Поздний вечер, переполненный автобус

      Поздний вечер. Переполненный автобус. Хёнджин держится за верхний поручень и мечтает прийти домой, обнять Кками и лечь спать.       — Извините, молодой человек.       Напротив него — такой же молодой человек, разве что парой-тройкой (быть может, пятёркой) лет старше, но ниже на полголовы, с очаровательными полными губами и выражением вселенской усталости, отпечатавшимся на лице и особенно глубоко в синяках под глазами.       — Можно поспать у Вас на плече?       Ответа не ждут.       — Спасибо, — и чужое усталое лицо упирается носом в плечо Хёнджина, пока тот наконец-то открывает рот. Не для того, чтобы ответить, а для того, чтобы с открытым ртом начать думать, что именно ответить, — взвесить все «за» и «против», смоделировать ситуацию, вывести позитивный и негативный исходы. Но всё это оказывается в особой степени бесполезно, потому что чужая тяжёлая голова уже лежит на плече.       В целом, Хёнджину ничего не мешает, и его ведь предупредили, а не просто рухнули в него лбом, так к чему тогда возмущаться? Вот он и не возмущается. Оглядывает человека: тёмные волосы успели засалиться, и на них остались хлопья сигаретного пепла; мягкая на вид ладонь с приятной глазу формой ногтей держится за боковой поручень, а на широком плече Хёнджин и сам бы не отказался поспать, но вместо этого только приобнимает. В автобусе качает, мало ли что.       Надо было, пока открывал рот, хоть спросить, на какой остановке разбудить.       Впрочем, едут они без эксцессов. Хёнджин придерживает чужие плечи, но и человек крепок в ногах — как будто держится за пол автобуса и только слегка покачивается, но не переступает и равновесие не теряет. Около него и самому Хёнджину стоять проще, опора вышла понадёжнее поручня, но есть и минус — тепло. В чужом тепле Хёнджина — тоже, вообще-то, уставшего — начинает смаривать до зевков (на время которых рот остаётся чудом закрытым) и желания опереться подбородком на чужую макушку. Да, влезая в чужое личное пространство, но в автобусной толкучке это пространство на какое-то время стало общим. И очень тёплым.       Автобус закладывает в крутой поворот, и Хёнджин чувствует чужую руку у себя на пояснице — тянет ближе и держится.       — А… Извините, — тихонько спрашивает, склонившись к уху и случайно задев то кончиком носа; мягкое.       В ответ ему что-то очень коротко бурчат в плечо.       — А на какой остановке разбудить?..       Ответа нет. Причём нет ощутимо долго, и Хёнджин думает переспросить, но мягкая ладонь — такая же, как на поручне, только вторая — приглаживает его по спине, прося успокоиться.       — Не надо. Я сам.       Ну, сам — так сам. До остановки Хёнджина ещё ехать и ехать, и он двигаться ближе к выходу не спешит, а подбородок на чужую макушку всё-таки кладёт. Не мягко и неудобно. Перекладывается щекой — уже лучше и приятнее. И можно было бы закрыть глаза и сделать вид, что спишь тоже, но что скажут люди?..       Хёнджин не может сдержать улыбку, представляя, как комично они оба смотрятся со стороны. Он бы и засмеялся, приглушённо прыснув, но из последних сил сдерживается и решает этого не делать. Глаза всё-таки закрывает и внимательнее слушает, когда в автобусе объявляют остановки.       Это не полноценный сон в мягкой кровати под тёплым одеялом, но уставшие глаза расслабляются хоть немного, а в голове спустя некоторое время становится по-вязкому пусто даже от мыслей о доме, ужине и Кками. Хёнджину неплохо и сейчас, и не только потому, что он устал и согласен даже на самый малый комфорт. А ещё его давно никто не обнимал, и ему приятно обняться хотя бы так — внезапно и неоднозначно, но совершенно точно тепло.       Это не сон, но получается немного отдохнуть.       Задорного женского голоса на одной из остановок не звучит, зато объявляет громким басом сам водитель — Хёнджину выходить через одну, и он просыпается, сонно моргает и едва не потягивается, но у него на плече всё ещё спят, а тревожить, если честно, не хочется. Тревожится сам, думая, что одну остановку они ещё постоят так, а потом он мягко разбудит, скажет, что ему выходить на следующей, возможно, снова «случайно» заденет кончиком носа мягкое ухо, вылезет из чужих рук и просочится сквозь толпу поближе к дверям. Дома ждут Кками, вкусный ужин и кровать.       — Извините, — «случайно» задеть ухо не получается, получается слишком уж очевидно в него впечататься, — мне на следующей выходить.       — Угу, — но не слабнут ни объятия, ни вес чужой головы на плече. Хёнджин решает всё-таки постоять так до своей остановки, а там, как бы ни было с его стороны невежливо, улизнуть, но…       На остановке его, когда автобус качается от торможения, чуть прихватывают за бок и едва ли не залезают рукой в карман, и этого Хёнджин простить не может даже мягким ладоням и приятной формы ногтям. Его вытаскивают из салона на улицу, нисколько не прощаются и уходят, слившись с толпой настолько, что захочешь — не увидишь. Хёнджин стирает сальный след со щеки и лезет поправить карман (в первую очередь, во вторую — проверить, не стащили ли из него ключи и проездной), но находит клочок бумаги, не слишком осторожно подсунутый в автобусной суматохе.       Клочок — записка. На ней — номер телефона, ник в мессенджере и подпись: «Я езжу с тобой на одних и тех же автобусах уже четвёртый месяц, и каждый раз у тебя такое страдальчески грустное лицо, что сердце прихватывает. Спасибо за сегодня, и позвони/напиши мне — я куплю тебе поесть и свожу в кино на выходных. Если хочешь».       Хёнджин улыбается, как придурок, пялясь на эту бумажку. А ещё хочет поесть, обнять Кками и… и в кино на выходных.