И в следующей жизни

      Алексис до боли сжимает край рубахи, верёвка медальона трёт, впиваясь в шею, от чего потяни ещё и она задохнётся.       Мир остановился. Краски стёрлись. Сердце пропустило удар.       Его. больше. нет. Не существует.       Истерика бьёт ключом. Алексис рвёт на части, закричать бы, да не получается. Её ломает, выворачивая из стороны в сторону.       Знакомая, тёплая, родная.       Желанная.       Они затухали. Один за другим. В разброс, по одиночке да парами.       Искра за искрой.       Многие ушли, многие вернутся.       Но когда?       Всё возвращались.       Они были своими. Родными. Живыми.       Частичкой вечности в мимолётном грядущем, осколками прошлого, нитями настоящего.       Для возвратившихся не было чужих, да наших. Они утратили краски, потеряли ориентиры, родина далеко и пути назад потеряны, найти — сложно, только было ли куда возвращаться?       Сложный вопрос.       Заветное:       Как?       Раздирало глотки многих, жгло естество, оставляя на душах копыть и сырь прожитых веков.       Некоторые решили забыть о прошлом, растворившись в веренице будней.       Вот и жили, кто как прийдётся.       Для конца их жизненного цикла не были важны ни заслуги, ни опыт, ни знания, ни расцветка инсигнии.       Многие встречались на Земле. В маленьком-большом мире. Но и исчезали также бесследно. А потом начиналось всё заново. По новой.       И только одной среди них не было.       Алексис давится слезами, искра затухла, как огонёк свечи, истаяла, оплавив восковой корпус, опалила, обожгла, да оставила дыру в груди. Ушла в неизвестность.       Потерялась в мироздании.       Тогда кричала звезда. Яркая, жаркая, страстная. Светила, опаляя, жаром сверхновой. Она слышала, чувствовала, но и значения не предала. Думала показалась. А человеческое сердце ныло, как никогда, обливаясь кровавым слезами, кидалось на амбразуру из рёбер.       Смертоносная звезда. Громкая. Да стремительная. Шумная и красивая, опасная в своей стати и грации.       Алексис шевелит губами, перебирая эпитеты. Хочет кричать, да не получается. Слова исчезли, застряв в горле. Из-под ног уходит твердь орбитальной станции, потеряв какую-либо опору. Сердце ухает куда-то в пятки, руки опускаются, а сама скользит в низ по стеклу, да так будто летит в пропасть.       Крик звезды?       Нет. Тысячи звёзд. Старскрим — многолик, многогранен, прекрасен и ярок, словно ночное небо, сотканное из тысячи звёзд.       Такое же ослепляющее и такое же далёкое.       Неподдельное. Чистое и недосягаемое.       Алексис тянулась к нему. К живому.       Тёплому.       Тянется и впредь.       К мёртвому.       Она жаждет. Искра внутри трепещет, разливается. Так они называли души. Давно-давно, что не вспомнить. А потом пришли они, как из воздуха, и закрутилось все, завертелось.       Слишком родно, слишком дорого.       Алексис услышала, как он кричал. Там. В далёке. Сквозь галактики. Звезда далёкая, как целое небо. Прекрасное и недосягаемое. Протяни руку, вот он рядом, а замрёшь в касании… Не дотронешься. Слишком далеко. Высоко. Не сбыточно. Чем дольше была рядом, пять долгих лет, что пролетели мигом — не заметно. Тем сложнее было отпускать.       Вот она первая встреча. Яркая-яркая, а детали размылись от горьких слёз и съелись горечью.       Человеческая память странная вещь, непонятная, стирает всё опасное, вредоносное, сокрушающее. Чтоб не подкосилось, не сломалось, не надломилось. Оставляя только чувства и образы.       А теперь и нет уже: ни его, ни чувств, ни Их... А перед глазами: только алый корпус грудной пластины и белые щитки, да глаза, будто золото. Холодное, обжигающе, а как горели! Душа плавилась, замирала и сердце пускалось в пляс, как в припадке.       