Не заслужил

Он не заслужил. И капли того, что имеет, не заслуживает. Тянь заслуживает колких фраз, вгрызшихся зубов и когтистых лап, что царапают шею в полутьме сна призраками прошлого и монстрами из-под кровати. Когда Тянь был маленьким, как и все дети, боялся тех обитателей темноты под кроватью. Теперь Тянь вырос. И, кажется, Тянь вобрал в себя всю ту тьму, сам тьмой, чёрной и беспросветной дырой стал, и вот. Теперь, как и все чёрные дыры, расщепляет все то, что к нему в лапы попадает. Теперь Тянь рушит то, что дорого, потому что не знает, как по-другому, потому что попросту с подобным не сталкивался, не имеет представления, как с ощущением сокровища на ладонях жить, и рушит. И ломает Рыжего. Ломал, — поправляет себя Тянь, пытаясь оправдаться. Попытаться отбелиться… выходит весьма-весьма скверно. Тяню хочется плюнуть себе в лицо. Он тянет его ближе к зеркалу, вжимается пальцами в мрамор раковины и тут же отстраняется. Едва ли плевок в себя — в зеркало — спасёт ситуацию, едва ли сможет оправдать и перекрыть все то, что Тянь сделал. (Как сильно он заплевал душу Рыжего) Челюсть сжимается сильнее, Тянь почти уверен, что слышит хруст, и следом выдыхает сдавленно сквозь сжатые зубы. Рыжий, гребаное Солнце в темной, беспросветной жизни Тяня, впервые за полтора дня уснул. Полтора самого уебского дня в жизни Тяня, и даже не по его вине, а это многого стоит, потому что Тянь тот ещё ублюдок и вряд ли может кому-то в уебанстве уступить, но блядь. Но белобрысой мрази он уступает в мразотности капитально, и это, в общем-то, должно радовать, — не такой уж ты и мудак, — только вот нихуя. Нихуя это не радует. Только вот Тянь сам был такой же мразью и Рыжего ломал. И Рыжего разбивал. И рушил-рушил-рушил. Тянь хочет плюнуть себе в лицо, потому что не заслуживает. Мягкого, тёплого и вдребезги разбитого, полного горечи и чего-то неясного, но какого-то до приятной боли ласкового, чего-то, что таится на самом дне ореховой радужки — не заслуживает. Тянь не заслуживает Шаня, едва ли когда-то сможет выслужиться. Тянь — ублюдок, это прописано одиннадцатой заповедью в Библии, что идёт после «не желай ничего, что у ближнего твоего» и звучит как: «не будь Тянем». Тянь всегда был той ещё мразью, что не прочь был поиграться чувствами Рыжего, вечно хмурого и от людей отстранённого, как на струнах новенькой купленной гитары. А теперь весьма материальная гитара лежит у Рыжего — у Шаня — дома, подаренная тем самым мудаком, что не прочь поиграть на струнах-нервах. Тянь оправдывает себя, что не знал, попросту не ведал, что в руках держит. Не понимал, насколько хрупкое у него в ладонях. Зато видел, насколько колючее, иглистое и резко-опасное на его пальцах, что покалывает так болезненно, но просяще. Вшитый образ хорошего мальчишки тут же разбился о хмурость Рыжего, стоило новую макушку в толпе заметить. И теперь Тянь, что для всех — идеальная картинка, отличный ученик и чудесный мальчишка, — жаждал выбить другое. Он видел, как ореховые глаза загораются ненавистью, и думал: нашёл. Это не всеобщее обожание, это ненависть. То, что Тянь, как он считает, сполна заслуживает. И Тянь пользуется, Тянь разбивает Рыжего раз за разом, чтобы снова и снова выбить раздражение, почувствовать льющуюся через край ореховых глаз ненависть. Ненависть лучше, чем ничего. Ненависть правдивее обожания. Тянь ее добивается. А потом вдруг обнаруживает, что не нужно. Что хочется почему-то другого, совсем неизведанного и непонятного, пугающего гораздо страшнее тех монстров