Последняя капля крови

Белёсые волосы — ниспадавшие, по обыкновению, на изящную спину — были спутаны. Во взгляде бескрайним океаном плескался ужас, до самых костей вгрызавшийся в нежную плоть. Сердце болезненно билось о грудную клетку, словно бы пытаясь выпрыгнуть оттуда. Губы дрожали, в горле стоял жуткий ком. Перед глазами потемнело, а в этой холодящей тьме виднелась лишь одна единственная картинка. Кровь... Как много крови!.. И этот до тошноты отвратительный запах... «Зачем?.. Почему он сделал это?..» — по щекам горячим потоком потекли слёзы. Глаза начало щипать от страха, с головой накрывшего её, и от выплеснутого в кровь адреналина. Воздух в лёгких совсем иссяк. Каждой клеткой своего тела она чувствовала, как задыхалась: если не физически, то морально. Жадно глотая ртом кислород, девушка опустила взор на окровавленные одежды и вскрикнула, сильнее вжимаясь в массивные двери замка. Руки были расставлены в стороны, как бы преграждая путь любому, кто осмелиться войти в императорскую резиденцию. Она понимала, как глупо или даже смешно, должно быть, сейчас выглядит; прекрасно знала: тот человек не придёт. Не потому, что страшился гнева своего правителя, а потому, что был мёртв. Она знала это и продолжала стоять, всё ещё ощущая на себе прикосновение холодных пальцев. Они бесцеремонно схватили её там, на улице, и долго не желали отпускать. Мучительно долго. Пришлось закрыть рот ладонями, чтобы не закричать, и, делая безуспешные попытки высвободить ногу, наблюдать за тем, как несчастный пытался по слогам произнести столь маленькое и жалостливое слово. «По-мо-ги» — заупокойной мессой играло в её голове. Тот человек — судя по изорванному ханьфу, это был простой рабочий — лежал на грязной пыльной земле, прижимаясь к ней худощавой щекой. Казалось, даже сквозь одежды девушка могла видеть очертания его тонких костей. В этот момент она впервые ощутила целую палитру эмоций: ужас, омерзение и глубокую печаль. Они были настолько сильны, что заставили замереть на месте и стеклянным, невидящим взглядом наблюдать за желтоватой пеной, пузырящейся у чужих губ. От подобной сцены нутро сжалось в один большой комок, а в глазах начало плыть: ни то от душащих слёз, ни то от сильного страха. И лишь хриплый стон заставил девушку опомниться. Зрачки несчастного закатились, тело сотрясла предсмертная судорога, которая в следующий миг прекратилась. Если бы «мука» была человеком, она бы определённо выглядело таким образом: истерзанная жизнью, истощённая и покрытая множеством порезов, так и сочащихся багряным соком. Мужские руки больше не держали девушку. Она была свободна. «Свободна...» — эхом отразилось в помутнённом сознании и она бросилась бежать. Ноги постоянно цеплялись за мертвенно-бледные конечности других людей, что распростёрлись на доброй половине дороги. Кто-то из них был мёртв, кто-то только переступал порог смертного одра. Поистине ужасающая картина. Стараясь не смотреть на землю и не обращать внимание на звуки, которые издавали кости, ломающиеся под тяжестью её тела, — девушка добежала до спасительного дворца. Много лет он казался ей безжалостной тюрьмой, а стражники — хмурыми надзирателями, однако теперь она была счастлива оказаться запертой в четырёх стенах. После того как железные двери были затворены, девушка простояла у них ещё несколько долгих минут. В ушах звенело, грудь вздымалась в такт порывистым вдохам. Несколько мужчин в форме — прибывших, очевидно, на смену ушедшим — подбежали к девушке с тревожными возгласами. — Госпожа Ван! Госпожа Ван, что с Вами? Вы в порядке? «Они только пришли и, должно быть, не видели, как я выходила наружу» — подумала девушка и прикрыла глаза, чувствуя лёгкую пульсирующую боль в висках, — «Это хорошо». — Я просто... Дурно себя чувствую. Должно быть... Должно быть это из-за пропущенного обеда, — даже не пытаясь натянуть улыбку, она вежливо кивнула собравшимся, — Прошу меня простить, я... Сейчас я намерена отправиться в свои покои. Отказавшись от сопровождения, девушка направилась в сторону своей комнаты. Неровная поступь и нервно подрагивающие плечи выдавали недавно испытанный кошмар. Стараясь не