Сор и примирения, веселья и радости, взаимодействия. Оба раненые чужим безмолвием и непониманием. Шли к друг другу — тянулись.       Её не понимали, перестраивали, воспитывали на свой лад. А Александре всё одно, что о стену плазма. Неволя и есть неволя. Огонь в груди горел, рвался из очага от стороны в стороны, а куда? — не находил места.       Ему рассуждения о смысле вечности, ей покой от скоротечности бытия. Век человека не долог, у трансформера же длинён, до казалось бы, безобразия. Кем он только побывать не успел. И родной мир защитить, и галактику облететь вдоль и поперёк, изучать миры, налаживать контакты и обрывать их, так же болезненно…              Привязаться легко, отпустить — тяжко.       Привязанности не было.       Только избегали, как огня на поражение. Да толку, если избежать нельзя, когда коснуться так хочется. Вот и держались, каждый своими мотивами.       Хорошо ли было? Возможно. Легко? Нет. Счастливо? Горько.       Всякий раз по разному.       Смотрели на них люди и автоботы и диву давались. Как к врагу можно льнуть так трепетно. Александра и на разговорах была, почти семейных, друзьями выстраиваемых, да без толку. Если она всеяла в голову, значит быть этому. Не отвадить. Да и сикер против не был, оставаясь в состоянии полного раздрая и разрыва шаблона, что бывает так. По другому. Что к ним могут относится ни как к расходному материалу, а как товарищу. Что Праймы бывают участливо-понимающими. Те, из-за существования которых и началась вся эта гражданская канитель стирающая системы и опустошающая миры.       Защищали ли автоботы? Нет.       Оборонялись, баррикадировались и втягивали окружающих, навязывая инсигнии? Да.       Один из ярких примеров маячил перед оптикой и улыбался. Наивно, сверкая горящими глазами, в которых тонули черти. Дарили внимание. Неподдельное, честное.       — А ты как считаешь?       Хотелось верить, наблюдая за несмышлёнышем. Как та хмурилась, ломала бровь и грызла ноготь, тяжело вздыхая и уходила. Возвращаясь.       — Вычислению не подлежит, - глоса казалась до непривычного механической, разрезая пространство, звёнящей сталью. Где-то в искре поселилось сомнение, из огороженного кострища разгораясь в пожарище, оставляя за собой пепелище из недосказанных слов.       Освобождали ли дисептиконы, шли вперёд, отпуская обиды? Нет.       Скорее тех становилось больше, недомолвки росли пропорционально гневу. Любовь к миру и красоте его стёрлась, забылась, заменившись чрезвычайным протоколами. Война не щадила — калечила, хоть и двигала вперёд оставляя за спиной руины родного дома.       Алексис устало прижимает тяжёлый кусок изумруда к груди. Внутри что-то ворочается, меняется.       Его подарок, из-под его пальцев-манипуляторов вышедший. Слишком громоздкий, но аккуратно отшлифованный и гранённый. С невероятной точностью, без погрешностей. Свойственно всем трансформерам.       Алексис мнётся, тяжело дыша. Зелёные, как молодая трава, радужки вспыхивают потусторонним светом.       Старскрим.       Вот что её интересовало, вот кто въелся в её душу так прочно, так крепко, что за место слёз осталась алая ржавчина.       Одно имя и столько боли...       А потом, не было ни слёз, ни боли, только мука. Долгая, томящая.       Алексис ждала. На пирсе, в поле, на выступе обрыва, скал, где угодно. Слух ласкал бьющийся прибой, звон колокола. Светили звёзды, немые и бесстрастные к воспоминаниям.       Они помнили сотворение мира, глядели сверху вниз, видели и смерть, и рождение — вечную пляску красок и огней, блуждающий в космосе. И где-то быть может, среди них, была та самая.       Алексис с теплотой, нежностью вспоминает о том, о прошлом.       Там был и привет из него. Был и знакомый истребитель в алых тонах с белым фейсплейтом.