И в следующей жизни

      Стоит закрыть глаза — всё вокруг меркнет, мир тускнеет, рассыпаясь тысячью огней и соцветий, тянешься к ним, чувствуешь.       Далеко и на расстоянии.       Тысячи голосов, сотни криков, десятки жизней животворящим шёпотом оседают где-то в сознании, мешаются, оседая информационным шумом говорящих в одно горло телевышек. А по затылку — табун мурашек, — цок-цок-цок, — аки кони скачут, отбивая гулкий топот ледяными копытами.       Холодок гуляет по коже, сердце сжимает в тиски рукой прохладной, костлявой.       Один удар и то в миг ухает куда-то в желудок, боязно застревая там, в низу, опасливо возвращаясь обратно, продолжив заходится в грудной клетке.       Глаза их яркие — потусторонние. Пугают в темноте множества лиц, затмевая всё вокруг. Людей, птиц, жизнь... Ей не слышен ни гвалт человеческих голосов, ни гул двигателей машин.       Протяни руку, протяни, задень пальцами, коснись — рассыпятся, истают. Будто не было.       Пустота укрывает пеленою из мутных красок с яркими просветами перед глазами картинами прошлого. От них одно название, почти ничего не понятно.       И это мягко сказанно.       В ушах стоит стук собственного сердца, а в глазах замирает чужой взгляд.       Походка. Естество. Жесты.       Всего миг. Ровно секунда и всё пропадает.       Нет тебе ни ярких фиолетовых глаз, как два инкрустированных подсвечника, ни объяснений. Мир обратно уходит в движение, лёгкий кивок смазанного лица и Алексис уже с силой тащит Создательница к машине.       Мгла постепенно застилает взор пеленою из мутных красок, прошитой гарью и раскатами громоподобных шагов, гулких, оседающих на поверхности пыльным крошевом, будто после удара молний о Землю.       Плазма не пахнет. Не пахнет и разъедаемая искра, опалённые провода, — нервные окончания, — мгновение и перед глазами её осоловелые карие, пойманы в зеркало заднего вида.       Второй Создатель…       Алексис смаргивает подступившие к глазам слёзы, в голове гудит, будто колокол во время службы, — Закусывает губы почти до крови.       Какие ещё «Создатели»? К чёрту навязанные термины.       Технически — да, по факту — Мама и Папа.       Дани и Опи…       Её собственные.       Так привычнее, так приятнее, так теплее.       Алексис до боли закусывает губу, силясь не прокусить, не покалечить. Себя. Где-то там на периферии ей жгёт камеру искры и плавятся микросхемы.       Взгляд на руки и те до непозволительного мягкие, хрупкие. Надави манипулятором — раздавишь.       В разуме цветастая каша: вот она на мягком сидении, а вот стоит на репульсионном погрузчике. Где-то рядом что-то яркое, прозрачное. Свет далеких звёзд танцует в силуэтах хрустального города. Незабываемое зрелище.

***

      Алексис чувствует. Касается металла кончиками пальцев. Мех проводящий время лёжкой в поле как нельзя реален. Тёплый.       Настоящий.       Сердце тоскливо сжимается. Все что ей казалось бы снилось, оказалось правдой. Былью.       Не вывертом подсознания.       Война была на самом деле.       Она была и Алексис помнила. Вспоминала. Каждую ночь. Не всё — урывками. Кусочками, пазлами, складывая те в единую картину и не очень. Что-то додумывала, о чём-то рассуждала и к утру забывала.       Кем она была? Не важно. Главное было и все.       Своё-чужоё имя вертится на языке, а произнести… Губы дрожат.       Одно слово.       Слипстрим…       И прошлое врезается в настоящее, расцветает, медленно распуская бутон, развивается соцветие, вытесняется настоящее. Возвращается привкус чего-то далёкого. Почти забытого.       Только картины, размытые, старые будто сама вечность, плыли перед глазами, запах палёного метала, обугленного корпуса стоял в горле. Мутило.       Искра внутри бередится ярко, тоскливо смахивает с соцветия пылинки и едкую копоть. Если бы не физиология и не сжимающийся моторчик-мышца, она бы верила более искренне.       Она сходит с ума и это реальность. Суровая и настоящая.       Она чувствует себя устало, прислоняясь к едва вздымающимся пластинам, крылу сикера. Кабы дыхание, на деле системы вентиляции и охлаждения.       Так необычно…       Стоило только оказаться рядом и она уже окунается в старое-новое с головой. Родные-чужие понятия физиологии и анатомии режут слух, вызывают ступор и несуществующие шестерёнки в черепной коробке начинают свой ход.       Алексис понимает принцип, для неё всё легко и просто, но когда сегодня ты человек, а вчера… Прищуренный взгляд неуверенно мажет по цветастой ищейке с крыльями истребителя — вот это… Вся привычка летит к Мегатрону на рога и вертится, вертится, пока не шмякнется о земь со звоном, припечатывая тяжестью осознания тем, что всё могло быть по другому.       Иначе.       Алексис закрывает глаза, жмурится, подставляя лицо яркому Солнцу. И отчаянно не желает думать об этом «иначе».       Иначе бы не было этого.       Старскрима, Её, миниконов, людей. Этого теплого Солнца, этого поля и травы щекочущей пятки. Всего того, что когда-то произошло и будет.       Крыло у Скрима тёплое, нагретое системой жизнеобеспечения и солнца. Но такое родное, до одури.       Алексис впервые за это время чувствует себя живой и не одинокой. Эгоистично, но она хочет растянуть момент на долгие годы. Сейчас не важны не затяжная война, ни далёкий Кибертрон, ни глупые проблемы, которые настигают всякий раз, стоит о них вспомнить. Не важно ничего. Только чувство тепла, мира и яркого Солнца.