обращать внимания на шёпот поданных, она медленно шагала вслед за многочисленными поворотами и вскоре скрылась за дверьми родных спален. Обессиленно рухнув в постель, она зарыдала: горько, время от времени давясь собственными же слезами. В голове было множество мыслей, однако она не могла уцепиться ни за одну из них. При малейшем усилии сделать это — с каждой секундой нарастала боль. Не только головная, но и та, что заставляла сердце неприятно сжиматься внутри. Хотелось одним резким движением вырвать его и закинуть в самую даль, лишь бы не болело. Ну почему, для чего ей вдруг вздумалось прогуляться? Почему не сиделось дома, отчего нужно было выйти за пределы резиденции? «Глупая, глупая, глупая Ван Лин!» — бранила себя девушка. Как бы эгоистично это ни звучало, но ей безумно хотелось отмотать время назад и забыть весь этот ужас. Тогда, она бы ни в жизнь не вышла ни из здания, ни из собственной комнаты. Она была согласна навечно запереться здесь, только бы из памяти стёрлись эти запахи и звуки, эти кошмарные воспоминания. Больнее всего было от знания, кто выпустил из берегов окровавленную реку и позволил ей захлестнуть всю страну. Это был сам император: жестокий правитель и столь же обходительный муж. Именно он и никто другой. Нет человека, способного бесчинствовать в чужих владениях, кроме как того, который находится у власти. Спустя некоторое время, но всё в тот же день, госпожа Ван предприняла попытку задушить себя подушкой. Она надеялась, что если не сможет задохнуться, то совершенно точно захлебнётся слезами. И тогда она сможет избавиться от терзающих душу мыслей и от непрекращающихся болей. Но судьба, судя по всему, не была благосклонна к ней в этот день. Впрочем, как и во все другие: минуты отчаяния не раз охватывали эту хрупкую, по её же мнению, девушку. Пока муж пребывал в отъезде на неопределённое время, у неё было как минимум около полугода, чтобы обдумать своё отношение к происходящему. Однако она не могла... Не могла и упрямо не желала делать этого. При малейшем упоминании того дня — даже у себя в голове — руки сразу же начинали трястись, к горлу подступала тошнота, а в уголках глаз собирались слёзы. Это было невыносимо. Такое состояние убивало сильнее, но медленнее (в чём, собственно, и заключался его главный недостаток), нежели самый хороший яд. Чем больше дней проходило, тем больше понимала Ван Лин, почему ей было воспрещено покидать стены императорского дворца. И тем чаще это правило стало нарушаться. Пусть в эти разы она не подходила так близко к селению, но даже издалека видела, как тьма и разруха заполняет каждый уголок её Родины. Наблюдать за этим было до ужаса мучительным занятием, но девушка буквально заставляла себя. За каждый отведённый взгляд она давала себе мысленную, словесную пощёчину. И та была в сто крат больнее обычной. Она чувствовала, что своим бездействием вносит себя в список соучастников, в тех, кто получал несметное наслаждение от страданий простого народа. И от этих мыслей на кончике языке становилось горько, а душу наполняло отвращение к самой себе. «Нет! Так больше не может продолжаться!» — подумала она и плечи тут же сотрясла новая волна рыданий. Решение проблемы было только одним: избавиться от предводителя, от того, под чьим знаменем горел адский костёр. Но разве она могла? Несмотря на жестокую действительность, взявшую сознание в плотное кольцо, она по-прежнему любила, всё ещё питала к тому человеку нежные чувства. Проведя с ним так много времени... Разве девушка могла вот так, в одно мгновение оборвать его жизнь? «Нет... Я не могу!...» — продолжала плакать госпожа, закрыв лицо ладонями. Так, терзаемая сомнениями, она провела в замке ещё несколько месяцев. Каждый день она выходила на улицу, и каждый день её щёки обрамляли слёзы. Конфронтация двух совершенно противоположных эмоций сводила с ума. Настолько, что обычно общительная девушка совсем закрылась в себе, перестала улыбаться и — по мнению слуг — практически не покидала покоев. Частым стал и пропуск приёмов пищи. Она могла по нескольку дней не являться в залу с громадным столом, обставленным всевозможными яствами, а затем — перекусив чем-то совершенно незначительным — вновь уходить к себе. Однажды она вовсе, повергла в шок жителей резиденции. А всё потому, что на несколько суток закрылась в библиотеке, которая располагалась в доме отдельной большой комнатой. Это было действительно удивительным действием, поскольку прежде она ни разу не проявляла интереса ни к тем, ни к каким-либо ещё книгам. Но сейчас, не заботясь о сне, она с особым усердием просматривала все учебники и пособия, содержащие в себе хоть немного информации о растениях и травах. И вскоре она нашла именно то, что искала. Внимательно изучив информацию, она кивнула собственным мыслям. Теперь дело оставалось за малым: отправиться в земной ад, что располагался прямо за дверьми императорского жилища, осторожно сорвать побеги с фиолетовыми цветами и придумать, как добыть их сок. «Да... Пустяки...» — устало запрокинула голову Ван Лин, зарываясь пальцами в длинные волосы. Остались считанные дни до приезда мужа и, если она позволит себе дать слабину, то рискует не успеть. «Одному небесному повелителю известно, что со мной станется, если он узнает» — подумала она и внутренне содрогнулась. Конечно, она любила и была уверена в его и собственной искренности, но даже так понимала, что подобного рода вещи (как, например, измены и предательства) — не прощаются. А судя по тому, что она видела, самое лучшее развитие событий из всех возможных — это смерть. Резкая и заботливо-быстрая... Тяжело вздохнув, она оперлась рукой о полку книжного стеллажа и поднялась на ноги. На сегодня она достаточно отдохнула. Пора вновь приниматься за работу. Нельзя медлить, когда каждая секунда на счету. Так, несколько долгих недель проведя за созданием яда, девушка оказалась в просторной зале, где обычно принимала обедала императорская семья. Быстро откупорив маленькую баночку, она вылила содержимое в еду своего мужа и господина. Но не успела сесть за своё место, как дверь позади неё с грохотом отворилась. Едва не подпрыгнув, она обернулась и натянуто улыбнулась при виде грозного возлюбленного. Сердце стучало так сильно, что госпожа Ван боялась: не услышит ли его тот человек? Она почтительно поклонилась и уже была готова оставить сладкий поцелуй на чужих устах, когда мужчина увернулся от объятий и, не говоря ни слова, прошёл к яствам. Растерянная, девушка последовала его примеру и, принимая вежливый жест, села за стол. От волнения начали дрожать руки, а потому Ван Лин не сразу взялась за столовые приборы, боясь, что те выдадут её намерения. Подняв взор на мужа, она съёжилась. Он смотрел на неё из-под полуопущенных ресниц: хмуро и недоверчиво, как обычно смотрят на злейших врагов, предложивших совершить «сделку, от которой сложно отказаться». — Ты что-то подсыпала туда, верно? — наконец послышался голос. Он был холоден, как сталь и резал сильнее, чем самый острый нож. — Н-нет! Я... — пришлось приложить некоторые усилия, прежде чем губы перестали дрожать, а голос приобрёл более уверенный, но в то же время нежный тон. Натянув самое доброжелательное выражение лица, девушка улыбнулась. — Неужели Ваше величество настолько плохого мнения об этой недостойной? — Тогда... — протянул император, решив, очевидно, проигнорировать заданный вопрос. Неспешно, будто бы специально растягивая время, он взялся за палочки для еды и, подцепив ими небольшой кусочек из своего блюда, принялся внимательно рассматривать его. Спустя минуту, а может быть и ещё меньше, он перевёл взгляд с еды на ту, что сидела рядом, — позволь угостить свою милую жену этим прекрасным кушаньем. В глазах госпожи Ван мелькнуло удивление. Нет, они всегда наслаждались трапезой вместе и во время неё, очень часто заботливый муж кормил девушку из своих рук. Однако теперь в еде находился смертельный яд и жена, словно позабыв о прежних временах, отстранилась от ароматного кусочка: резко, ещё до того как он успел коснуться её рта. — О!.. Достопочтенный только что с дороги и, разве может эта недостойная... — судорожно начала лепетать она, но мужской голос тут же перебил. — Ешь! — нетерпение опасной молнией свернуло в потемневших глазах. Громкий приказной тон заставил девушку