седьмой перестал дышать. Его сердце забилось где-то в горле — если господин узнает, что у него сохранилось обоняние, его могут… Он не знал, что именно, но все истории, которые он слышал о наказаниях для омег, вихрем пронеслись в голове. Клеймо на лице? Выжигание ноздрей? Или просто убьют, как бракованную вещь? — Я ещё не встречал омег, которым оставляли обоняние!       Изана выпустил успокаивающий феромон — тёплый, обволакивающий. Седьмой невольно вдохнул глубже и тут же встретился взглядом с альфой. На лице господина играла коварная улыбка.       — Точно же чуешь!       Омега опустил взгляд, нервно теребя край новой рубахи. Он не хотел признаваться. Каждое слово могло стать приговором.       — Почему ты молчишь? — Изана склонил голову к плечу. — Ты ведь чувствуешь аромат?       Поджав губы, Седьмой кивнул и тут же вжал голову в плечи, ожидая удара. Но удара не последовало. Альфа только хмыкнул и отпустил его, отходя к окну.       — Впервые вижу, что омега чует. Это необычно. — Он смотрел во двор, где прислуга сновала в предзакатном свете. — Я сегодня вновь уйду, тебе нужно лежать в постели и изображать, будто я сплю. — Он обернулся, опираясь поясницей о подоконник. — Где я сегодня буду ночевать?       — Вы будете спать в своей постели, — выпалил омега, не задумываясь.       — Хорошо. — Изана улыбнулся — легко, почти по-доброму. — Ты быстро учишься.       В дверь постучали. Просунулась голова Шиничиро — Седьмой узнал его по аромату, более мягкому, чем у остальных альф в доме, с нотками хвои.       — Скоро ужин будет готов.       — Я сейчас подойду.       Шиничиро, казалось, не слушал. Его взгляд упёрся в Седьмого.       — Ну как? Поладили?       — Нормально.       — Смотрю, ты его приодел…       — Противно смотреть на мешок, в котором он был. — Изана пожал плечами, но Седьмой слышал в его голосе сдержанность — с этим альфой он говорил иначе, чем с Манджиро. — Иди вперёд, я приду.       — Ты меня выгоняешь? — Шиничиро картинно схватился за сердце.       — Да.       — Изана, ты знал, что чертовски прямолинейный?       Альфа кивнул. Старший брат картинно вздохнул, а потом шагнул к омеге. Седьмой, вспомнив слова господина, отшатнулся, не дав коснуться своего лица. Изана за его спиной довольно усмехнулся.       — Как назвал его? — спросил Шиничиро, указывая на омегу.       — В смысле?       — Ну я же тебе говорил, что омеги тоже люди! Как ты будешь его называть?       — Я называю его псиной, — бросил Изана, уже направляясь к двери.       — Изана! Это не имя, называй его нормально!       — Омеги и без имени нормально живут.       — Изана…       — Не учи меня, я сам разберусь, как мне жить. — Альфа открыл дверь, пропуская брата, и, прежде чем выйти, обернулся. — Прибери здесь. Вода и тряпки в кладовке на первом этаже.       Дверь закрылась. Седьмой остался один. Он медленно опустился на колени, собирая разбросанные вещи, и только сейчас заметил, что его руки всё ещё дрожат. Живот снова заныл, напоминая о себе. Он прижал ладонь к животу, пытаясь унять боль, и глубоко вздохнул. Нужно было найти воду и тряпки. Нужно было убрать комнату. Нужно было выжить.

***

С тех пор, как альфа покинул комнату, прошло не меньше четырёх часов. За окном окончательно стемнело, и теперь комнату освещала только одинокая масляная лампа, которую Седьмой зажёг, повинуясь многолетней привычке экономить свечи. Он не знал, разрешено ли ему зажигать свет, но в темноте убираться было невозможно, а оставить комнату грязной — ещё страшнее.       Всё это время омега работал без остановки. Живот всё ещё ныл — тупая, тянущая боль напоминала о съеденной каше, а при резких движениях к горлу подкатывала тошнота. Он старался двигаться плавно, не наклоняться слишком низко, но уборка требовала усилий. Он тёр пыль с подоконника, и от запаха влажной тряпки его мутило. Он начищал до блеска железные подсвечники, и металлический запах напоминал кровь. Он передвигал стул, и спина отзывалась болью в свежей стигме. Но он не останавливался. Работа была единственным, что приносило хоть какое-то подобие покоя — когда руки заняты, голова молчит.       Он мыл пол, стоя на коленях, и видел перед собой только доски, потемневшие от влаги, и собственные пальцы, покрасневшие от холодной воды. Он не смел поднять взгляд на окно, за которым была ночь, — боялся увидеть своё отражение и снова вспомнить, кто он такой. Вместо этого он представлял себя альфой или бетой, идущим по улице с гордо поднятой головой, выбирающим товары на рынке, называющим своё имя каждому встречному. Это помогало скоротать время.       Резко распахнувшаяся дверь вырвала его из мечтаний. Он как раз стоял на подоконнике, вытянувшись, чтобы протереть верхнюю часть оконной рамы, и от неожиданности едва не упал. Тряпка выскользнула из рук, он поспешно спрыгнул на пол, вжимая голову в плечи и ожидая окрика. Но альфа его будто и не заметил.       Седьмой уловил аромат господина раньше, чем увидел его ноги. В запахе предгрозового неба появилась новая нота — усталость, тяжёлая и горьковатая, как полынь после дождя. Изана прошагал к кровати, даже не взглянув на омегу, и рухнул на неё, раскинув руки. Сапоги его свисали с края, и Седьмой видел, как на них налипла грязь — значит, он был на улице, возможно, в том самом додзё, о котором говорил Манджиро.       — Я устал… — Голос альфы звучал глухо, словно он говорил в потолок. — Дед всё же заставил спарринговаться с Манджиро.       Седьмой переминался с ноги на ногу, нервно теребя влажную тряпку. Он не знал, что делать — продолжить уборку или замереть и ждать приказа. Живот снова скрутило, и он прижал свободную ладонь к животу, надеясь, что господин не заметит.       — Иногда мне кажется, что я здесь лишний… — продолжил Изана, и его аромат стал ещё тише. — Даже Шиничиро, совершенно отличающийся от всех Сано, ведёт себя как они… — Он повернул голову, и Седьмой почувствовал на себе его взгляд, хоть и не видел его — смотрел в пол. — Не смей рассказывать хоть кому-то о том, что я тебе говорю. Понял?       — Да, господин Изана. — Слова вырвались сами, мгновенно, как и всегда, когда альфа требовал ответа.       Взгляд Изаны снова упёрся в потолок.       — Иногда мне кажется, что я не Сано… точнее, что моя мать точно не Сакурако… думаю, мой папаша просто нагулял меня. — Он приподнялся на локтях, и Седьмой увидел, как напряглись его плечи. — Подойди ко мне.       Омега быстро повесил тряпку на край ведра и подошёл, вставая рядом с постелью. Руки сами сложились перед собой, голова опустилась. Он чувствовал, как альфа сдвинулся к краю кровати, как его дыхание стало ближе. Изана заглянул в его лицо снизу вверх — Седьмой видел только край его подбородка и светлые пряди волос, упавшие на лоб.       — Как бы мне тебя назвать, пёсик? — В голосе альфы появилась странная, почти мечтательная интонация. — Мэнэбу… нет… Нэо? — Он замолчал, и Седьмой услышал, как он скривился — по звуку дыхания, по лёгкому движению головы. — Ужасное имя. — Палец альфы коснулся его губ, слегка постукивая. — Таке… Такемичи! Мне нравится.       Седьмой замер. Имя. У него будет имя. Не номер, не «псина», не «марионетка» — настоящее имя, которое можно произносить. Он столько раз представлял это в своих мечтах, но никогда не думал, что это случится на самом деле. В горле встал ком, а к глазам подступили слёзы — не от боли, а от чего-то непонятного, что распирало грудь изнутри.       — Тебе нравится имя, псинка?       — Да. — Омега не смог сдержать улыбку. Она сама выползла на лицо, растянула губы, и он тут же попытался её спрятать, опуская голову ещё ниже. Но альфа уже заметил.       — Тебе так понравилось имя? — В голосе Изаны слышалась усмешка, и Седьмой почувствовал, как его аромат становится теплее. — Такемичи… — Омега вздрогнул, услышав своё имя из чужих уст, и невольно вскинул голову, встречаясь взглядом с альфой. — … ответь мне, тебе понравилось имя?       — Да, господин Изана. — Он не мог врать. Не сейчас.       Ладонь альфы сомкнулась вокруг его запястий, притягивая ближе. Седьмой почувствовал тепло чужих пальцев, увидел, как в свете лампы блестят фиолетовые глаза — уже не пустые, а наполненные каким-то странным, опасным весельем.       — Так вот, псинка. Будешь себя хорошо вести и выполнять все мои приказы, я разрешу тебе называться Такемичи. Понял?       — Да, господин Изана! — Улыбка снова прорвалась, и на этот раз он не пытался её спрятать. Он не мог. Слишком долго он ждал этого момента, слишком много раз представлял его в своих мечтах.       Изана засмеялся — в полный голос, запрокинув голову. Его смех был лёгким, почти мальчишеским, и совершенно не вязался с тем холодным, пустым взглядом, который Седьмой видел раньше. Омега слушал этот смех и чувствовал, как внутри что-то тает — стены, которые он строил годами, чтобы не привязываться, чтобы не надеяться, чтобы просто выжить. Он знал, что это опасно. Знал, что альфы непредсказуемы, что доброта может смениться жестокостью в любой момент. Но сейчас, в эту минуту, он позволил себе поверить.       Изана отсмеялся и отпустил его запястья, откидываясь обратно на постель. Его аромат стал спокойным, почти умиротворённым, и Седьмой вдохнул его полной грудью, чувствуя, как отпускает напряжение в животе. Боль всё ещё была там, глухая и ноющая, но теперь она казалась почти неважной.       — Ладно, псинка, — произнёс альфа, прикрывая глаза, — теперь у тебя есть имя. Не заставляй меня жалеть об этом.       — Я не подведу, господин Изана, — прошептал Седьмой, и впервые за долгое время его голос прозвучал почти твёрдо.       Изана ничего не ответил, только едва заметно кивнул. Его дыхание стало ровнее, и Седьмой понял, что он засыпает. Омега осторожно отошёл от кровати, опустился на колени у стены, где лежал расстеленный плащ, и прижался щекой к грубой ткани, всё ещё хранившей запах грозы. За окном шумел ветер, где-то вдалеке лаяла собака, а в комнате было тепло и тихо.       Седьмой закрыл глаза и впервые за долгое время позволил себе не думать о завтрашнем дне. У него было имя. У него был господин, который дал ему это имя. И, может быть — только может быть, — этого достаточно, чтобы прожить ещё один день.       Он заснул с этой мыслью, и в его снах не было ни подвала, ни розог, ни криков. Только светловолосый альфа с пустыми фиолетовыми глазами, который смотрел на него и улыбался.