под кроватью и той тьмы внутри, которой Тянь стал. И Тянь боится, не решается принять и прячется за привычной, уже изученной ненавистью. С ней легче работать. С ней не так страшно. Тянь прячется, как монстры под кроватью. Прячет что-то куда страшнее когтистых лап, желающих за ногу схватить и утащить за собой в черноту ночи, потому что Тянь прячет в себя поглубже что-то тёплое. Тянь прячется. За привычным достать-Рыжего. За избитым пристать-к-Рыжему. За нужным почувствовать-на-себе-Рыжего-даже-если-это-будет-удар-по-лицу. Тяню кажется, это единственный верный вариант. Тянь вдруг режется об осколки разбитого Шаня. И это он постарался. Это и его вина тоже. Не только белобрысого ублюдка, но и ещё ублюдка темноволосого. Того самого, что смотрит из зеркала глазками серыми и давно выцветшими, слишком рано обесцвеченными, в которых предгрозовое небо закатывается молнией–ненавистью. Эта ненависть сильнее той, что была в кофейных глазах Рыжего. Теперь монолитная. Разрушительная. Концентрированная. Тяню хочется плюнуть себе в лицо — он уверен, что выжжет ядом стекло зеркала. Не заслуживает мягкого взгляда. Не заслуживает гребаной просьбы ухо проколоть, сказанной то ли просто из чистого желания, то ли, в чем куда больше уверен сам Тянь, как признак собачьей верности. Шань просит проколоть себе ухо — отдаёт себя в руки Тяня. На-бери-пожалуйста-только-возьми. Шань не подозревает, что ладони Тяня в кислоте, не понимает, что отдаёт себя на верную и крайне жалкую смерть. Тянь рушит. Тяню от себя противно. Тяню больно за Шаня. За Шаня, что, вообще-то не какая-то безродная шавка, мечтающая кому-то принадлежать. Что в первую очередь сломанный хрусталь, обглоданный жизнью мальчишка, что слишком рано вырос. Не безродная псина. Не… Из Тяня всегда был плохой хозяин. Тянь никогда не мог собак удержать. Не мог защищать. И теперь. Тянь не успел, не смог защитить единственно ценное, не смог своей тьмой перекрыть свет Солнца, спрятать его от всех-всех-всех. Куда уж Тяню до всех-всех-всех. Тянь не смог свое Солнце спрятать даже от одной конкретной мрази. Вина вспарывает нутро, жаждет пригвоздить Тяня к позвоночнику, и тот сжимается всем телом в попытках боль унять. В попытках однозначно жалких, если кому-то очень интересно. Тянь привык быть идеальной картинкой, всеобщим любимчиком и таким же всеобщим достоянием школы как лучшего ученика. Только вот Тянь даже близко не дотягивает до «хорошего», не то что «лучшего». Тянь ублюдок. И ублюдок он лишь в тех глазах, в которых отчаянно ублюдком быть не хочет. Хотел когда-то — да. Теперь жалеет. Теперь Тянь бы предпочёл стереть след той мрази, коей являлся, предпочёл бы начать все заново, вернуться в прошлое и прокричать себе в уши так громко, чтобы до, вероятно, абсолютно глухого и явно слепого Тяня наконец, блядь, дошло, чтобы попросить себя Рыжего не ломать, не издеваться, не пытаться вывести на эмоции. Потому что теперь Тянь ублюдок, которым всегда хотел подсознательно быть, потому что: что угодно, лишь бы не вылизанный образ «хорошенького». Но ублюдок он лишь в глазах солнечных, рыжиной отдающих, и это до пиздеца больно. И до пиздеца страшно. Потому что Шань смотрит теперь на него взглядом разрушенным, но мягким — и Тянь ощущает, что не заслужил. Шань, может быть, и простил Тяня, только вот сам Тянь себя никогда не прощает. У идеальной картинки нет права на ошибку, и это — константа мира Тяня. У идеальной картинки, если быть совсем откровенным, нет никаких прав, кроме этой самой красочной, лишенной