вздрогнуть. Она поджала губы и отвела взгляд, так и не решаясь прикоснуться к еде. Этот человек... Впервые он был так холоден с ней, впервые общался столь грубым образом. Не дождавшись, чтобы Ван Лин хотя бы немного открыла свои алые, отчего-то искусанные уста, император злобно осклабился. И от этой усмешки, похожей на животный оскал, девушка побледнела больше прежнего. Тот человек, казалось, заметил столь незначительную перемену в её лице. Он начал смеяться — нет! — насмехаться: над ней ли, над собой или же над ситуацией в целом, — на этот вопрос не мог ответить ни один из присутствующих. Смех его — поначалу тихий, больше похожий на плач, — очень скоро превратился в звонкий, раскатистый. Это внезапная смена эмоций: от злости к безудержному, почти безумному смеху напугала госпожу. Если бы она не знала этого мужчину, то подумала бы, верно, что в резиденции гостюет какой-то умалишённый. — Не хочешь есть?! Хорошо! Очень хорошо! — и снова смех. Тот, из-за которого начали потеть ладони, а мурашки ровным строем зашагали вверх по спине, оканчивая свой путь лёгким покалыванием на кончиках пальцев. — Если ты утверждаешь, что там нет и грамма яда, если это действительно то, чего ты хочешь: так тому и быть! Я съем эту чёртову дрянь! Следующие десять минут прошли в полном молчании. Каждый кусочек, что попадал к нему в рот, император пережёвывал со всей тщательностью. По окончании трапезы он, как и полагается человеку воспитанному, промокнул губы бумажной салфеткой. Брови по-прежнему были сведены к одной точке. Стараясь не обращать внимания на то, с каким волнением его избранница то сжимала, то разжимала длинные рукава своего ханьфу, мужчина потянулся к гу — продолговатой винной чаше — и сделал несколько неторопливых глотков. – Ну вот и всё, — в голосе слышались злость и... Что это? Любовь? Боль от предательства? Или что-то другое... Что-то, что он тщательно скрывал под маской жестокого равнодушия. — Теперь, надеюсь, моя милая жена довольна? — Бай Лу... — язвительный тон мужа больно полосовал сердце Ван Лин, оставляя на нём глубокие рваные царапины. Конечно, он имел полное право на ненависть, но от понимания этой простой истины легче не становилось. В груди неизменной величиной находилась всё та же болезненная тяжесть. Желая хоть как-то умерить чужой пыл, она протянула свою руку к его, чтобы сплести пальцы, однако тот, будто ужалённый тысячами диких пчёл, одёрнул свою ладонь. — Не смей обращаться ко мне столь фамильярно! — сосуд, который до этого находился у императора в руках, полетел вниз. Кисло-сладкий напиток багровой лужицей растёкся по полу, напоминая кровавые разводы на одеждах тех — как говорила госпожа Ван — живых мертвецов. Бай Лу же, казалось, даже не замечал этого отвратительного пятна. Он тяжело дышал — очевидно, из-за вспышки гнева — и сейчас тщетно пытался призвать остатки холодного разума. Прикрыв глаза, он нервно потёр переносицу большим и указательным пальцами, — Что ты подсыпала туда? — Аконит... — тихим, едва слышным голосом проговорила девушка. Она понимала: дальше скрывать совершённые деяния было глупым и бессмысленным занятием. Услышав ответ, мужчина запрокинул голову и рассмеялся. Этот смех был злобный, явно не суливший ничего хорошего. — А ты, я смотрю, неплохо подготовилась! Браво, моя дорогая, воистину восхищаюсь твоим умом! — он встал из-за стола, поднял ладони на уровне своей груди и артистично, преисполненный сарказмом, захлопал. Каждое слово сочилось ядом. И абсолютно каждым из них он пытался задеть жену, пока та, вжавшись в своё место, исступлённо молчала. — Но почему?! А-Лин... Моя милая, прекрасная А-Лин!.. Почему из всех тварей, живущих здесь, предательницей оказалась именно та, кого я любил больше жизни и смерти?! Неужто тебе стало жаль — а я знаю, прекрасно знаю о твоих походах — тех вшивых псов?! Решила поиграть в спасительницу мира?! — Я... Те люди... Они... — Ван Лин опустила голову. Безуспешно превозмогая давившие слёзы, она пыталась ответить хоть что-нибудь. Она кусала губы, тёрла кулаком глаза, пытаясь сдержать рыдания в себе, однако солёные капли упрямо скатывались по щекам и падали на одежду. — Внятнее! — проревел мужчина, не обращая никакого внимания на состояние возлюбленной. Не то, чтобы ему было всё равно. Отнюдь. Он всеми силами старался не замечать её стенаний, старался затмить её боль своей. — Почему-то, когда нужно тебе: все части тела работают исправно. — Люди.... Гибло множество невинных людей!.. Повсюду смерть!.. — Ах, вот как. Значит, ты у нас великая благодетельница? А как насчёт твоего предательства? Любовь?! Была ли она когда-нибудь?! — он мерил комнату большими размашистыми шагами. Казалось, ещё немного, и мужчина сойдёт с ума, станет совсем неуправляем. — Все эти годы ты безбожно лгала мне, нагло пользовалась моим титулом! — Нет! — от подобного заявления девушка даже вскочила со стула. Пусть слёзы всё ещё текли из карих глаз, взгляд был твёрд, — Я всегда любила тебя! Любила и люблю до сих пор! — О? Неужели? — император в один миг оказался напротив Ван Лин. Эмоции совсем затуманили разум: теперь не он управлял ими, а они – им. Он обхватил пальцами длинную белоснежную шею. В его руках девушка казалась совсем беспомощной и до невозможности хрупкой, точно славная фарфоровая статуэтка. Было в этом что-то такое, что заставило Бай Лу хищно усмехнуться. Он с каким-то упоением глядел в испуганные глаза и видел, как он думал, истину. Только теперь, когда её жизнь целиком и полностью зависла от него... Только теперь он по-настоящему обладал этой девушкой, всецело: душой и телом. — В таком случае, почему же ты не отведала яду?! Почему решила продать нашу любовь?! — Я, кхх... — госпожа Ван рефлекторно вцепилась в чужие руки, пытаясь сбросить их со своего горла. Дышать было нечем. В ушах начало звенеть, в глазах потемнело настолько, что где-то там, за мужской спиной, она явственно видела, как покачивались неясные тени, ожидающие её конца. Она теряла сознание, — должна была... Закончить... Это... Тут же послышался презрительный смешок, после чего Ван Лин, словно тряпичную куклу, отбросили от себя куда-то в сторону. Она тут же закашляла, сдирая глотку, и с жадностью, будто пытаясь надышаться на целые годы вперёд, вдыхала воздух. Император, тем временем, был охвачен страшной ненавистью и к жене, и к самому себе (поскольку, связавшись с ней, собственноручно выкопал себе погребальную яму). С силой ступая по полу, будто пытаясь вытоптать тропинку, он шагал по маршруту «взад-вперёд». Его откровенно раздражала эта история, до скрипа зубов сердила малодушная госпожа Ван. «Малодушная...» — вихрем кружилось у него в голове, пока появившаяся идея не заставила вскрикнуть от радости. Он опустился на колени, рядом с девушкой, дрожащими от возбуждения костяшками провёл по щеке, по скуле, а затем, переместившись к подбородку, сжал его между своих пальцев. Ужас, застывший во взгляде, заставил императора усмехнуться. Настроение поднялось настолько, что он едва ли не утопал в сладостной эйфории. — Ты говоришь, что любишь, но страшишься пасть вслед за своим мужем. Разве это у супругов зовётся верностью?! — Бай Лу резко вскочил на ноги, — Я готов умереть на твоих прекрасных руках, так будь же и ты готовой принять свою судьбу! Мужчина выудил из-под складок одежд кинжал и воткнул его точно в девичью грудь, туда, где находилось любящие сердце. Рот приоткрылся в беззвучно крике, глаза неверяще глядели на растекающееся по одеждам пятно. Каждый вдох отзывался невыносимым жжением в ране: она чувствовала, как лезвие входит в неё, чувствовала, как оно пронзает каждую клетку её тела. Хотелось рыдать, хотелось кричать и бить того, кто ещё недавно говорил о любви. Но всё, что могла Ван Лин: порывисто дышать и ждать. Ждать, когда те неясные тени, что она видела прежде, заберут её из этого кошмара. Из уголка губ потекла маленькая струйка крови, которая в следующую же секунду была смазана чужим языком. Кто бы подумал, что император станет целовать ту, которую погубил. С каким-то диким отчаянием он прижимался своими устами к другим, кровавым. — Я тебя люблю... — тихий, нежный шёпот коснулся уха девушки. Это было последним, что прозвучало в этой зале. Это было тем, что записано в истории, как: героическое освобождение и великое горе.