изъянов картинкой быть. Тяню так хотелось, так, блядь, мечталось выбиться из сжирающей клетки образа «хорошенького», и он выбрался. Ценой разрушенного Шаня. Разрушенного себя. До самого основания. По дощечкам разнесенного. У идеальной картинки нет права на ошибку. У Тяня нет права тоже. У Тяня был один шанс сберечь, он шанс проебал, и это не заслуживает прощения. Даже если Шань простил, даже если весь мир, Суд Божий, да кто, блядь, угодно простят, даже если его причислят к лику святых, Тянь все равно облегчения ни на йоту не почувствует. Потому что Тянь себя не прощает. Потому что не за слу жил. И теперь, наконец выйдя из чертовой ванны, Тянь возвращается в комнату к уснувшему Шаню, что свернулся, обхватывая цепкими пальцами край пухового одеяла так, будто держится за край чего-то важного, такого ценного и нужного, что, видя это, Тянь… Да в пизду Тяня, он и так слишком много и слишком долго лишь о себе одном думал. И Шань спит, поджимая ноги к груди, будто защищаясь, будто стараясь спрятаться, — Тянь не видит наверняка, но замечает по силуэту; Тянь не видит, но ощущает. Ощущает и то, как сердце при одном взгляде на уставшего, абсолютно надколотого и такого же абсолютно разрушенного Шаня вдруг заворачивается, сжимается болью ноющей, резонирующей во всем теле, и Тянь хмурит чёрные брови, чтобы не прохрипеть. Поджимает губы. С присвистом выдыхает. Поводком тянет туда, к Шаню, на свободное место рядом с, кажется, самым драгоценным и единственным во всей жизни, и тянет, на самом деле, куда больше удавкой, чем поводком, но это так — детали. Тянь вдруг осознает, что это он — верный пёс Рыжего. Что это он отдал себя в чужие руки — на, бери, мне ничего не нужно, только не уходи, пожалуйста. Только позволь мне быть рядом. Даже так. Даже всего лишь стоя в коридоре и наблюдая. Наблюдая за хмурым даже во сне лицом, что едва ли при Тяне расслабляется. Да, безусловно, оно мягче, чем раньше, особенно, учитывая, что раньше с хмурого лица фонила лишь безапелляционная ненависть. Однако Шань никогда не расслабляется до конца, и Тянь не знает, расслабится ли когда-то. Сможет ли когда-то Шань доверять ему, Тяню, настолько? Сможет ли Тянь доверие заслужить, а он готов. Готов выслуживать и доверие, и любовь, готов годами и тысячелетиями. Возможно, какая-то часть Шаня никогда не сможет в Тяня поверить, но Тянь не осуждает его за это. Попросту не может. Тянь едва ли доверяет себе сам. Тянь не может винить Шаня за то, что это он его самостоятельно своими покрытыми мраком кистями разрушил. Что сломал надвое, думая: игрушка. Оказалось стекло. И оно впивается Тяню в ладони — больно и страшно. Следуя каким-то инстинктам, он отбрасывает стеклышки. И тут же ловит. Разрушить дважды… Тянь не имеет на это ни малейшего права. И он ловит осколки дрожащими пальцами, сильнее вжимает их в кровоточащие ладони: пусть ему будет так больно, как разбитому Шаню. Пусть только он сможет чужую боль на себя забрать, ею пропитаться, лишь бы Шаню не было так больно. Лишь бы Шань мог и дальше светиться личным Солнцем, греющим куда эффективнее той херни в космосе. Спросите Тяня ещё раз: он заберёт всю боль, возложит чужое бремя на собственные плечи, потому что заслужил. Потому что хочет. Лишь бы Шаню не было больно. Только бы Шань его не сторонился. Только бы Шань еще верил во что-то. В человечность. В мир. В светило над головой. Хоть бы Шань верил в Тяня. Верил Тяню. И Тянь вдруг понимает. Может, жаждал вовсе не ненависти. Быть может, он так хотел любви.